Британская пресса о дипломатической миссии Бенджамина Франклина, 1777–1778

М.А. Филимонова

Филимонова Мария Александровна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник, Курский государственный университет (Курск, Россия). E-mail: mar-filimonova@yandex.ru ResearcherID: F-1636-2019, Scopus AuthorID: 57220075003, ORCID: 0000-0001-7212-2371

DOI: 10.32608/1010-5557-2025-2025-100-116

---

Во время Американской революции (1775–1783) периодические издания играли решающую роль в британском обществе. В это время английская периодика была не просто источником новостей, а институтом политической жизни, формировавшим общественное мнение, создававшим связь между правительством и обществом и закреплявшим партийные линии. Тиражи успешных газет могли доходить до нескольких тысяч экземпляров в день[1]. При этом один экземпляр «работал» на десятки читателей – его читали вслух в кофейнях, передавали по подписке, переписывали или пересказывали. Основную аудиторию составляли средние и верхние слои общества: джентри, торговцы, юристы, офицеры, городские купцы. Рабочие и сельские жители обычно не покупали газеты, но получали к ним доступ через публичные чтения.

Проблемы восприятия «Другого» в английской прессе уже затрагивались в отечественной американистике[2]. Однако английская пропаганда периода Войны за независимость США остается относительно неизученной. В данной статье будет рассмотрен один из аспектов британской антиамериканской пропаганды: освещение дипломатической миссии Бенджамина Франклина во Франции.

В отличие почти от всех лидеров Американской революции, Франклин был хорошо знаком британской публике. В середине 1750-х гг. он приехал в Лондон в качестве агента колонии Пенсильвания. В это время уже гремели его эксперименты с электричеством и его главное изобретение, громоотвод. В 1755 г. он первым среди британцев, рожденных за пределами метрополии, получил высшую награду Королевского общества – медаль Копли[3].

Популярность Франклина не ограничивалась Британскими островами. М.В. Ломоносов откликнулся на его изобретение поэтическими строками:

«Внезапно чудный слух по всем странам течет,
Что от громовых стрел опасности уж нет!»[4]

Венецианский дож и великий герцог Тосканский приказали установить громоотводы на публичных зданиях. В Англии их помещали на мачтах кораблей и правительственных пороховых складах. Они появлялись и в усадьбах английских джентри[5].

Соответственно, участие Франклина в американской политике, а затем его появление в Париже не могли не вызвать интереса британской прессы.

Франклин, Артур Ли и Сайлас Дин отправились во Францию с инструкцией Континентального конгресса добиться скорейшего признания Людовиком XVI независимости США и заключения франко-американского альянса[6]. При этом Франклин не сразу выступил в официальном качестве. Напротив, для маскировки его миссии был пущен слух о том, что 70-летний философ удаляется на покой и желает лишь дать внукам европейское образование. Российский посланник в Париже И.С. Барятинский докладывал вице-канцлеру И.А. Остерману: «Одни сказывают, что он приехал сюда только для того, чтоб отдать двух своих внучат в здешние училища, а сам поедет в Швейцарию и везет с собою золото в слитках на 600 тыс. ливров здешней монеты с намерением, чтобы купить себе тамо замок и спокойно кончить свою жизнь. Другие же говорят, что он, лишь только что приехал в Нант, писал к графу Вержену, объявляя ему, что он прислан от Американских независимых Соединенных Провинций трактовать с Франциею»[7].

На Британских островах суждения о цели пребывания Франклина в Париже были столь же противоречивыми. Гораций Уолпол, известный литератор и проницательный наблюдатель, в декабре 1776 г. писал другу: «Сам доктор Франклин высадился во Франции – недвусмысленный шаг»[8]. «Public Advertiser» сообщала: Франклин делает вид, что прибыл в Париж только для того, чтобы дать своим внукам французское образование. Комментарий газеты был следующим: «Credat Judeas Apella»[9].

Английский посол лорд Стормонт знал о миссии Франклина. Как только американец высадился во Франции, англичанин сообщил своему правительству об истинной цели этой поездки[10].

Британская пресса, со своей стороны, выдвинула сразу несколько взаимоисключающих версий относительно миссии Франклина. Пожалуй, наибольшее распространение получил сюжет о «бегстве» Франклина, поскольку он позволял скомпрометировать и американского философа, и Континентальный конгресс. В начале января 1777 г. «Leeds Intelligencer» сообщала, что Франклин и еще три конгрессмена прибыли в Брест «с самым ценным своим имуществом». Газета убеждала читателей: если бы другие члены Конгресса могли, они бы последовали этому примеру[11].

«Public Advertiser» в статье «Скромное обращение к меньшинству в обеих палатах», напечатанной под псевдонимом «Кориолан», развивала сюжет дальше. Стоит отметить, что в Британии не было известно о роли Франклина в разработке Декларации независимости[12]. Скорее наоборот, в бывшей метрополии философа считали умеренным политиком. Ряд историков XX в. также полагали, что Франклин до последнего пытался спасти империю. Среди них были крупные специалисты, такие как К. ван Дорен, Б. Фей, советский исследователь Р.Ф. Иванов[13]. Американский историк С. Керри, напротив, показывал, что в десятилетие, предшествовавшее Войне за независимость, Франклин все больше солидаризировался с радикальным крылом американских вигов[14]. О том же писал видный отечественный американист В.В. Согрин[15].

Но вернемся к «Кориолану». Автор статьи раскрывал, как ему казалось, подлинные мотивы Франклина. Он доказывал, что Франклин – открытый противник независимости и покидал Англию с целью продвигать в Америке «умеренные и примирительные меры». Поэтому он вызвал ненависть С. Адамса, Дж. Хэнкока и других сторонников независимости. «Друзья доктора наверняка с радостью услышали, что он со своей всегдашней ловкостью выпутался из их западни и <...> благоразумно удалился в лоно Франции, оставив обманутый Конгресс платить по счетам»[16], – подытоживал «Кориолан».

Это фальшивое известие широко распространилось. О «бегстве» Франклина писали даже «Санкт-Петербургские ведомости»[17].

Второй сюжет, также не имевший реальных оснований, но активно разрабатывавшийся британской пропагандой, – переход Франклина на сторону Великобритании. Уже упоминавшаяся «Leeds Intelligencer» писала, что Франклин якобы объявил, что «всецело предан королю Англии, равно как и его сын, губернатор Джерси»[18]. Конечно, будь Франклин лоялистом, для него было бы более естественно отправиться в Великобританию, а не во Францию. Сознательно или интуитивно «Newcastle Weekly Courant» достраивала воображаемую ситуацию. Газета публиковала слух о том, что Франклин направляется в Лондон (или даже уже там находится), «заключив мир с нашим министерством через посредство лорда Стормонта»[19]. Разумеется, эта история была фальшивкой.

Итак, в первые месяцы 1777 г. в британской пропаганде доминировали образы Франклина как потенциального или даже реального лоялиста, противника американской независимости. Его поездка в Париж трактовалась как хитроумная уловка с целью уйти «от мести Конгресса».

Франклин между тем не терял времени даром. Еще в декабре 1776 г. американские уполномоченные были приняты французским министром иностранных дел графом де Верженном. Американцы получили заверения в том, что королевскому двору будет передан список военных поставок, необходимых США, а также что Франция гарантирует их личную безопасность[20]. Как будет показано ниже, последнее заверение было не лишним.

В это время из Франции уже шла неофициальная помощь Америке. Обеспокоенный Стормонт писал в Лондон о том, что Бомарше, «который совсем недавно не стоил и шиллинга, а теперь располагает миллионами», находится в постоянном контакте с американским уполномоченным Сайласом Дином[21]. И действительно, к тому времени Бомарше уже основал свою знаменитую компанию «Родриго Горталес и К°». Первый ее корабль, «Амфитрита», прибыл в Нью-Гэмпшир 30 апреля 1777 г. и произвел сенсацию: это было первое иностранное судно, пришедшее к американским берегам после начала войны[22]. В то же время французские власти последовательно отрицали свою связь с Америкой[23]. «Нам Франция шлет самые приятные слова, Америке – припасы и офицеров», – комментировал Уолпол[24].

Франклин выстраивал то, что можно было бы назвать «культурной дипломатией», а сам он называл дипломатией «милиционной». Он посещал парижские аристократические салоны, общался с французскими просветителями, формируя не только собственный позитивный образ, но и имидж своей страны. Как известно, его усилия увенчались полным триумфом. По выражению английских газет, парижане были «без ума от американцев» («American mad»). Изображения Франклина появлялись повсюду, вплоть до носовых платков, тарелок и дамских причесок. Излюбленное выражение Франклина «Ça ira» («все пойдет на лад», «все будет в порядке») стало рефреном популярнейшей революционной песенки[25]. «Leicester Journal» писала: «Доктор Франклин – идол Парижа»[26].

Приводились выразительные эпизоды. «Public Advertiser» рассказывала: по приезде Вольтера в Париж Франклин нанес ему визит. Французский просветитель заговорил с гостем по-английски. Своей племяннице, напомнившей, что Франклин понимает по-французски, Вольтер отвечал: «Дорогая, я на мгновение уступил своему тщеславию и заговорил на том языке, который является родным для Франклинов (the mother tongue of a Franklin)»[27].

Другой эпизод, показывающий всеобщее преклонение перед американцем, был напечатан в «Ipswich Journal»: Франклин пожелал увидеть мольеровские пьесы «Амфитрион» и «Пурсоньяк», которые играли редко. Но актеры так хотели угодить Франклину, что поставили обе комедии специально для него. «По этому случаю было такое скопление народа, что театр был совершенно заполнен через две минуты после открытия дверей», – добавляла газета[28].

На этом фоне формировался новый образ Франклина как гениального дипломата. «Public Advertiser» рассказывала о его якобы состоявшихся переговорах с Фридрихом II Прусским. Сообщалось, будто Франклин отправился в Пруссию и настолько преуспел в своих переговорах, что Великобритания не смеет (sic!) нанимать русских в свои войска, потому что в этом случае Пруссия нападет на Ганновер[29]. Американские уполномоченные в Париже действительно нащупывали контакты с Пруссией, но в Берлин был направлен А. Ли, а не Франклин[30]. Большого успеха эти переговоры не имели.

А вот сообщения о контактах Франклина с австрийским императором Иосифом II имели под собой некоторые основания. Уже в январе 1777 г. американского дипломата предупредили, что император намерен с ним встретиться, хотя и инкогнито[31]. Встреча должна была состояться за чашкой горячего шоколада у графа Мирабо. Но британские дипломаты тем же утром нанесли императору визит и намеренно так затянули время, что Иосиф II так и не нашел возможности поехать на встречу[32].

Это не мешало «Derby Mercury» сообщать как о свершившемся факте, будто австрийский император посетил Франклина в его доме в Париже и беседовал с ним несколько часов[33]. «Western Flying Post» рассказывала даже о трех встречах, причем император якобы предложил Конгрессу значительное число инженеров и офицеров[34].

Еще одна тема, которую британская пропаганда связывала с Франклином летом-осенью 1777 г., была довольно зловещей. Франклина изображали как коварного изобретателя, чьи изобретения несут гибель, и как подстрекателя террористических актов. В марте 1777 г. сразу несколько английских периодических изданий опубликовали историю о том, как по наущению Дина некий Джеймс Хилл, известный также как Джон Художник (John the Painter), поджег верфи в Портсмуте и Бристоле. Он был схвачен и казнен. «Western Flying Post» еще больше преувеличивала масштабы предполагаемого теракта. По сообщению этой газеты, Джон Художник собирался обойти и поджечь все доки в Англии[35].

Настоящее имя поджигателя было Джеймс Айткен. Он действительно встречался в Париже с С. Дином. Американский уполномоченный счел его психически нездоровым человеком, каким он, возможно, и был, и выпроводил нежеланного посетителя, дав ему несколько фунтов на дорогу[36].

Британская пропаганда постаралась связать эту историю не только с Дином, но и с Франклином. Угрозу видели не только в действиях неудачливого поджигателя Айткена, но и в изобретениях Франклина. В июне 1777 г. «Public Advertiser» поместила на своих страницах большой материал об опасности (sic!) франклиновских громоотводов. Автор статьи рассказывал: «Вчера я был на заседании Королевского общества, где узнал из доклада одного из его членов о неминуемой опасности взрыва огромного порохового склада в Перфлите из-за громоотводов, установленных по указаниям доктора Франклина». Журналист серьезно отнесся к сообщению. Он предупреждал: «Мы хорошо знаем, что мистер Сайлас Дин сообщил своему собрату-послу, доктору Франклину, похвальный план сожжения наших верфей. Так что я не могу сомневаться, что взрыв в Перфлите был бы весьма приятен этому ученому доктору». Проблема предположительно заключалась в заостренной форме франклиновских громоотводов. В той же статье рассказывалось, что в 1772 г. на здании таможни в Перфлите был установлен заостренный громоотвод, сделанный по чертежам из трудов Франклина. До этого в здание никогда не попадала молния, а недавно попала, причем мимо громоотвода. Из этого делался вывод, что громоотводы притягивают молнии, а не отводят их[37].

Страсти особенно разгорелись, когда английский ученый Уилсон предложил свой вариант громоотвода. Противостояние научным идеям Франклина приобрело политический оттенок. Любой англичанин, который установил у себя дома громоотвод с острым концом, мог быть заподозрен в политической неблагонадежности[38]. В ноябре 1777 г. «Public Advertiser» могла успокоить читателей: заостренные громоотводы были сняты с Букингемского дворца и заменены тупыми[39].

По итогам бурных событий, связанных с Айткеном и заостренными громоотводами, «Public Advertiser» негодовала: «Американский Конгресс, состоящий, как мы говорим, из мятежников, объявленных вне закона, не только ведет войну с Англией, но и направил уполномоченных к различным дворам Европы, наделив их правом создавать альянсы и заключать договоры, которые могут вредить Англии и приносить пользу Америке». Опережая события примерно на полгода, газета уверяла, будто, невзирая на возражения английского посла, Дин и Франклин были приняты в Версале. На самом деле прием американских дипломатов имел место лишь 21 марта 1778 г. Подчеркивая недопустимость якобы состоявшегося приема, автор статьи напоминал прежние обвинения: один из них (Дин) подстрекал некоего человека поджечь английские верфи. Из этого делались далекоидущие выводы: нужно потребовать выдачи Дина и Франклина Великобритании или хотя бы их изгнания из Франции[40]. Впрочем, в другой публикации резонно замечалось: даже если Америка будет покорена, Франция не выдаст Франклина и Дина[41].

В начале 1777 г. позиция Людовика XVI оставалась неясной для британской общественности. В газетах можно было прочесть самые различные известия, приходившие из Парижа. Согласно одному, король строго запретил своим министрам иметь дело с Франклином, а Морепа запретил Бомарше, под страхом королевской немилости, общаться с любым американцем, который выдает себя за посланца Конгресса. Согласно другому, напротив, мсье де Вьомениль (в газете ошибочно Viomesuil. – М.Ф.) направляется в Америку, чтобы служить в «провинциальных войсках»[42].

В начале 1778 г. состояние франко-американских отношений определилось для британских наблюдателей. В январе Стормонт сообщал, что у него нет доказательств подписания договора между Францией и США, но основа для такого договора заложена[43]. Американские уполномоченные были официально приняты 20 марта в знаменитом салоне «Бычий глаз». Французские современники были под впечатлением от красочной фигуры Франклина, который явился в Версаль без парика и шпаги, в простом красновато-коричневом костюме[44].

Уже через неделю этот прием был подробно описан английскими газетами. «Ipswich Journal» писала: «Они (американские уполномоченные. – М.Ф.) были представлены великому монарху (Grand Monarch – sic!) и приняты с особыми знаками благоволения. Доктор Франклин был одет в простой пурпурный костюм, со своими собственными седыми волосами. Ему позволили появиться при дворе без шпаги; привилегия, дарованная лишь духовному сословию и судьям»[45]. Пресса особо подчеркивала знаки благоволения королевской четы по отношению к Франклину. Сообщали, например, о том, что Людовик XVI приветствовал Франклина рукопожатием, на английский лад. Что же касается Марии-Антуанетты, то, по утверждению газет, «она приняла доброго старика с приятностью и достоинством, какие не могла бы выразить никакая другая женщина»[46]. «Public Advertiser» рассказывала читателям, что королева так полюбила Франклина из-за электрического устройства, которое он подарил для ее развлечения и которое испускало «прометеевы искры»[47] (возможно, это была электрофорная машина).

Ко времени публикации этих статей альянс между США и Францией уже был заключен и подписан без всякой торжественности 6 февраля 1778 г. Через две недели Стормонт информировал Лондон о его существовании и о своих опасениях, что примеру Франции могут последовать другие державы европейского континента[48]. В марте английская печать сообщила о том, что при английском дворе получили официальный мемориал, исходящий от французского посла, где признается независимость Америки[49].

Еще до заключения франко-американского альянса британская пропаганда пыталась вообразить условия такого соглашения. «Public Advertiser» помещала на своих страницах пародийные предложения Конгресса Людовику XVI: «Убедившись, к нашему горю, в трусливом поведении армии нашей республики, не смеющей противостоять войскам нашей прежней метрополии; чувствуя, что мы навлекли на себя Господне проклятие и тяжкий гнев своей невероятной неблагодарностью и неповиновением родине-матери, мы приняли решение прибегнуть к помощи вашего величества». Взамен Людовику якобы предлагали завоевание Канады, «в которую мы столь отважно вторглись и которую частично завоевали, но которую мы так героически оставили при появлении войск нашей прежней метрополии, чему податель сего, доктор Франклин, является живым подтверждением». Далее шел странный рассказ о том, как Франклин спасался через окно (от английских войск в Канаде?! – М.Ф.) и не сломал шею только благодаря своему духу-хранителю, «который, вероятно, бережет его для более заметной и возвышенной смерти»[50]. Здесь сочеталось сразу несколько устойчивых тем антиамериканской пропаганды: «неблагодарность» американцев; их «трусость»; их бегство при одном появлении английских войск; наконец, обещание неминуемой казни через повешение для «отцов-основателей» США, в данном случае для Франклина.

Сам по себе франко-американский альянс вызывал шок в Британии, ведь он был заключен с католиками. В массовом сознании католицизм ассоциировался с абсолютизмом, деспотией, нетерпимостью, интригами папства и, в особенности, с «традиционным врагом» Англии – Францией. Антикатолические настроения 1770–1780-х гг. проявлялись в массовых движениях, таких как Гордоновы мятежи 1780 г.[51]

Поэтому франко-американский союз стал важным элементом нарратива, оправдывающего продолжение войны. «Leicester Journal» перепечатывала сообщение из «New York Gazette», в котором говорилось, что договор с Францией был встречен ликованием в армии Вашингтона и по всему континенту. Комментарий английского редактора был следующим: «Деградация американцев никогда не проявлялась более ярко, чем в их последних торжествах по случаю договора с Францией, когда они громко кричали: «Процветание королю Франции!» Может ли бритт не почувствовать негодования против людей, которые вот так раскрывают сердца смертельнейшему из врагов Британии?»[52]

Естественным следствием заключенного альянса должно было стать и действительно стало открытое вступление Франции в войну. Правда, некоторые газеты подчеркивали, что декларация войны с Францией мало изменит ситуацию, поскольку по сути французы уже ведут войну с Великобританией через посредство Америки – «две державы под одним именем»[53].

Интерес британского общества к надвигающимся событиям проявился и в такой своеобразной форме, как заключение пари. В 1770-е гг. пари (wager) играли заметную роль в английской социальной и культурной жизни, особенно среди аристократии, джентри и городских элит. Они были частью досуга джентльмена. Книга клуба White’s, куда заносились самые необычные ставки, стала известным культурным памятником XVIII в. Американская война и ее перипетии также стали предметом пари. Так, по сведениям русского дипломата А.С. Мусина-Пушкина, англичане ставили 100 гиней против 20, что война начнется в течение шести недель[54]. О похожих пари сообщали и английские газеты. Некий корреспондент был готов биться об заклад на крупную сумму, что в ближайшие два года не будет войны между Великобританией и Францией, ведь «французы и испанцы слишком мудры, чтобы объявить войну, когда Англия к ней готова, и еще менее охотно они выйдут на поле боя против британских войск, окрыленных победой»[55].

Когда французские войска прибыли в Америку (в августе 1778 г. эскадра вице-адмирала д’Эстена появилась у берегов Род-Айленда), британская пропаганда пыталась педалировать якобы бесцеремонное обращение французов с собственными союзниками. Например, публиковалось ложное сообщение, будто «д’Эстен при своем прибытии написал Конгрессу, что собирается вступить во владение Южной Каролиной и Джорджией для своего царственного господина». «Edinburgh Advertiser», напечатавшая эту фальшивку, комментировала: «Если бы д’Эстен прибыл в Бостон, последствия могли быть ужасными, ведь люди открыто проклинали французов как источник всех своих бед»[56].

На американцев такие сообщения вряд ли могли серьезно воздействовать, потому что на самом деле французы вели себя предельно корректно. Ж. де Лафайет писал с законной гордостью: «Французская дисциплина такова, что между палатками бродят поросята и цыплята, и их никто не беспокоит. В лагере есть кукурузное поле, и никто не тронул ни единого листочка»[57]. А вот на британскую публику истории о предполагаемых бесчинствах французов должны были производить впечатление.

Во время Американской революции британские периодические издания были не просто пассивными наблюдателями – они были полем идеологической войны. Пресса формировала общественное мнение и даже влияла на политические решения.

Такие издания, как «London Gazette» (официальная правительственная газета), «Gentleman’s Magazine» и «Morning Post», поддерживали короля Георга III и правительство лорда Норта. Они изображали американских мятежников неблагодарными подданными и преуменьшали значение поражений Великобритании. Газеты, которые придерживались идей вигов, например лондонская «Public Advertiser», критиковали политику Великобритании. Они утверждали, что жесткие меры только ускорят полное отделение Америки от метрополии. В то же время вигские симпатии редактора «Public Advertiser» не мешали ему печатать проправительственные статьи. Во всяком случае, так было в первые годы Войны за независимость, когда в Британии наблюдалось сплочение вокруг флага.

Видная роль газет как лидеров мнения может быть продемонстрирована на примере освещения дипломатической миссии Франклина. Создаваемый проправительственной пропагандой образ Франклина был предсказуемо негативным, хотя и не исключал некоторого невольного уважения. Американцу воздавали должное как «современному Прометею»[58], который завоевывал симпатию Марии-Антуанетты при помощи электрофорной машины. Но его изобретения также представлялись коварными, чреватыми гибелью. Его имя пытались связать с терактами в Плимуте и Бристоле.

Его пребывание в Париже первоначально изображали как ловкое бегство от «мести Конгресса» и фабриковали слухи о том, что он был противником независимости США. Но само поведение Франклина опровергало эти слухи, и появлялся новый образ гениального дипломата, способного завоевать для своей страны поддержку европейских держав.

Франко-американский альянс представляли гибельным для самих США. Учитывая развитую галлофобию и антикатолические настроения в Британии XVIII в., этот последний прием должен был быть особенно эффективным.