Э. Д. Уайт — реформатор высшего образования и посланник США в России

А. И. Кубышкин, И. И. Курилла

Кубышкин Александр Иванович — доктор исторических наук, профессор кафедры американских исследований. Санкт-Петербургский государственный университет.
Курилла Иван Иванович — доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой международных отношений и зарубежного регионоведения. Волгоградский государственный университет.

Имя Эндрю Диксона Уайта (1832–1918) неразрывно связано с историей становления и развития высшего образования в США во второй половине XIX в. и стоит в одном ряду с такими известными создателями национальной модели американского университета как основатель университета Дж. Гопкинса в Балтиморе Д. Гилман и реформатор Гарвардского университета и его многолетний президент Ч. Эллиот. Что касается Э. Д. Уайта, то он был к тому же известным историком и публицистом, а также весьма квалифицированным дипломатом, с успехом выполнявшим свою миссию в Германии и России.

В отечественной литературе фрагментарно освещены основные этапы жизни и деятельности Э. Д. Уайта. Здесь прежде всего следует указать на обстоятельный очерк С. М. Аскольдовой, опубликованный в «Американском ежегоднике» три десятилетия назад, работы петербургских историков В. В. Носкова и В. Н. Плешкова, а также недавно опубликованное исследование В. И. Журавлевой[1].

В американской же литературе практически ни одна работа по истории высшего образования не обходится без упоминания имени Уайта. Наиболее исчерпывающей является биография Э. Д. Уайта, написанная Г. Альтшуллером и изданная в 1979 г. издательством Корнеллского университета, создателем и первым руководителем которого был Э. Д. Уайт[2].

Ценным источником является автобиография самого Уайта, опубликованная в 1905 г. и содержащая ценные сведения о жизненном пути этого незаурядного человека[3]. К сожалению, эта книга, представляющая значительный интерес для всех, кто интересуется политической и интеллектуальной историей США, целиком до сих пор не переведена на русский язык.

В данном очерке мы попытаемся очертить основные этапы деятельности Уайта как реформатора высшей школы в США и дипломатического представителя своей страны в России, оставив за скобками подробный анализ его исторических и философских взглядов, как и его работу посланником в Германии, предшествовавшую назначению в С.-Петербург.

Эндрю Диксон Уайт родился 7 ноября 1832 г. в небольшом городке Гомер, штат Нью-Йорк. Его мать Клара Диксон была домохозяйкой, а отец Горацио Уайт — сначала преуспевающим механиком, а затем владельцем успешного банка в Сиракузах, штат Нью-Йорк. Семья жила в полном достатке, и Уайт вспоминал, что они с братом имели довольно беспечное детство.

В 1849 г. по настоянию отца Эндрю поступил в колледж Женевы (сейчас это колледж Говарда и Уильяма Смитов) — небольшое учебное заведение, находившееся, как и многие колледжи в штате Нью-Йорк, под контролем епископальной церкви. Юный Уайт не был удовлетворен схоластической обстановкой, царившей в колледже, и помышлял об учебе в каком-то из больших университетов Новой Англии. С этого момента его неприязнь к господству религиозных сект в американском высшем образовании становится постоянной и выливается в упорную многолетнюю борьбу за секуляризацию университетской жизни. В 1850 г. Уайт бросил колледж и после долгих споров с отцом убедил его в необходимости своего перевода в Йельский университет.

Там Э. Д. Уайт познакомился с Дэниэлом Гилманом, ставшим его другом и соратником на многие годы. Оба молодых человека вступили в ряды тайного студенческого общества «Череп и кости» — старейшего в университетах США. Учился Уайт хорошо и отличался общественной активностью. Он редактировал студенческую газету, выступал, тренируясь в риторике, с публичным и речами и докладами, получал призы за написанные эссе по различным темам. Один из его докладов на тему «Дипломатическая история нового времени» (о нем речь пойдет ниже) удостоился престижной университетской премии и денежного вознаграждения в 100 долл. Большое влияние на формирование личности студента, по словам самого Уайта, оказал профессор риторики Н. Портер, ставший позднее президентом Йеля. Не чурался Эндрю и спорта. Так, он принял активное участие в традиционной регате Йель — Гарвард в 1852 г.

Но и в Йеле, уже тогда одном из лучших университетов США, чувствовалось влияние религиозного сектантства и обскурантизма, о чем с горечью Уайт писал в своей автобиографии Он отмечал как крайне отрицательный тот факт, что большинство колледжей и университетов возглавлялись исключительно священниками, в том числе и Виргинский университет, созданный Т. Джефферсоном и задуманный им как обитель свободомыслия. Возможно поэтому Уайт прервал занятия в Йеле и отправился за границу. В 1853–1854 гг. он слушал лекции в Сорбонне, Коллеж де Франс, а также в Берлинском университете — одном из образцов новаторской модели «гумбольдтовского университета».

В 1853 г. Эндрю Диксон Уайт получил назначение на должность атташе американской миссии в России. Как он сам вспоминал полвека спустя, «молодые люди с достаточными средствами, обычно выпускники ведущих университетов, помогали посланнику, совершенно без затрат со стороны правительства, их единственным вознаграждением была возможность посмотреть жизнь и работу учреждений той страны, где был аккредитован посланник». В обязанности Уайта входила помощь руководителю американской миссии в С.-Петербурге бывшему губернатору Коннектикута Томасу Сеймуру в сборе информации и ведении переписки; он фактически стал дополнительным секретарем и переводчиком посольства[4].

Любопытно, что присоединиться к миссии в Россию уговорил Уайта (и рекомендовал его Сеймуру) окончивший Йель годом раньше Дэниел Гилман, сам получивший приглашение от нового посланника. Оба молодых человека покинут Россию летом 1855 г. а в последующем оба войдут в историю как реформаторы американского высшего образования[5].

Помимо посланника и двух бывших студентов Йеля, в состав посольства входили секретарь Огастас Ирвинг (Erving) и атташе полковник Ричард Холдемэн (Haldeman). Через несколько лет на обратном пути в США Ирвинг вместе с семьей оказался на судне, которое пропало без вести в Атлантике.

Интерес Эндрю Уайта к дипломатии проявился еще в годы учебы в Йеле. Как уже упоминалось, он получил университетский приз за лучшую публичную речь. Темой выступления была «Дипломатическая история Нового времени», и Уайт изложил в ней довольно революционный подход к мировой политике. В то время как европейцы, утверждал студент, строили свою внешнюю политику, исходя из страха перед сменой власти или распространением анархии, американские дипломаты руководствовались благородными мотивами: стремлением к национальному величию (которое привело Соединенные Штаты к аннексии Луизианы и Флориды). Это стремление оправдано тем, что расширение США означает увеличение территории, на которой господствуют республиканские принципы[6]. Чтобы понять, почему такие принципы появились в речи студента Йеля в середине XIX в., и почему они показались достойными главного приза, надо вспомнить, что речь Уайта прозвучала в разгар кризиса Венской системы международных отношений, связанный с серией европейских революций 1848–1849 гг. и начавшейся чуть позднее Крымской войной. Именно в начале 1850-х гг. в Соединенных Штатах появились активные политики (многие из которых оказались близки к организации «Молодая Америка», но эта группа не исчерпывала сторонников нового подхода), стремившиеся изменить сами принципы международного взаимодействия; они считали правильной стратегией расширение территориальной экспансии США, подрыв оснований легитимизма, и прямое взаимодействие с народами европейских стран[7]. Эта группа не смогла взять в свои руки управление внешней политикой США, но многие сторонники такого подхода получили при президенте Ф. Пирсе назначения на дипломатические и консульские посты в Европе. Когда в 1854 г. американский консул в Лондоне Дж. Н. Сандерс организовал обед для революционеров-эмигрантов, один из его гостей Александр Герцен справедливо увидел за идеей «дать дипломатический обед врагам всех существующих правительств» убеждение американцев, что они посылают послов «не к царям, а к народам»[8]. В отличие от более консервативных представлений о международных отношениях, которых придерживалось старшее поколение американских политиков, и в рамках которых Россия представлялась дружественной Соединенным Штатам державой, молодые «революционеры» считали Российскую империю главным гарантом легитимизма и существующего порядка, сдерживавшим распространение республиканских принципов; а значит, объективным противником американской республики. Уайт, таким образом, в своей речи солидаризовался с этой — популярной среди многих молодых американцев — точкой зрения. В 1853 г. он отправлялся, в соответствии со сформировавшимися у него убеждениями, в государство, представлявшее собой антипод американским ценностям и гаранта той системы мирового порядка, которую необходимо было разрушить.

В декабре 1853 г. Уайт отправился в Англию, где провел несколько недель в ожидании посланника Т. Сеймура. В это время Уайт познакомился с несколькими интересными людьми, среди которых он сам выделил Джеймса Бьюкенена, занимавшего в тот период пост американского посланника в Великобритании. «Он был одним из двух-трех лучших рассказчиков, кого я когда-либо знал. <...> Я вспоминаю рассказы м-ра Бьюкенена о дуэлях, свидетелем которых он был в течение его долгой общественной жизни, как одни из самых интересных историй, когда-либо слышанных о любом предмете»[9]. Через несколько недель, в феврале 1854 г., Бьюкенен будет одним из гостей на упомянутом «обеде революционеров»; не исключено, что задумка такого собрания обсуждалась и с молодым американцем, направлявшимся в Россию.

Дождавшись Сеймура и проследовав с ним в Париж, Уайт задержался во французской столице почти на год, изучая историю, французский язык и другие предметы. В октябре 1854 г., в разгар Крымской войны, Уайт, наконец, отправился в С.-Петербург. К его «идейному» предубеждению против России, за это время добавилось влияние английских и французских газет, не жалевших черной краски для изображения противника.

В своих мемуарах Уайт вспоминал о посещении С.-Петербурга Сэмюелем Кольтом, пытавшемся продать свое стрелковое оружие российскому правительству[10]. В этом рассказе сквозит удивление изобретательностью русских, сочетавшейся с отсутствием предприимчивости: Кольт увидел сложные механизмы, созданные еще при Петре І, и выставлявшиеся на протяжении более столетия как музейные экспонаты, в то время как в США они принесли бы автору целое состояние.

Однако в целом российская действительность представилась молодому американцу в самом дурном свете. Он описывал подавляющую всякую инициативу бюрократию, неэффективность и коррупцию государственной машины. Наверняка, эта характеристика вполне подходила к России первой половины 1850-х гг. Надо отметить, что время, проведенное Уайтом в России, пришлось на последние годы так называемого «мрачного семилетия» (1848–1855), — окончание правления Николая I, когда в стране установилась самая тяжелая политическая и социальная атмосфера. Пытаясь объяснить поддержку России Соединенными Штатами в Крымской войне (сам Уайт России в войне не сочувствовал, и считал, что поражение могло бы встряхнуть Российское государство и апатичное русское крестьянство), американский дипломат утверждал, что ключевую роль в этой поддержке играли выходцы с рабовладельческого Юга: «Весьма значительная часть общества в Соединенных Штатах склонилась на сторону России и пыталась помочь ей тайно, а иногда и открыто. Эти чувства были наиболее сильными в наших южных штатах и среди тех, кто симпатизировал рабству в наших северных штатах». Главным представителем этих сил в С.-Петербурге был доктор Коттмэн из Нового Орлеана[11], а главными причинами поддержки являлись «старая нелюбовь к Великобритании и идея сторонников рабовладения, будто бы существовала связь между их частью нашей страны и Россией, вызванная тем фактом, что Американская республика благословлена рабством, а Российская империя наслаждалась преимуществами крепостного права». Эти чувства, утверждал далее Уайт, могли бы быть совсем другими, знай эти сторонники России, что в тот самый момент наследник трона Александр планировал отменить крепостное право по всей империи; «но до поры до времени, их восхищение Россией не знало границ, и они даже убеждали ведущих русских, что нетрудно будет склонить Америку к помощи России оружием, людьми и каперами»[12].

Уайт в дальнейшем высоко оценивал деятельность Сеймура в годы Крымской войны, считая, что его работа способствовала поддержке Россией федерального правительства в годы Гражданской войны, «когда нам это было особенно необходимо». Эта позиция России, с точки зрения Уайта, «вероятно, помогла странам Западной Европы удержаться от признания Южной Конфедерации». Добрые отношения, сложившиеся в период посольства Сеймура, сыграли, по мнению Уайта, свою роль и в продаже Аляски Соединенным Штатам[13].

Сам же Уайт весьма критически относился к российской действительности. По дороге домой в 1855 г. он подробно написал матери и другу о своей оценке России, стремясь дистанцироваться от американских русофилов:

Я признателен за доброе отношение ко мне в России и признаюсь, что некоторые черты народа мне нравятся. Но эта нация последняя из заслуживающих нашей любви или нашего союза. Вся система управления там — самая варварская в мире. На земле нет другого такого примера изысканного общества настолько выродившегося, народа так подавленного, официальной системы такой беспринципной. В С.-Петербурге лицемерие, в Москве идолопоклонство, и коррупция повсеместно. За что нам их любить? В своей душе они презирают нас. Все их идеи прямо противоположны нашим. <...> Я надеюсь, что мои друзья не заключили из моих писем, что я стал фанатичным поклонником России[14].

Последняя фраза говорит о том, что цитируемое письмо отличалось от предшествовавших резкостью оценок.

Таким образом, приехав в Россию с предубеждением, как в страну, главные принципы общественного устройства которой противоположны американским, Уайт увидел в империи времен «мрачного семилетия» подтверждение своим взглядам. В тот момент такая критическая точка зрения еще не доминировала в США, однако постепенно она завоевывала в стране все больше сторонников, и рост влияния Уайта совпадал с этой траекторией менявшегося отношения американцев к Российской империи.

По возвращении на родину Уайт восстановился в списке студентов Йеля и в том же 1856 г. получил степень магистра истории. Вскоре он был приглашен прочесть лекцию в своей альма-матер. Это было, по воспоминаниям Уайта, время расцвета публичных лекций, и он особенно был горд тем, что его предшественником в роли лектора являлся знаменитый Теодор Паркер, а следующим стал Ральф Уолдо Эмерсон. В качестве материала для выступления Уайт выбрал свой российский опыт, озаглавив лекцию «Цивилизация в России».

В автобиографии Уайт так вспоминал о своем выступлении: «В этой лекции я не упоминал об американском рабстве, но <...> набросал широкими мазками, последствия крепостной системы, — последствия не только для крепостных, но и для их владельцев, и для общего состояния империи. Я описал ее достаточно черным цветом, как она и заслуживала, и, хотя ни слова не было сказано об американских делах, каждый думающий человек должен был почувствовать, что это было сильнейшим обвинением против нашей собственной системы рабства, какое было в моих силах сделать». В ответ на обвинения соратников-аболиционистов в том, что Уайт не использовал удобный повод, чтобы снова обрушиться на главное зло американского общества, он объяснил, что ему «было бы легче атаковать рабство — и таким образом немедленно закрыть умы и сердца подавляющего большинства аудитории. Но я понимал тогда, как и всегда в последующем, что первой и важнейшей задачей является побудить людей к размышлениям, и дать им открыть и или подумать, что они открыли истину самостоятельно»[15].

Лекция Уайта привлекла внимание, и он повторил ее в нескольких колледжах и университетах, а также в городах западной части штата Нью-Йорк, Мичигана и Огайо. После отмены крепостного права в России отредактированный и дополненный вариант этой речи был опубликован в «Atlantic Monthly»[16].

В заключение статьи Уайт выразил надежду на то, что крестьянская община станет зародышем демократического развития России (эту мысль он обсуждал в 1856 г. с Теодором Паркером, который, в свою очередь, заимствовал ее у русского эмигранта Адама Гуровского)[17]. «С точки зрения американского мыслителя, большие надежды для России вызывает патриархальная демократическая система, — распространение начального политического образования в массах. Лидеры деревень и общин избираются; собрания крестьян решают вопросы передела земли и налогообложения; там проводятся дискуссии; проводится подсчет голосов; и хотя право царя и дворян считается выше прав народа, все-же такая грубая демократическая учеба сохраняет в народе искры мужества и яркость свободной мысли». Как и многие американцы того периода, Уайт был полон надежд на царя-реформатора Александра II, слова и действия которого позволяли Уайту «надеяться, что пройдет немного лет, и Россия станет конституционной монархией». Такое развитие событий превратило бы Россию в державу, «перед которой все другие европейские державы станут пигмеями»[18].

Осенью 1857 г. Уайт начал работу в качестве профессора истории и английской литературы в Университете Мичигана. В Анн Арборе Уайт близко познакомился с выдающимся педагогом, президентом этого Университета (1852–1863) Генри Филиппом Теппеном. При всей нелюбви к носителям сана (Теппен был пресвитерианским священником) Уайт считал его «человеком выдающегося ума и ораторских способностей, с прирожденными данными руководителя»[19]. Г. Ф. Теппен был убежденным сторонником демократической реформы высшего образования в США, автором одного из первых фундаментальных исследований этой проблемы — книги «Университетское образование», опубликованной в 1850 г. Отставка Уайта с профессорской позиции в Университете Мичигана во многом была связана с отставкой Теппена с поста президента Университета под давлением консервативно-религиозных кругов. Позднее Э. Д. Уайт реализовал многие идеи Теппена в своей деятельности в качестве президента Корнеллского университета.

Время от времени Уайт прерывал свою преподавательскую деятельность и переключался на дипломатию. Так, в 1863–1865 гг. в разгар Гражданской войны в США он, уже в качестве члена сената легислатуры штата Нью-Йорк, совершил путешествие по Европе, где выступал с речами в защиту Союза и предостерегал европейцев от сотрудничества с Конфедерацией.

В 1862 г. в США был принят Закон Моррила (Morril Act), предусматривавший выделение земельных участков для создания так называемых земельных колледжей и университетов (Land grant college). Это был большой успех сторонников превращения высшего образования в стране в более доступную демократическую систему практического обучения и развертывания научных исследований. Полемика по поводу форм, масштабов и содержания реформ велась в американском обществе на протяжении почти полстолетия.

В качестве председателя сенатской комиссии Э. Уайт познакомился и быстро сошелся во взглядах на характер образования с другим членом сената предпринимателем и меценатом Эзрой Корнеллом (1807–1874). Личность последнего была довольно типичной для новой генерации американских промышленников, формировавшейся во второй половине XIX в. Обладавший минимальным образованием выходец из небогатой семьи гончара Э. Корнелл неоднократно разорялся и вновь воссоздавал свое состояние и обладал неудержимым влечением к науке и изобретательству. Так, он активно участвовал в разработке и внедрении телеграфа С. Морзе и Х. Сибли.

Энергия и настойчивость двух сенаторов принесла свои плоды. Уайт добился концентрации финансовых средств, а Корнелл передал свой участок земли, присовокупив его к земельному гранту в 300 акров и дополнительно выделил на создание нового университета громадную по тем временам сумму в 500 тыс. долл. Он настоял на внедрении практического образования в устав университета, главным образом механики, архитектуры, сельскохозяйственных наук и ветеринарии. Уайт в свою очередь предложил обширную программу гуманитарных и социальных наук. Концепция нового университета, названного в честь его основного спонсора, была сформулирована Уайтом в знаменитых «9 пунктах» его инаугурационной речи 1867 г.[20]

В основе концепции нового университета лежало стремление создать демократическую систему широкого университетского общего и профессионального образования, сочетавшую свободный выбор студентами предлагаемых дисциплин с высокой требовательностью и практической направленностью учебных предметов. Уставом Корнеллского университета предусматривалось совместное обучение мужчин и женщин — едва ли не впервые в американской университетской практике к преподаванию привлекались ведущие ученые страны прогрессивных взглядов — Ж. Агасси, Дж. Кертис, У. Рассел. В этом Университете была создана система колледжей, а деканом колледжа истории и политических наук стал сам Э. Д. Уайт. В нем впервые в США начали готовить профессиональных историков. Что касается практической направленности образования, то программа подготовки специалистов в области промышленности (industrial arts) была поддержана самим сенатором Дж. Моррилом — автором известного Закона.

Американские университеты того времени были небольшими — количество студентов в самых знаменитых редко превышало 1,5 тыс. человек. В университет или колледж часто поступали молодые люди в возрасте 12–13 лет после пяти-шести лет школьного обучения. Система полных школ с предуниверситетским циклом (high school) еще не была распространена. Прием первокурсников чаще всего ограничивался 50-ю человеками. В Корнелл же конкурс, несмотря на строгие требования, был огромным. В первый же год было принято 418 юношей и девушек[21].

Модель широкого общего образования, предложенная Э. Д. Уайтом, была подхвачена многими университетами, создававшимися на основе Закона Моррила в Огайо, Пенсильвании, Висконсине, Мичигане и Калифорнии. Авторитет Уайта как президента одного из лучших университетов был весьма высок. Уже в 1891 Л. и Д. Стэнфорды, замыслившие организовать новый университет в Калифорнии, предложили Уайту возглавить это учебное заведение. Уайт отказался и предложил кандидатуру Д. С. Джордана — своего бывшего студента в Корнелле.

Справедливости ради отметим, что параллельно с созданием модели Корнелла развивалась и модель создания профессионального образования, тесно связанного с научно-исследовательской практикой, предложенная другом Уайта Д. Гилманом и воплощенная в образовании Университета Джонса Гопкинса, готовившего исключительно аспирантов и создавшего сеть научных лабораторий. Хотя первая докторская степень (PhD) была вручена в 1861 г. в Йеле, именно Университет Джонса Гопкинса предложил программу подготовки кадров высшей квалификации, основанную на опыте лучших немецких университетов. Сочетание этих двух моделей серьезно изменило характер обучения в большинстве высших учебных заведений США и привело к созданию на рубеже веков национальной модели американского университета. Э. Д. Уайт внес заметный вклад в этот процесс.

В 1879–1881 гг. Уайт представлял Соединенные Штаты в Германии, а в 1884–1886 гг. стал первым президентом только что созданной Американской исторической ассоциации (АИА), однако пост президента Корнелла сохранялся за Уайтом до 1885 г.

В 1892 г. президент Бенджамин Гаррисон назначил Эндрю Диксона Уайта послом США в России; он оставался на этом посту до 1894 г.[22]

По дороге в Россию, в Лондоне Уайт беседовал с Ротшильдом о судьбе российских евреев. Ротшильд отозвался об убитом императоре Александре II как о «добром и справедливом», тогда как Александра III оценил как «незнакомого с серьезностью проблем» и «находящегося под контролем церкви»[23]. На тему преследований русских евреев говорил с Уайтом и Джулиан Голдшмидт. Эта тема и вопрос эмиграции евреев из России в США были в тот период одними из самых «горячих»[24].

Много информации о России почерпнул новый посланник из своей парижской беседы с виконтом де Вогом (Vicomte de Vogue), женатом на русской, урожденной Анненковой, родственнице супруги российского посланника в Вашингтоне Струве, который и снабдил Уайта рекомендательным письмом к Вогу. В Берлине он разговаривал с российским дипломатом графом Шуваловым, соглашаясь с тем, что в вопросе о Беринговом море интересы России и США совпадают[25].

Итак, 4 ноября 1892 г., спустя 37 лет после первой поездки, Уайт вернулся в С.-Петербург. Его мнение о стране, сформированное еще в середине века, осталось неизменным: эта страна противоположна Соединенным Штатам по своему устройству и основным принципам. Ирония судьбы заключалась в том, что американец вновь прибыл в империю в годы реакции и контрреформ, проводившихся Александром III. Сам период Великих реформ Уайт пропустил, и это, очевидно, сказалось на его представлении о России как стране не способной к модернизации.

Железнодорожная система за эти годы заметно разрослась, однако Уайт не преминул отметить, что она особенно отчетливо демонстрирует, как «вся атмосфера в стране, кажется, парализует энергию». В единственном ежедневном экспрессе С.-Петербург — Берлин Уайт никогда не видел более тридцати пассажиров, следующих от одной столицы до другой. «Когда сопоставишь это с фактом, что эта дорога — главная артерия, связывающая сто двадцать миллионов человек на одном конце с двумястами миллионами на другом, это кажется удивительным; еще более удивительно, когда подумаешь, что в Соединенных Штатах, с населением всего в восемьдесят миллионов, через континент проложены несколько линий, и по каждой ходят большие поезда-экспрессы по несколько раз в день»[26]. В дальнейшем Уайт очень высоко оценил строительство Транссибирской магистрали, начало которого пришлось на время его службы в С.-Петербурге.

Уайту пришлось иметь дело с императором Александром III. Американец охарактеризовал царя как «определенно сильный характер, он в очень несчастливых ограничениях — прямой, преданный своей семье, с сильным чувством долга по отношению к своему народу и своей ответственности перед Всемогущим». Оправдывая царя, Уайт писал, «что убийство отца бросило того [Александра III. — А. К., И. К.] в руки реакционеров». Американский посол вспоминал собственные мысли при встрече с Александром III: «Ты честен, искренен, с глубоким чувством долга; но какое море вреда тебе суждено причинить! С твоим огромным здоровьем и гигантской силой ты проживешь еще пятьдесят лет; ты попытаешься силой удержать всю волну русской мысли, и после тебя наступит потоп. Ничего не говорило о том, что он близок к концу своей жизни»[27].

Уайт встречал и наследника престола Николая Александровича, будущего императора Николая II, о котором составил мнение как о безразличном ко всему человеке:

Когда я разговаривал с этим юношей до его восшествия на трон и видел, как мало он знает о своей собственной империи, как он совершенно не знает, что в различных важных регионах второй год голод, в моих ушах звучали знаменитые слова Оксеншерны своему сыну: «Иди вперед, мой сын, и ты увидишь, как мало мудрость правит миром»[28].

В своих мемуарах Уайт вспоминал о фиаско, которое он потерпел в С.-Петербурге, пытаясь противостоять британскому влиянию. Острый спор между США и Великобританией, рассматривавшийся в то время международным трибуналом, касался браконьерского промысла морских котиков канадскими зверобоями вблизи принадлежавших американцам островов Прибылова. Соединенные Штаты добивались как можно большей зоны вокруг островов, где промысел был бы запрещен. Российские представители в частных беседах уверяли американского посланника, что интересы империи и Соединенных Штатов в этом вопросе совпадают. Россия также имела в Беринговом море острова с лежбищами котиков, которые страдали от канадских браконьеров. Однако после вмешательства британских представителей в С.-Петербурге официальная позиция России оказалась благоприятной для Великобритании. Объяснение произошедшему Уайт находит в возможностях, которыми обладали представители США и Великобритании в российской столице. «Как получилось, что Великобритания одержала эту победу? Чем она объясняется? Ответ прост: она объясняется тем фактом, что все дело в Санкт-Петербурге должно было решиться не с помощью споров, а посредством „влияния“». Уайт сетовал на недостаток ресурсов в руках американских дипломатов:

Британский представитель был послом и владел просторным, удобным и хорошо обставленным домом, в котором он мог развлекать и занимать гостей, и куда высшие российские чиновники почитали за честь быть приглашенными. Американские представители были просто посланниками, с незапамятных времен не имели такого дома; обычно не имели достаточного места для развлечения; вынуждены были жить в квартирах, которые могли найти в различных частях города — иногда в очень бедных кварталах, иногда в лучших; должны были меблировать их за свои деньги; и, следовательно, никогда не могли приобрести ни капли того общественного влияния, такого могущественного в России, которым обладало Британское посольство[29].

Помимо этого, британские дипломаты лучше оплачивались, были более профессиональными и обладали большим числом помощников и секретарей.

Преимуществом американцев Уайт считал «искренне дружественный дух, который всегда демонстрировался по отношению к американскому представителю в России всеми властями, начиная с императора». Это не приводило к «быстрым уступкам» со стороны России, но этот дух «в долгой перспективе помогает нашему представителю при решении большинства вопросов»[30].

Уайт предостерегает от доверия поговорке, которая «долго считалось примером политико-этнологической мудрости: „Поскреби русского и найдешь татарина“. Настолько же верным было бы сказать „Поскреби американца и найдешь индейца“». На самом деле, указывал Уайт, «русские чиновники, с которыми иностранцы ведут дела, это опытные люди, и, как правило, во многом совершенно такие же, каких можно встретить на таких же должностях в других частях Европы. <...> Хотя они бывают иногда упрямыми в спорах между их народом и нашим, и хотя они придерживаются политических доктрин весьма отличных от тех, которые мы ценим, я должен сказать, что большинство из них делали это таким образом, который разоружал критицизм». Однако в то же время, указывал Уайт, «русские чиновники и их семьи очень чувствительны к социальному влиянию: иностранный представитель, кто часто и хорошо их развлекает, может добиться гораздо большего для своей страны, чем тот, кто рассчитывает только на доказательства»[31].

Уайт категоричен в своих оценках российских государственных деятелей:

В России фактически не было государственного деятеля первого класса, русского по рождению, со времен Екатерины Великой, и ни одного деятеля второго класса, если исключить Нессельроде и Императора Николая. Считать князя Горчакова великим канцлером на основании его продуманных депеш — абсурд. <...> Какого бы роста цивилизации ни добилась Россия за последние сорок лет, это произошло главным образом вопреки людям, занимавшим место ее государственных деятелей; атмосфера русского самодержавия смертельна для любой формы величия[32].

В качестве примера Уайт привел армию и флот, о которых «Россия всегда серьезно заботилась. Главным делом русского руководства на протяжении ста лет было не постепенное поднятие интеллекта и морали народа, не энергичное развитие ее природных ресурсов, но подготовка к войне на суше и на море… Учения и парады были всем; усиление империи путем образования народа, строительство промышленного процветания как основа для большой армии и флота, казались ничем». Результатами же были военные поражения в Крымской и русско-японской войне, показавших неэффективность всех этих усилий.

Уайт не обошел в оценке и Великие реформы, но отказал им в значении: «Мне могут возразить, напомнив об освобождении крепостных. Я не отрицаю величия Александра II и служения тех людей, что он тогда привлек себе в помощь; но я жил в России и до и после той реформы, и чувствую себя обязанным засвидетельствовать, что пока ее главная цель была так искажена реакционерами, что на данный момент очень мала практическая разница между условиями жизни русских крестьян до и после обретения свободы»[33]. Весьма критично Уайт отозвался и о других представителях правящей элиты России, включая Витте и Победоносцева. Несколько лучшее мнение он составил о русских ученых, таких как Семенов (Тян-Шанский) и Менделеев, а особенно впечатлен Уайт был адмиралом Макаровым. Помимо этого, Уайт встречался со Львом Толстым и опубликовал отчет о своих встречах (вошедший позднее в его «Автобиографию»), в котором защищал великого писателя от его американских критиков.

В период работы Уайта в России между Россией и США была заключена конвенция по взаимной выдаче преступников. Борьба против ее ратификации стала пиком «первого крестового похода» за свободную Россию, начавшегося в Соединенных Штатах в 1890-е гг.[34]

Сталкиваясь в своей дипломатической карьере с Россией и Германией имевший немецкие корни Уайт, как правило, отдавал предпочтение второй. Именно из Германии он заимствовал идею своей реформы высшего образования, в России с особым пристрастием следил за судьбой министров немецкого происхождения и за положением немецких подданных империи.

В силу особенностей его взаимодействия с Россией, наша страна стала для Уайта средоточием негативного опыта, «двойником», с которым он сравнивал США, и пример которого использовал для продвижения собственных взглядов на политическое развитие Америки. Мнение Уайта о России как об «азиатской» стране, не способной к модернизации, а ее народа как неспособного к демократии оспаривал виднейший представитель либерального дискурса о России Джордж Кеннан. Воспоминания бывшего посланника, вышедшие в разгар кризиса российско-американских отношений, внесли вклад в негативизацию образа России в Соединенных Штатах, а в последующем Уайт стал активным участником кампании за денонсацию российско-американского договора 1832 г.[35] Благодаря своему влиянию, простиравшемуся от дипломатических и политических кругов страны до ученого и университетского сообщества, Уайт сыграл большой роль в закреплении в американском сознании негативного отношения к Российской империи.

Вместе с тем, нельзя не отметить, что он защищал от несправедливых, по его мнению, нападок, не только Льва Толстого, но и российское чиновничество, стремился понять логику Константина Победоносцева и Александра III, а родившуюся в России дочь назвал по русскому обычаю, дав второе имя в форме русского отчества: Карин Андреевна Уайт (Karin Andreevna White). Уайт не был «русофобом», но весьма критически относился к возможности России перейти к быстрой модернизации. Одной из причин такого отношения было то, что представления американского политика о России формировались в период первого проявления антироссийских настроений в США в годы европейских революций 1848–1849 гг., а его пребывание в России пришлось на два периода реакции, — «мрачное семилетие» Николая I и контрреформы Александра III. Эпоха Великих реформ, которая, вероятно, могла бы поколебать негативные оценки перспектив российской модернизации, поместилась в промежуток между двумя приездами Уайта в Россию, когда американец был полностью увлечен реформами высшего образования.

Максимальным образом использовавший возможности частной инициативы для развития американской системы высшего образования, Уайт смотрел на Россию, как на страну, где таких возможностей не было. Парадоксальным образом он не видел других путей модернизации страны, и, что еще более удивительно, практически не общался с российской профессурой и либеральной интеллигенцией. Дипломатический пост Уайта поместил его в среду представителей российской родовитой аристократии и высших сановников империи, а не коллег-профессоров, что также изолировало его от знакомства с либеральной концепцией российской действительности. Американский биограф Уайта отмечал, что тот не имел контактов с либеральной интеллигенцией, которая могла бы убедить его в том, что прогресс России возможен. «Русских реакционеров он мог приветствовать, поскольку они были реалистами; русские же реформаторы были утопистами, буквально по определению»[36].

Изучение многообразной деятельности Эндрю Диксона Уайта помогает понять содержание реформ высшего образования в США, построивших базу мощной университетской культуры в этой стране, а также определить особенности формирования и развития американского образа России во второй половине XIX — начале XX вв. на примере эволюции взглядов влиятельного дипломата и реформатора системы образования.