Владимир Викторович Согрин: жизнь и труды

Н.П. Калмыков

Калмыков Николай Петрович – кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник-консультант, Институт всеобщей истории Российской академии наук (Москва, Россия).
E-mail: npkalmykov@mail.ru
ORCID: 0009-0005-9804-8321

DOI: 10.32608/1010-5557-2025-2025-328-353

---

Говорить о Владимире Викторовиче Согрине и легко, и трудно. Я знал его много лет – мы дружили со студенческой скамьи. Был свидетелем всех поворотов его судьбы, несомненных успехов и относительных неудач. Несмотря на немалые различия в характерах, в мировоззрении, в оценках людей и событий, как недавних, так и весьма отдаленных, нас тянуло друг к другу. В то же время размышлять вслух о Согрине – дело не простое. Сложный он был человек и в мыслях, и в поступках. Случалось, после крутого разговора месяц, а то и больше не общались. Но все-таки размолвки были недолгими, а споры, пожалуй, только закаляли нашу дружбу.

А началось все в сентябре 1962 г. на Историческом факультете МГУ. Володя приехал поступать туда с Урала, из индустриальной цитадели этой земли – Челябинска. И учиться бы ему на инженера, но тянуло совсем в другую сторону: задумал стать историком. Трудно сказать, откуда явилось это желание. В семье таких традиций не было. Отец его, давно оставивший жену и сына, влиять на Володю не мог. Мать, не очень образованная женщина, работала буфетчицей. Володя вспоминал о том, как в раннем детстве он подолгу оставался в доме один, и привычными игрушками были для него мелкие денежные купюры. Впрочем, это, по крайней мере, значило, что в еде он недостатка не испытывал. Мама помогала ему и в студенческие годы. Видимо, немало дала ему школа. Он сохранил о ней очень теплые воспоминания и даже в пожилом возрасте перезванивался со своей школьной учительницей.

Когда мы в первый раз встретились на занятиях в университете, он выглядел весьма упитанным юношей среднего роста, круглолицым с вьющимися светлыми волосами, скромно, но не бедно одетым. Как все, но не как все… Изначально Володю отличало весьма развитое чувство собственного достоинства, не позволявшее ему пасовать перед самоуверенными москвичами. Замечу в скобках, что подобное самоощущение я не раз наблюдал у сибиряков и уральцев, волей судьбы оказавшихся в столице. Правда, здесь нет закона: Павел Зырянов из того же Челябинска, выросший в высококлассного историка, отличался особой деликатностью, даже застенчивостью.

Но это качество в нашей студенческой группе не очень ценилось. Она была разномастной по составу: москвичи и приезжие, дети из разных семей – простых рабочих и номенклатурных начальников, профессоров и скромных служащих. Но мы особенно не интересовались, кто родители наших товарищей, какой национальности, каков их социальный статус, семейный бюджет. Простая одежда, обычная столовская еда, немудреные развлечения, те же учебники, те же преподаватели, как у всех. Была, правда, одна особенность, все-таки отличавшая нашу группу – она целиком состояла из особей мужского пола – ни одной девушки. Да еще и «блатных» не было, или таковые не обнаружились.

Все или почти все весьма были способными и беспредельно честолюбивыми. Хотя отношения внутри группы были вполне доброжелательными, гонор и желание добиться интеллектуального превосходства делали свое дело. Семинарские занятия нередко напоминали беспощадные поединки. Преподаватели изумленно взирали на молодых людей, которые как хищники терзали своих товарищей. Помнится, Николай Ефимович Овчаренко, который вел у нас семинарские занятия на третьем курсе, даже вслух вступился за одного студента из нашей группы: «Да что вы делаете? За что вы его так?» Но здесь не было ничего личного – слабое выступление не прощалось никому. Согрин ничуть не стушевался в такой обстановке. Более того, она пришлась ему по душе, и он явился одним из главных прокуроров на наших занятиях. Ему помогали два существенных обстоятельства. Во-первых, природа щедро одарила его умственными способностями. Во-вторых, он был невероятно трудолюбив и обладал несокрушимым упрямством и сильной волей. После первых двух семестров – он уже приобрел солидный авторитет в группе, а потом и на курсе. Не забуду его доклад на 2-м курсе о М.А. Бакунине. Он въедливо проработал труды самого Бакунина, работы о нем и анархизме Ю.М. Стеклова и И. Полонского, кучу статей историков и философов. Став в итоге своих рассуждений на сторону К. Маркса в споре двух титанов революционной мысли XIX в., Согрин, однако, показал достоинства и бакунинского миросозерцания. Преподаватель кафедры истории СССР Михаил Герасимович Седов был очень доволен и проникся к нашему товарищу большой симпатией. Те же чувства возбудил Володя и у преподавателя философии Бориса Григорьевича Сафронова, который нашел совсем оригинальный способ выделить талантливого студента, произнося каждый раз на новый лад его редкую фамилию: то Соргин, то Сигрен, то Согран, то еще как-нибудь. И учился Володя отменно. Не только троек, даже четверок, по-моему, не было. Соревноваться с ним в этом отношении могли только двое – Валерий Горохов и Андрей Соколов. Въедливость и придирчивость его к изучаемому материалу просто поражала. Он буквально «выискивал блох» в канонических текстах (и даже таблицах!) «Капитала» или «Развития капитализма в России».

Надо сказать, что развитию самосознания Владимира способствовала и вся атмосфера 1960-х гг. и в стране, и на факультете. Теплые ветры, задувшие в исторической науке после ХХ съезда КПСС, еще продолжали надувать паруса наших корабликов, пустившихся в плавание по просторам всемирной истории. Можно было решиться на дерзость. И еще не грызли разочарование или цинизм. Поэтому Согрин оказался и активным комсомольцем, а за год до окончания МГУ подал заявление в партию. И не думаю, что это было проявлением какого-то карьеризма. Своего критического отношения ко многим сторонам нашей действительности он не скрывал, но ему хотелось, засучив рукава, участвовать в общественных переменах, которые каждый понимал на свой лад. В ту пору из рук в руки передавали журналы с горячей прозой и стихами. Бешено спорили. Приклеивали друг другу ярлычки из имен литературных персонажей: кого-то стали называть Иваном Денисовичем, кого-то – «Батоном» (по прозвищу трифоновского героя). Вместе ходили в кино: «Чистое небо», «Тишина», «Председатель» – влекло не только искусство, но и сама жизнь, изображенная в них, еще не очень знаемая и понимаемая. Вместе толпились у картин на выставках в Манеже. В запомнившихся на всю жизнь поездках по Владимирской земле с Анатолием Михайловичем Сахаровым, блестящим специалистом на истории России и русской средневековой культуры, или по Тверскому краю с другим знатоком отечественной литературы и искусства Борисом Ильичем Краснобаевым открывали для себя мир средневековой русской культуры. А еще бодрящий комсомол, особенно в годы, когда на факультете им руководил Саша Орлов – талантливый историк и живая душа.

Нам очень повезло не только со временем, в котором мы оказались, но и с кафедрой Новой и Новейшей истории, куда нас увела судьба. В своей книге «Центральные проблемы истории США»[1] В.В. Согрин, уже давно маститый ученый, предварил текст тремя фотографиями с посвящениями своим учителям – Игорю Петровичу Дементьеву, Николаю Васильевичу Сивачеву и Евгению Федоровичу Язькову. Мы запомнили их еще совсем молодыми, когда только начали заниматься на кафедре: Дементьеву не было и 40 лет, Язькову – чуть более того, а Сивачеву – только 30 лет. Илья Саввич Галкин осуществил за несколько лет настоящую демографическую революцию, потеснив своих подуставших ровесников и сделав ставку на молодых. Историю Франции вели А.В. Адо и В.П. Смирнов, Италии – В.С. Бондарчук и И.В. Григорьева, Великобритании – Л.Н. Еремин, историю Латинской Америки стал преподавать вчерашний аспирант А.И. Строганов. С ними было интересно. Было чему поучиться и В.В. Согрину. У И.П. Дементьева – разбираться в историографических хитросплетениях, у Е.Ф. Язькова – умению видеть в малом отражение магистральных тенденций мирового исторического процесса, у Н.В. Сивачева – рассматривать собственно исторические события сквозь призму экономических и социологических знаний. С третьего курса Согрин с головой погружается в американскую историю.

Из вышесказанного, казалось бы, можно сделать вывод: типичный «ботаник», «книжный червь». Но ничего подобного. Его интересовало очень многое. Он был в курсе всех перипетий литературной полемики между «Новым миром» и «Октябрем», будучи, конечно, горячим приверженцем линии Твардовского. Поспевал за новинками кинематографа и определенно предпочитал из наших фильмы Г. Чухрая и А. Тарковского, а из зарубежных – Ф. Феллини и С. Крамера, с фильмами которых удавалось познакомиться на полузакрытых просмотрах. В общежитии сдружился со старшекурсниками-искусствоведами, которые, на мой взгляд, правда, не столько просвещали, сколько делали ему солидные инъекции неприятия соцреализма. Сам Володя не был юношей спортивным (числился в подготовительной группе, где, правда, вместе с ним попрыгивали хитрые и ленивые здоровенные парни, прикинувшиеся на время больными, а у Володи-то, действительно, еще в детстве обнаружили какие-то шумы в сердце), но не пропускал крупные легкоатлетические соревнования. Как тогда говорили, «ходил на Брумеля в Лужники». Охотно участвовал в выездах агитбригады в подмосковные села, где не только своими лекциями о международном положении попугивал преклонных лет колхозниц тяжкими последствиями для мира социализма происков мировой реакции, но и оглушал их стихами раннего Маяковского. Любил ходить на пару дней в походы за город. Скромно одаренный в музыкальном отношении, часто извергал из себя «американскую» песню советского композитора из фильма «Последний дюйм». Это так пристало к нему, что и полвека спустя его друг Валерий Николаевич Горохов просил: «Вовка! А ну, давай Пулю-дуру». Занятый с головой наукой, наш студент неожиданно женился, выбрав в подруги жизни жизнерадостную девушку с Филологического факультета Любу Гекман из семьи немцев Поволжья, сосланных в Казахстан. Это точно был брак по любви: ни жилья в Москве, ни постоянной прописки, ни столичных родственников у молодоженов не было.

Хотя Согрин был отличным студентом, остаться на кафедре ему «не светило». Американистами высокого уровня факультет был полностью укомплектован. Но в аспирантуру его приняли. Прошло три года. В. Согрин успешно защитил в срок, в 1970 г., кандидатскую диссертацию на сложную тему «Формирование либерально-реформистской социальной мысли в США (с середины 1880-х годов до первой мировой войны)», где вполне проявился его исследовательский почерк: стремление к теоретическому обобщению скрупулезно собранного эмпирического материала и к концептуальной целостности.

Надо было искать постоянную работу и жилье. С первой помог Владимир Зиновьевич Дробижев. Он преподавал как совместитель в Высшей комсомольской школе (ВКШ) при ЦК ВЛКСМ и рекомендовал туда Согрина. У отца одного из студентов в нашей группе были неплохие связи с начальниками в Московской области, и он помог молодому историку получить подмосковную прописку, и вот уже Согрин почти каждый день на электричке приезжает в первопрестольную из неблизкого Талдома. Потом вступил в жилищный кооператив, позволивший поселиться в хорошем московском районе, возле парка «Кусково», где и спустя десятилетия профессор Согрин при помощи длительных пеших прогулок поддерживал хорошую физическую форму.

Наиболее подходящим местом для работы Владимира Викторовича представлялся Институт всеобщей истории АН СССР (ныне – РАН). Но здесь было очень прилично с американистикой: в секторе истории США и Канады трудилось более 20 специалистов высокого уровня – Г.Н. Севостьянов, Н.Н. Болховитинов, В.Л. Мальков, Г.П. Куропятник, Л.Ю. Слёзкин, И.А. Белявская, Л.В. Поздеева, Д.Г. Наджафов, А.А. Кислова, С.М. Аскольдова, Н.В. Курков, В.А. Никитин и др. Несколько сильных американистов, таких как Р.Ф. Иванов и О.А. Ржешевский, возглавляли другие подразделения. Неплохо обстояло дело в Институте и с подготовкой новых кадров: Б.М. Шпотов, В.А. Коленеко, С.Н. Бурин, Г.А. Агафонова, И.В. Галкина, Н.С. Иванов уже заявили себя как талантливые исследователи. Кадровое и финансовое начальство Академии наук экономило ставки и фонд зарплаты и крайне сузило горловину, через которую притекали в Институт новые силы. И в то же время на дирекцию оказывали давление руководители других секторов, доказывавшие директору, академику Евгению Михайловичу Жукову, что будущее их отрасли зависит от зачисления в штат какого-нибудь уж очень талантливого медиевиста или специалиста по истории французской общественной мысли. Пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить академика принять положительное решение по кандидатуре Согрина (не могу не отметить старания в этом смысле В.А. Тишкова, близко сотрудничавшего с Е.М. Жуковым в Национальном комитете историков, а потом и в Отделении истории).

В итоге в 1977 г. Владимир Викторович стал сотрудником Института, хотя его появление в Институте сопровождалось выполнением им ряда новых своего рода «ленных» обязанностей. И самой главной из них оказалась работа в партийном бюро, особенно, когда его избрали секретарем этого бюро. И он отменно со всем этим справлялся. И все бы ничего, но скоро в дом Согриных явилась беда: смертельно заболела Люба. В Институте с сочувствием отнеслись к несчастью в семье Владимира Викторовича и старались разными способами поддержать его. Особенно благодарен он был за поддержку Альбине Александровне Кисловой, в ту пору возглавлявшей наш институтский местком. Спасала работа, которой он всегда предавался истово. Потом наладилась и семейная жизнь: помогла выйти из жизненного кризиса давний друг Согриных, Евгения (Жанна) Ножнова, которая окружила своей любовью и заботой Володю и его сына Андрея.

Невероятная трудоспособность и мощно развившийся интеллект делали свое дело. Появились новые серьезные статьи и монографии. 1980-е годы – один из самых плодотворных периодов в его научном творчестве. Освоив историю американской общественной и политической мысли эпохи Реконструкции, В.В. Согрин обратился к более ранним временам, чтобы проследить весь путь интеллектуального и духовного становления молодой нации. Обращает на себя внимание один немаловажный факт: он «загружает» своими трудами и «Науку», и «Мысль», а потом еще «Прогресс-Академию» и Издательство МГУ, и «Международные отношения», и особенно «Весь Мир». Это ли не признание автора у издателей и читателей! Среди работ 1980-х гг. не могу не выделить две: одна об основателях американского государства[2], другая – об одном из главных персонажей американской истории – Томасе Джефферсоне[3]. Первая из них совсем небольшая, вышла в научно-популярной серии издательства «Наука». И здесь я хотел бы сделать маленькое отступление. Жанр научно-популярной литературы, при всей его кажущейся легкости, – жанр трудный и ответственный. Не каждому дано написать живой, увлекательный рассказ на серьезную научную тему. До начала 1990-х гг. историкам, и не только историкам, хорошо помогало издательство «Наука», выпускавшее такого рода литературу серийно в различных циклах. Среди моих товарищей по ремеслу были настоящие мастера этого вида научного творчества. Я бережно храню в своей библиотеке наряду с фундаментальными научными исследованиями и такие небольшие книжечки, как «Томас Мор» (1974) И.Н. Осиновского, «Генерал Лафайет. Исторический портрет» (1987) П.П. Черкасова, «Титаны Возрождения» (1991) В.И. Рутенбурга и еще немало подобных жемчужин. К их числу я смело отношу и вышеназванную книжку В.В. Согрина. Дж. Вашингтон, С. Адамс, А. Гамильтон, Т. Джефферсон, Дж. Мэдисон – основные герои этого повествования, и каждый со своим лицом, и каждому четко прописано место в американской истории. Особенно удался автору портрет Джеймса Мэдисона – главного автора поправок к Конституции США, которые и составили квинтэссенцию этого исторического документа. Согрин объяснил, что принятие поправок было законным требованием времени, но нужна была немалая сила воли, чтобы убедить в необходимости их принятия многих сомневающихся и колеблющихся. Эту волю и продемонстрировал Мэдисон, а автор книги показал, как действия исторического лица, если они идут в унисон с желаниями огромного числа людей, приобретают неслыханную силу. По существу, очерк о Мэдисоне – первая серьезная попытка в нашей историографии дать глубокую характеристику этому выдающемуся деятелю американской истории: до этого Мэдисона обычно мало принимали во внимание.

Через несколько лет в 1989 г. В.В. Согрин опубликовал и строго научную биографию Т. Джефферсона. Выпустить такую книгу было задачей непростой. Дело в том, что до выхода в свет согринской монографии у нас уже были изданы два добротных исследования об одной из ключевых персон американской истории – биография Джефферсона, написанная Г.Н. Севостьяновым и А.И. Уткиным[4], и книга В.О. Печатнова «Гамильтон и Джефферсон»[5]. Повторять сказанное в этих книгах было неудобно, и надо было найти иные подходы к теме. В целом это получилось: если у Севостьянова и Уткина Джефферсон предстает, прежде всего, как выдающийся дипломат, а у Печатнова он показан как один из главных строителей американского государства, то у Согрина, также убедительно обрисовавшего внутри- и внешнеполитическую деятельность гениального американца, он предстает в несколько ином ракурсе. Автора более всего занимает личность самого героя повествования, в поле его зрения – мысль и мораль человека, которому многим обязана нация. Исследуя деятельность Джефферсона, Согрин доказывает, что мораль и политика могут не противоречить друг другу, если цели исторического деятеля не сводятся к стремлению захватить и удерживать власть, а открывают близкие и далекие горизонты улучшения этого мира. Он отвергает подозрения, что Джефферсон на время ушел из политики в 1794 г. исключительно из тактических соображений, и вполне доверяет словам Джефферсона из письма Дж. Вашингтону, когда он объяснил свои действия неприятием политических интриг любого свойства: «Никакие обстоятельства, уважаемый сэр, никогда более не принудят меня взяться за какую-либо политическую деятельность. Я пришел к этому твердому решению, когда покидал Филадельфию, и каждый день и даже час все больше утверждают меня в этом решении» (С. 157). Да, через 7 лет «Затворник Монтичелло» вновь вышел на выборное ристалище и стал президентом Штатов, но на то была самая убедительная причина – республика в опасности! Мир быстро менялся, вместе с ним менялись и политики, и политические концепции. Менялся и Джефферсон: из поборника курса на преимущественно аграрное развитие страны он превращался в апологета идеи строительства мануфактур и фабрик, уже доказавшей свою силу в Великобритании. Опыт работы над биографией Джефферсона подтвердил убеждение Согрина в непреходящей ценности историзма как метода постижения истории, и он не изменял ему до конца своих дней. Джефферсон стал для Согрина своего рода образцом политического деятеля. Поэтому распространение разрушительных либертарианских настроений в новейшей Америке стало возмущать историка. А когда в США начали сносить монументы в честь создателя Конституции, он был глубоко потрясен и счел это симптомом тяжелой болезни не только государства, но и всей американской цивилизации.

Книга о Джефферсоне стала рубежной в развитии Согрина как историка. И не только историка. Шел 1989 год. Страна погружалась в ситуацию политической, экономической, социальной и, я бы даже сказал, историографической нестабильности. В.В. Согрин и умом и сердцем откликнулся на лозунги «перестройки», давшей новый мощный стимул в научной работе. Главное: можно несравненно свободнее творить. Открывались архивы, повсюду шли споры и дискуссии, стирались «белые пятна», все подвергалось переосмыслению. У Владимира Викторовича, как я сказал выше, уже сложилось законченное представление о «правильной» власти – справедливой и высокоморальной. Он, как и многие, связывал свои надежды с М.С. Горбачевым. Крушение генсека воспринял довольно спокойно: ведь у российской демократии появился новый энергичный вожатый. Даже в 1996 г. Согрин стоял на стороне Б.Н. Ельцина. Но уже через год-другой полностью разочаровался в новом национальном лидере и полагал, что, «спихнув» Горбачева, Ельцин все более удалялся от демократии, а экономические реформы, так, как они осуществляются, с неизбежностью ведут к олигархическому капитализму и утверждению автократии: не получился из Бориса Николаевича Джефферсон!

В последнее десятилетие XX в. он продолжал углубляться в американскую историю, свидетельством чему стали новые монографии – «Идеология в американской истории: от отцов-основателей до конца ХХ века»[6], «Президенты и демократия: американский опыт»[7]. В те же годы он раздвинул границы своего исследовательского поля. Закрепив за собой после издания книги «Критические направления немарксистской историографии США ХХ века»[8] статус знатока американской историографии, он окунулся в не менее сложную проблематику английской исторической науки, свидетельством чему стала весьма ценная книга «Современная историография Великобритании», написанная вместе с такими известными учеными, как Г.И. Зверева и Л.П. Репина[9]. Еще две темы, которые его захватили, – исторические судьбы либерализма и связанная с этим политическая история России новейшего времени. Что касается истории либерализма, В.В. Согрин для реализации этой сложной задачи нашел соавторов в лице Е.С. Токаревой и Т.М. Фадеевой, и вместе они написали интересный исторический очерк «Либерализм Запада XVII–XX века»[10], который и сейчас можно рекомендовать, как основу лекционного курса для подготовленных студентов.

Сложнее обстояло дело с отечественной историей. Первый опыт – небольшая книжечка «Политическая история современной России, 1985–1994: от Горбачева до Ельцина», изданная издательством Прогресс-Академия в 1994 г., получила положительные оценки у значительной части профессионального сообщества и стала популярным пособием для изучающих переломные события в СССР и России тех лет. Но мне эта книга не понравилась. Я посетовал автору, что положенные в основу его рассуждений теории модернизации, цивилизационный подход и принципы историзма не сработали так, как он замыслил. И выразил сомнение, что с помощью теории модернизации, хорошо объясняющей переход от традиционного аграрного к индустриальному обществу, можно истолковать новейшие явления и процессы в нашем Отечестве (я был в курсе рассуждений критиков российских реформ в лице С. Коэна и А. Ноува, определявших этап, в который вступила Россия, как «демодернизация», и думал примерно как они). Упрекнул я своего старого товарища и в том, что он, публично объявивший о необходимости сочетания цивилизационного и формационного принципов, по существу отказался от последнего. Наконец, принципы историзма, которые он всегда последовательно защищал и не соглашался с последователями Поппера, тоже куда-то откочевали, и его упования на либерализм не имеют под собой почвы, потому что классический и современный западный либерализм скорее однофамильцы, чем родственники, а наш отечественный вообще ни при чем. Володя обиделся, не стал вступать со мной в дискуссию, обозвал меня закоренелым истматчиком и вообще отсталым человеком. Но мы не разругались, просто он раз и навсегда перестал дарить мне свои опусы по отечественной истории, а я исправно заполнял «согринскую» полку в своем шкафу подаренными им книжками по американской истории с трогательными надписями. К тому же я всегда вслух говорил о том, что Владимир Владимирович Согрин – выдающийся историк-американист, и писал сугубо положительные отзывы и рецензии на его труды.

На рубеже веков В.В. Согрин выполнял титаническую работу: много писал, участвовал в разных конференциях, преподавал в вузах и вдобавок к этой рутинной работе еще принял на свои плечи функции главного редактора академического журнала «Общественные науки и современность». Он принял этот журнал в 1987 г., после смерти его основателя – Иосифа Ромуальдовича Григулевича, и вел его 27 лет. Особенно трудно было в первые годы. И дело заключалось не только в том, что журнал был «заточен» под Григулевича, человека и ученого, очень отличавшегося от его преемника, но и в том, что наступали совсем другие времена. И Согрин справился. При нем журнал стал интереснее, более востребованным. Я часто заглядывал в него и радовался за старого товарища, хотя иной раз и не удерживался от того, чтобы кольнуть друга-либерала. Однажды он опубликовал хорошо известное ранее в диссидентских кругах эссе Абрама Терца (Андрея Синявского) «Прогулки с Пушкиным». Я когда-то познакомился через самиздат с этим произведением, и оно мне не понравилось, особенно то начальное место, где «на тоненьких эротических ножках вбежал Пушкин в большую поэзию». Но полное его содержание уже забыл. Поэтому, когда он в одном из наших частых разговоров сказал, что будет печатать «Прогулки с Пушкиным» в своем журнале, я отреагировал довольно грубо: «Теперь вам, демократам, и Пушкина не жалко!» Поговорили и забыли. Вышел номер журнала с «Прогулками». Я прочитал и тут же позвонил Володе, чтобы извиниться. Публикация произвела на меня сильное впечатление и своим умным содержанием, и даже хотя и провокационной, но яркой лексикой и стилистикой. Это – одно из самых мощных и в то же время спорных произведений эпохи «застоя». Что же случилось со мной: то ли я поумнел, то ли так время переменилось? Володя, наверное, уловил лучше меня смысл ускорившегося бега времени.

Тем временем, освоив различные сюжеты трехвековой американской истории, от подвига первопоселенцев до превращения США в мирового гегемона, В.В. Согрин всерьез занялся концептуализацией как американской истории в целом, так и отдельных ее периодов, определением места этой истории в глобальном историческом процессе. Итогом (причем, предварительным, поскольку в последующие годы он постоянно обращался к решению этой интеллектуальной задачи) его размышлений и многолетней разнообразной историографической практики стала монография «Исторический опыт США»[11]. Объективно потребность в такой книге была: завершающий, 4-й том «Истории США», где был предпринят опыт обобщения всей американской истории, вышел в 1987 г.[12], и с тех пор многое изменилось и в мире и в исторической науке. Правда, на этом поле у нас уже работали другие исследователи: нельзя не упомянуть такие работы, как «Мировое развитие и мировой порядок: анализ современных американских концепций» Э.Я. Баталова[13], о котором, кстати, Согрин был очень высокого мнения, или пособие для вузов Э.А. Иваняна[14]. Но масштабного, охватывающего все или почти все стороны истории этой страны труда еще не было.

Эта работа Согрина, как и многие другие работы, вышедшие из-под его пера, полемична. Он словно вторгается в незримый спор между двумя крупнейшими историками США – певцом американского индивидуализма и апологетом американского пути развития цивилизации «оптимистом» Д. Бурстином и упрямым критиком этого пути «пессимистом» Г. Зинном. В этом споре Согрин явно склоняется на сторону Зинна, и не только потому, что он был лично хорошо знаком с автором «Народной истории США»[15], но и потому, что демократизм Зинна, широко распахнувшего двери в свою историю для низов американского общества, ему был ближе демократизма Бурстина, сделавшего ставку на среднего американца, англосакса. Впоследствии, однако, как мне показалось из разговоров с Володей, он все-таки начал разворачиваться к Бурстину. Книга не только насыщена богатой фактурой, но и содержит массу интересных идей. Иногда спорных. Например, тезис о серьезной ограниченности власти губернаторов в колониальную эпоху. Формально – да. Губернаторы обязаны были исполнять волю либо королевской власти, либо владельцев колоний. Но расстояния и ненадежные коммуникации делали неэффективным контроль над королевскими чиновниками в колониях и те, по крайней мере в начальный период, устанавливали авторитарные порядки. Похожая ситуация складывалась и в испанских колониях Америки. Также трудно согласиться с автором и тогда, когда он, рассматривая проблему воздействия на власть в годы после Второй мировой войны, указывает на четыре субъекта такового воздействия на власть: народ, элита, двухпартийная система и государство. Во-первых, так сложилось, что сама двухпартийная система превратилась в органичный элемент государства. Во-вторых, почему из этого списка выпал бизнес, особенно крупный бизнес? В целом же книга Согрина – бесспорное достижение в отечественной исторической американистике.

Через десять лет вышла еще одна книга. К 70-летию Владимира Викторовича издательство «Весь Мир» выпустило объемистую книгу В.В. Согрина «США в XX–XXI веках. Либерализм. Демократия. Империя»[16], где получили дальнейшее развитие идеи, сформулированные в «Историческом опыте США». Ключевые понятия вынесены в заголовок. Он называет их «основополагающими феноменами американской истории и цивилизации». Конечно, с этим можно было бы поспорить: где же индустриализм с Т.-А. Эдисоном и Генри Фордом, сделавший в конце концов США сверхдержавой, где различные идейные и политические течения, давшие стимул развития многим общественным движениям, оказавшимся «слева» от либерализма? Но и того, что содержит эта книга, хватит, чтобы выделить ее в обилии научной и околонаучной литературы о США. Замечательно написан очерк о неоконсерватизме, взявшем верх в Штатах в 1980-х гг. Очень верно, на мой взгляд, он отметил, что «религиозная составляющая неоконсерватизма обеспечила воспринявшей его Республиканской партии поддержку не только традиционных сторонников республиканцев, но также большой части избирателей-католиков, прежде голосовавших за демократов»[17]. И не эта ли составляющая создала (прошу прощения за невольный каламбур) трамплин для Трампа, который выступал не только поборником несдерживаемых рыночных отношений, но и защитником сложившегося в Америке определенного типа культуры, понимаемой в самом широком смысле слова?

В промежутке между двумя этими книгами вышла еще одна книга. Это – упомянутая выше работа «Центральные проблемы истории США»[18], в которой были собраны статьи, публиковавшиеся автором в различных научных изданиях в предшествовавшие 20 лет. Поэтому мы сразу отметем возможные инвективы по поводу заметных лакун в книге. Она не претендовала на полноту охвата всей проблематики американской истории. У меня была возможность высказаться по поводу этой книги в рецензии в журнале «Новая и новейшая история», и поэтому не буду повторяться. Но все-таки выскажу некоторые мысли, появившиеся после того, как я перечитал недавно эту книгу. Во-первых, показалась удивительной перекличка событий и их подоплека из разных эпох. Разве не легко угадываемым духом веет в ярком рассказе Согрина о «Джексоновской демократии», т.е. о времени, удаленном от нас на две сотни лет, такая фраза: «Поддержка коренными американцами и протестантами Вигской партии заключала желание сохранить эти преимущества, в то время как стремление иммигрантов и католических общин сплотиться вокруг Демократической партии, обещавшей последовательно бороться за “равенство возможностей”, означало попытку перераспределения и обновления социальных статусов, укоренившихся в американском обществе»[19]. Конечно, и иммигранты сейчас другие, и «виги» и «демократы» не раз менялись местами, но линии разлома сегодняшней американской жизни проведены, в сущности, по старым контурам.

Особенно много работал Согрин в последние годы. Словно чувствовал, что ему не много осталось. В 2022 г. вышло сразу две его книги «Американская империя»[20] в издательстве «Международные отношения» и «Американская двухпартийность»[21] в издательстве «Весь Мир». Во второй книге показано, как возникла и развивалась двухпартийная система в США. Автор справедливо замечает во введении, что исторически подобная система впервые возникла в Великобритании, но затем столь же убедительно показывает, что ее американский аналог развивался совершенно самостоятельно и представляет собой оригинальное явление. Верный принципам историзма, Согрин с точностью естествоиспытателя выводит траекторию изменений этой системы и фиксирует ключевые моменты перестройки в политической жизни США. Так, автор справедливо выделяет конец XIX – начало ХХ вв. как поворотный этап этой перестройки. В самой сильной главе этой книги «Обновление главных партий» автор выявляет такое ключевое достоинство американской политической системы, как ее лабильность, способность реагировать на изменения в экономике и социальных отношениях в стране, да и в мире. И происходит это не стихийно, а сознательно с участием политиков, осознающих необходимость перемен и готовых способствовать их свершению. Таким политиком оказался Теодор Рузвельт, признававший естественным процесс формирования предпринимательских объединений и объединений рабочих. Он подталкивал сознание правящей элиты таким образом, чтобы разрабатываемые ею законы отвечали не только интересам корпораций, но и держали в поле зрения потребности других субъектов социальной и экономической жизни страны. Этой логики стали придерживаться и суды, которые по американским нормам являлись независимой ветвью власти: «если в конце XIX в. суды приняли сторону корпораций, то при Рузвельте суды пошли на признание полномочий комиссии по фиксированию тарифов»[22]. Давление на власть со стороны общества Согрин иллюстрирует и влиянием на законодателей «разгребателей грязи», в частности, писателя Э. Синклера, «бичевавшего антисанитарные условия и эксплуатацию рабочих, в большинстве иммигрантов, на скотобойнях Чикаго»[23]. (Добавлю только от себя, что в итоге появились разного рода государственные санитарные инспекции, защищавшие рабочих от самых варварских способов эксплуатации, но, самое главное! – следили за качеством производимой продукции. В результате этого качество сертифицированных товаров на продовольственных рынках в самих США оказалось выше, чем у той же продукции, отправляемой на экспорт.) Хорошую и полезную книгу написал В.В. Согрин, но я так и не успел спросить его, почему он ни слова не сказал о том, что на этом поле уже изрядно потрудился профессор МГУ А.С. Маныкин, который еще в 1981 г опубликовал свой курс лекций[24] на ту же тему. Обе книги разные и обе заслуживают того, чтобы их читали. Что-то личное? Едва ли – я слышал от Володи об Александре Серафимовиче Маныкине только доброе.

Что касается книги «Американская империя», то в ней Владимир Викторович попытался решить вопрос, который его занимал много лет. Как совместить два, казалось бы, несовместимых явления: демократическое государство, каким всегда являлись США, с тем, что их называли одновременно и вполне заслуженно «империей»? Проблемы возникают уже с определения понятия, и Согрин в кратком введении, названном «Являются ли США империей? Оценки и мнения», рассказывает, как это понятие трактуется разными специалистами на свой лад, как оно связано с идеологемами «изоляционизм» и «интервенционизм», выражая в любом случае «стремление <…> создать “мир” своего экономического, политического и культурно-цивилизационного влияния и господства»[25].

Здесь мне хотелось бы сделать еще одно маленькое отступление. Я уже намекал, что Владимир Викторович по характеру был довольно упрямым человеком, и переубедить его в чем-то было делом почти безнадежным. И вот, как-то однажды он сказал мне, что он наткнулся на интересные, по его мнению, рассуждения одного скандинавского историка, квалифицировавшего США как «империю по приглашению». Я не придал большого значения этой информации, но каково было мое удивление, когда передо мной оказался текст исторического очерка США, написанный моим коллегой и другом для очередного тома «Большой Российской Энциклопедии». И это утверждение об «империи по приглашению» появилось уже в качестве части авторской концепции. Я немедленно позвонил автору и объяснил ему, что Энциклопедия – не место для таких «открытий», что я своей волей вымарываю эти рассуждения из текста статьи, а если он не согласен, то я, уже как латиноамериканист, объявлю ему войну. А редакторов предупредил, что авторитет Согрина как историка, представлявшего всегда в редакцию статьи высокого класса, не снимает с них ответственности за качество нашей продукции. Володя согласился с вымарками в тексте, и я решил, что вопрос исчерпан навсегда, и вдруг, спустя почти десять лет, натыкаюсь в его новой книге на ту же пресловутую формулу.

Но теперь она звучала иначе. Согрин не настаивал на ее правоте, а лишь указал, что в историографии может быть и такое суждение, какое предложил норвежский исследователь Г. Лундестад. В целом же новая книга Согрина была написана на том высоком уровне, которым отличалось все его научное творчество. Доказательность, диалектика и историзм – три верных спутника его научной деятельности вполне обнаружили себя и в этом творении мэтра. Он проследил всю линию развития США как государства, указал на поворотные моменты в этом развитии, объяснил причины их возникновения и факторы, заставлявшие страну преображаться. Одно, правда, меня огорчило – он ни словом не обмолвился о солидном проекте, выполненном сотрудниками нашего Института всеобщей истории АН СССР и специалистов из других организаций под руководством Г.Н. Севостьянова – «Американский экспансионизм»[26]. А она, кстати сказать, на мой взгляд, и не очень устарела, судя по нашим временам.

В книге же самого Владимира Викторовича весьма интересной мне показалась глава «Сумерки». Согрина никогда нельзя было считать апологетом того пути, по которому шли три века Соединенные Штаты: восхищаясь динамизмом американцев, которые превратили свою страну из колонии другой, европейской, империи в локомотив развития всего Западного мира, и не только в экономике, но и культуре (ведь вытеснил Голливуд куда-то на обочину даже великий французский или итальянский кинематограф), В.В. Согрин остро и убедительно критиковал и уязвимые места Америки. Теперь же пришло другое время, и взгляд историка на будущее предмета, которым он вдохновенно занимался всю жизнь, наполнился глубоким пессимизмом. Америка сильна, но она, пройдя пик своего исторического развития, сдает, прежде всего, как империя. США, конечно, еще проявляют свою силу, вмешиваясь в события на Балканах или Ближнем Востоке. Например, автор замечает, что так называемые «гуманитарные интервенции» США в Югославии увенчались успехом[27], но это не меняет характера мировых процессов, где США уже не могут доминировать, как прежде. Мы не раз обсуждали эти проблемы с автором после выхода его книги. И он все более недоумевал: куда идет Америка? Перед последними президентскими выборами в США я даже шутя порадовался за него, что ему не придется делать выбор. Он говорил, что Америка тяжело больна, расколота, и все это может привести к катастрофе. С одной стороны, Д. Трамп, хотя и защищает будто бы ту Америку, которая вышла из Войны за независимость (1775–1783) и реформ А. Линкольна и которую мой друг изучал и по-своему любил, а с другой стороны, республиканский лидер олицетворяет собой социал-дарвинизм, чье место давно на свалке истории. Не лучше дело и с демократами: они давно уже не партия Вудро Вильсона или Франклина Делано Рузвельта или даже Джона Фицджеральда Кеннеди, а скопище «бесов», не лучше Петра Верховенского.

Я уже касался успешной в целом работы В.В. Согрина с издательством Большой Российской Энциклопедии. Но энциклопедическая тема в жизни моего друга этим не исчерпывается. Он сам сотворил продукт с обязывающим названием «Энциклопедия истории США»[28] и изданном в замечательном издательстве «Весь Мир», где историческую науку любят по-настоящему, а ее главный редактор Олег Александрович Зимарин очень много лично сделал для издания трудов Согрина. И здесь я должен сделать еще одну «цезуру» и напомнить оговорку в начале статьи, что в научном творчестве Владимира Викторовича были не только несомненные крупные достижения, но и относительные неудачи. Относительные, потому что продукт, им созданный, всегда свидетельствовал о высоком профессиональном уровне историка, а неудачи, потому что от них никто не застрахован, и даже у Ключевского или Моммзена не все одинаково хорошо получалось.

Я так и не задал ему двух вопросов: зачем он написал эту книгу и почему не посоветовался, когда принялся за этот проект. Есть только предположения: ответ на второй вопрос заключается, думаю, в том, что он мог увидеть возможную помеху в моем вмешательстве в его исследовательский замысел: к этому времени у меня был солидный опыт энциклопедической работы, и он побоялся, что с моей стороны начнутся мелкие придирки, которые сильно удлинят время подготовки этой Энциклопедии. Что касается первого вопроса, то мне кажется, что его знание американской истории и возможности истолковать ее и целиком, и по частям были настолько велики, что не умещались в привычную форму: монографию, статью или учебник. И он рискнул. Мое отношение к этому труду двоякое. С одной стороны, Согрин, и в этом ему очень помогла Лариса Михайловна Троицкая, собрал и обработал огромный материал, к которому проявит интерес не только специалист, но и любой интересующийся американской истории. И все-таки это не энциклопедия. В ней нарушены почти все энциклопедические каноны. Скорее – это популярные очерки о различных элементах американской истории. Помимо достоверности, одним из главных условий создания энциклопедического труда является полнота. Ее в какой-то степени должен обеспечивать словник, которого в этой энциклопедии нет. Нет и систем ссылок (читать энциклопедию без закурсивленных ссылок невозможно – она рассыпается на не собранные вместе элементы). В построении очерков видна опытная исследовательская рука: здесь соблюдается и разбивка по темам, и хронология. Но нет единства, и отсюда – лакуны, недоговоренности. Мы получаем добротную сжатую информацию в разделе 7 «Культура. Наука. Техника», в отлично написанном параграфе, посвященном периоду от Американской революции до Гражданской войны, где, например, сказано о таком важном явлении культурной жизни молодого государства, как американские газеты, которые уже в ту пору «характеризовались политическим размежеванием»[29]. Тут же об американских астрономах и физиках, называемых по имени. А когда мы переходим к более поздним временам, информационный поток временами скудеет, и мы не найдем в этой книге ни слова о знаменитом исследователе Арктики Роберте Пири или о первом лауреате премии Филдса выдающемся математике Десси Дугласе. Не хватает статей о персоналиях: в результате иной раз возникает несколько искаженный образ того или иного деятеля. Например, Эндрю Карнеги. Он четырежды упоминается в энциклопедии: и как хозяин предприятия, на котором произошла знаменитая Гомстедская забастовка 1892 г., и как автор так называемого «закона приумножения», нацеливавшего американских предпринимателей на экспансию на зарубежные рынки, и как создатель фонда, финансировавшего университеты, и как характерный представитель «социал-дарвинизма», но ничего не говорится о том, что пишут обычно о нем сами американцы: Э. Карнеги – знаменитый филантроп, по существу создавший мощную библиотечную сеть, которой так гордится Америка. Не хватает библиографии. Вторая часть книги – уже энциклопедия. В ней собраны многочисленные таблицы. И не только по экономике, финансам, народонаселению или результатам выборов в Конгресс США. Как не отметить, например, ценные сведения о численности основных религиозных деноминаций в динамике по годам, дающие богатую пищу для размышлений и выводов о важнейшей стороне жизни общества в США – страны, где, в отличие от христианской секуляризованной Европы, называть себя атеистом неприлично. Так стоит ли чего-либо эта Энциклопедия? Безусловно стоит! Это – захватывающее чтение об истории Америки, талантливое и великолепно написанное. Наверняка книга эта уже стоит на полках преподавателей и студентов и не только американистов. И смело скажу, если у вас ее еще нет, ступайте в магазин или в библиотеку, заказывайте в торговой сети, читайте и читайте ее. Она обогатит вас. А то, что автор «не попал в формат» – это не самое главное.

Заданный объем статьи не дает мне возможности охарактеризовать даже малую часть созданного В.В. Согриным. Здесь и добротный учебник об истории США, выпущенный в 2019 г., и образцовый очерк «Политическая история США. XVII–XX вв.», изданный в 2001 г. издательством «Весь Мир», и такие книги того же издательства, как «Президенты и демократия (американский опыт)» (1998) или «Демократия в США. От колониальной эры до XXI века» (2011) и еще другие, о которых я не говорил, потому что это заняло бы половину «Американского ежегодника». А еще десятки статей и глав в коллективных трудах. Великий труженик! Исследовательская работа, написание научных текстов было его религией. Мало кто знает, что он поменял свою дачу только потому, что поселившиеся рядом соседи оказались шумными и отвлекали от письменного стола. Или вот еще. Мне позвонила одна из наших ведущих ученых и пожаловалась, что Согрин невежливо ответил ей на приглашение выступить на каком-то научном заседании. «Представляете! Он мне сказал, что ему некогда, он занят, и просил не звонить больше», – сетовала она. Я связался с ним и потребовал ответа, почему он обидел достойного человека и известного ученого. Тем более, женщину! Он удивился: «И не думал обижать. Просто я сидел и писал, а она не вовремя позвонила. Ну, если я ее как-то обидел, завтра извинюсь перед ней».

А ведь он еще вез огромный редакторский воз. И как главный редактор журналов и ответственный редактор «Американского ежегодника»[30], и как ответственный редактор немалого числа монографий и коллективных трудов. Я немало лет проработал с ним в журнале «Новая и новейшая история» как член редколлегии, потом некоторое время как заместитель главного редактора и даже несколько месяцев как врио главного редактора, после смерти Григория Николаевича Севостьянова, который вывел журнал на самый высокий уровень (по условиям того времени), потому что твердо держал курс на науку и старался избегать соблазна сенсационных или конъюнктурных публикаций. Под стать главному редактору был и редакционный коллектив. С большим удовольствием я вспоминаю работу вместе с такими знатоками своего дела, как Ксения Михайловна Велембовская, Валентин Яковлевич Головин, Галина Григорьевна Акимова, Борис Львович Хавкин и другие, а прежде того Виктор Иванович Зуев, Евгений Иванович Тряпицын, Елена Львовна Ровинская, Борис Абрамович Удлер… Я был одним из тех, кто настойчиво рекомендовал дирекции Института и руководству Отделения истории назначить на пост главного редактора журнала Согрина. Назначение произошло без задержки, и, как показало время, оправдало себя.

Новый главный редактор оказался не только более требовательным, чем его предшественник, но и авторитарным. Если при Григории Николаевиче периодически собиралась редколлегия (я получал огромное удовольствие, внимая поучительным рассуждениям и убедительным аргументам Адо, Вл. Виноградова, Исламова, Язькова и других блестящих знатоков истории), то теперь всю ответственность взял на себя Владимир Викторович. Его правой рукой стал В.Я. Головин – высоко эрудированный, трудолюбивый и «обросший» связями в мире историков. Качество журнала не снизилось, не снизился также и его тираж, тогда как другие журналы зримо клонились к упадку. Поэтому уход Согрина с поста главного редактора «Новой и новейшей истории» стал для меня неожиданным, хотя такое развитие событий можно было предугадать. В последние годы его здоровье сильно сдало, особенно после онкологической операции и мучительной терапии. Ему даже стало трудно ходить. Он не сдавался и снова сел за рукописи и опубликовал несколько работ, характеристику которым мы дали выше.

Владимир Викторович был толковым организатором. По многу лет успешно руководил научными коллективами – двумя солидными академическими журналами, Центром североамериканских исследований ИВИ РАН (прежнее название – Сектор истории США и Канады ИВИ РАН). Проявлял внимание и заботу о подчиненных, избегал мелких и крупных ссор. В Центре всегда была нормальная рабочая обстановка. Во многом этому способствовало то, что у Согрина оказались отличные помощницы – Т.Ю. Лаврентьева и Л.М. Троицкая (Лариса Михайловна к тому же самоотверженно помогала Согрину с редактированием текстов его рукописей, а их было немало).

Владимир Викторович был универсальным историком, хорошо ориентировавшимся и в политической, и в экономической истории и истории идей. Ему подвластны были все жанры научного творчества: монография на определенный сюжет, обобщающий труд, учебник, научная статья, научно-популярный очерк, рецензия. Выше я касался содержания его книг, но ничего не говорил о статьях и главах в коллективных трудах. А среди них были первоклассные. О том, что ему хорошо даются научные статьи, можно было бы судить уже в 1980 г., когда он опубликовал в «Вопросах истории» № 3 за 1980 г. блестящую статью «Становление и борьба идейных традиций в США».

В наших рассуждениях и спорах главный водораздел проходил по линии: что такое народ и как к нему относиться. Я всегда ощущал себя частью народа. И приводил в поддержку своего суждения известные слова Е. Евтушенко: «Меня не убедить, как ни уламывай, что он лишь тот, кто сеет и кует. А вот идет на пальчиках Уланова, и это тоже для меня народ!» Он парировал: «Не смешивай. Народ – огромная сила, но темная. И ее используют чаще даже не в прогрессивных, а ретроградных целях». И добавлял с ехидцей: «Это понимали еще в XVIII веке. Вспомни-ка, еще Радищев говорил: “Народы мнили – правят сами. Но Август выю им давил…”». И в то же время высоко оценивал Октябрьскую революцию, как в национальном, так и в мировом историческом контексте. У нас за то, что запустила невозможные в прошлом социальные лифты, позволившие Стране Советов далеко шагнуть и в экономике, и в культуре, и в науке. И сам считал свою судьбу связанной с Октябрем. А для мира – за то, что заставила буржуазные правительства всех стран повернуться лицом к социальным проблемам. И хотя к российским социал-демократам европейского образца и кадетам относился лучше, чем к большевикам, Ленина считал самым крупным политическим деятелем нашего Отечества в ХХ в., победившим в первую очередь интеллектом, а во всех бедах, как и положено «шестидесятнику», винил Сталина и ему подобных, которые, «как и ты, Николай Петрович, дурачил темные массы, т.е. этот самый “народ”, и все ради личной власти». Надо бы обидеться, но я, не знаю почему, всерьез не обижался.

Но проблемы со здоровьем давали о себе знать, и мало-помалу Владимиром Викторовичем овладевал скепсис. Он стал говорить, что книги его никто не читает и что он перестанет писать. Согрин не мог понять и своего места в Институте после реорганизации и говорил, что и сам не знает, руководит он чем-либо или нет. Готовился уйти в консультанты. В дирекции, к счастью, этого его намерения не поддержали. Я его тоже успокаивал, убеждал, что уходить из науки при таких знаниях и опыте – грех, но он только мрачнел и растрачивал свои нервы и здоровье на пустяки. По натуре Владимир Викторович был беспокойным человеком, хотя и выглядел иногда флегматичным. Его так и тянуло вмешаться в какую-нибудь ситуацию, когда его и не просили. Бывало, жалуется: «Сижу в парке. Мимо проходит группа девушек, и они говорят матом. Я им делаю замечание. И знаешь, куда они меня послали открытым текстом?» – «Знаю, – отвечаю. – И правильно сделали. Не лезь в чужие разговоры». – «Вот какая теперь молодежь». – «Володя, когда старики начинают ругать молодых – это нехороший симптом. Значит, они уже за бортом». Обижался.

Отрадой всей его жизни, особенно в последние годы, была его семья. Он очень любил своего сына Андрея, лицом похожего больше на Любу, а характером – весь в отца (отчего иногда вспыхивали искры, которые быстро тушила его невестка – милая Лена). Обожал внуков, еженедельно навещал их и потом увлеченно рассказывал, как они замечательно развиваются, особенно старший Павел. Человек не жадный, даже щедрый, однажды он откликнулся на просьбу помочь с оплатой дорогостоящего лечения малознакомому человеку, к которому проникся доверием. Мошенники выцедили из него все накопления, а потом объявили, что человек, о котором он заботился, умер. Гипертония, с которой он боролся последние годы, сразу взяла верх, и друг мой погиб.

Когда его не стало, я не только сожалел о старом друге, но и сетовал, что многое осталось недоговоренным, недоспоренным.

Хороший товарищ, умевший говорить даже нежные слова друзьям, верный данному слову, честный и некорыстный человек – таким он навсегда останется в моей памяти. И самое главное – один из лучших историков, с кем мне пришлось встретиться на моем долгом жизненном пути.