Л.Н. Толстой и проблема нравственности в современном романе США

(на материале трактата Л. Толстого «Что такое искусство» и книги Д. Гарднера «К проблеме нравственного в литературе»)

М.А. Петрухина

Неизменный интерес к творчеству Л.Н. Толстого и его личности сегодня является отличительной чертой культурной жизни многих стран, что объясняется рядом причин. С одной стороны, люди испытывают свою полную внутреннюю беззащитность и отчаяние перед лицом громадных изменений в мире в результате социально-политических потрясений и научно-технических открытий, подчас приводящих к непредсказуемым последствиям для развития человечества в целом. С другой – наблюдается рост философии потребительства во всех сферах общественной жизни, включая искусство, что всегда оказывало и продолжает оказывать негативное влияние на развитие подлинной культуры в различных странах.

Сегодня, когда ушел в прошлое век, прославившийся удивительными достижениями в области человеческого разума и одновременно злодеяниями и жестоким насилием человека над человеком и природой, мы еще раз убеждаемся в действенности толстовского мировоззрения. Смысл его воззрений – в приоритете нравственных ценностей над потребительскими соображениями, культуры над предрассудками, единения людей в любви и добре, а не в насилии и зле – особенно важен в наших сегодняшних поисках истины и справедливости.

Лев Толстой, испытавший на личном опыте всю глубину отчаяния за судьбу человека в мире, открыл в своих героях такую глубину человеческого духа, которая поражает нравственной силой читателей всего мира и сегодня. В его теории «непротивления злу насилием» в равной степени подчеркивается идея свободы человека и умение распорядиться свободой так, чтобы следовать голосу Бога во всем, что касается «моральных пристрастий, сопереживаний, тщательного изучения повседневной жизни и наиболее достойных книг»[1]. Толстой верил в мир, в котором выбор человека будет поверяться понятием нравственного, и такой мир возможен только при помощи нравственного искусства, которое он называл «религиозным».

В своих очерках «Философия творчества, культуры и искусства» Н. Бердяев писал:

«Толстовское учение о непротивлении злу насилием связано с учением об естественном состоянии как добром и божественном. Толстой верит в благостность естественного состояния и в осуществление добра силами природными. Разум для него безгрешен. Он всегда к нему апеллирует, и в этом его вера в благостное естественное состояние, доброту природы и природного»[2].

Проблемы морали всегда были основными в творчестве и философских исканиях Толстого. В своем знаменитом трактате «Что такое искусство» (1897–1898), который подвел итог его многолетней работы над вопросами теории искусства, писатель утверждал, что основная цель искусства состоит в том, чтобы люди сделали сознательный выбор в пользу добра. Он объяснял это тем, что искусство передает чувства, вытекающие из религиозного сознания людей, оно – способ и средство единения людей через чувства, предметом же искусства могут быть любые чувства. При этом, по мнению писателя, «оценка достоинства искусства, тех чувств, которые оно передает, зависит от понимания людьми смысла жизни, от того, в чем они видят благо и в чем зло жизни. Определяется же благо и зло жизни тем, что называют религиями. Если чувства приближают людей к идеалу, который указывает религия, – они хороши, если удаляют от него, – они дурны»[3].

Толстой утверждал, что степень важности чувств определяется наличием религиозного сознания известного времени и общества, т.е. общим пониманием людьми этого времени и общества, назначения их жизни: «Религиозное сознание нашего времени в самом общем практическом приложении его есть сознание того, что наше благо, и материальное и духовное, и отдельное и общее, и временное и вечное, заключается в братской жизни всех людей, в любовном единении нашем между собой»[4].

Для достижения задачи объединения людей главная роль должна, как считал Толстой, принадлежать искусству, подлинная причина появления которого заключается во внутренней потребности художника выразить накопившиеся чувства. Но для создания истинного предмета искусства необходимы ряд условий, а именно, «чтобы человек стоял на уровне высшего для своего времени миросозерцания, чтобы он пережил чувство и имел желание и возможность передать его и при этом еще имел талантливость к какому-либо роду искусств»[5].

Толстой верил в то, что подлинное объединение людей возможно только на основе нравственного начала, поэтому одной из важных идей в его творчестве была концепция самосовершенствования человека через поиск правды и творческого созидания, основанном на союзе людей, стремящихся к добру и любви. Не случайно в этой связи столь частое обращение писателя к отдельным мыслям и высказываниям своих современников в различных странах, и прежде всего в США, где его заинтересовали идеи американских просветителей ХIХ в. – Генри Торо и Ральфа Уолдоу Эмерсона, которые полагали, что переустройство жизни невозможно без совершенствования каждой отдельной личности на началах нравственности. К примеру, Эмерсон, говоря о деятельности возглавляемого им кружка трансценденталистов, полагал: «Всевозможная критика и нападки на существующие институты сделали вполне очевидной мысль о том, что общество ничего не выиграет от попыток человека по его преобразованию, пока человек не займется преобразованием самого себя»[6].

Генри Торо, самый молодой и наиболее деятельный представитель конкордской школы, также искал истину на путях преображения существования человека. В своей книге «Уолден или жизнь в лесу» он попытался на практике доказать возможность жизни человека в гармонии с окружающей природой, исходя из этики индивидуальной нравственности.

Примат нравственности над меркантильными устремлениями возникшего общества потребления, философии гуманизма над идеями насилия личности, соотношение нравственных идеалов и природы человека – все эти основополагающие принципы общественного бытия людей, о которых говорили американские просветители, были художественно отображены в творчестве самого Толстого.

Любопытно в этой связи высказывание известного немецкого философа начала века Р. Штейнера в его лекции о культуре Запада и Востока:

«Можно не быть последователем Толстого, но одно является несомненным, в книге Толстого «О жизни» вы можете прочесть одну страницу и сравнить ее с томами книг в библиотеках Западной Европы. И вы тогда можете сказать следующее: в Западной Европе духовная культура идет от интеллекта, достаточно вычленить отдельные детали и соединить их вместе для организации того, что должно сделать мир более понятным. Но если вам понятна такая книга Толстого, как «О жизни», то вы там найдете все, что было изложено в тридцати томах книг библиотек Западной Европы, всего в десяти строчках. Толстой говорит об этом с такой силой и простотой, что эти несколько строк демонстрируют тот же сгусток энергии, который содержится в тридцати томах…»[7].

Интерес к понятию нравственности, включая его историко-философское и эстетическое понимание, в культурах разных стран сегодня вполне закономерен: мораль, этика всегда были одной из начальных форм познания человеком своего исторического бытия, перспектив развития общества и смысла человеческого существования.

Вопросы морали стали основными и в произведениях американских писателей конца ХХ в., свидетельствуя в значительной степени о сложностях духовно-интеллектуальных исканий в современном американском обществе и поиске альтернативных путей развития нравственного начала личности в изменившихся условиях ее взаимоотношения с обществом.

С критикой отдельных аспектов протестантской этики индивидуализма (морализаторство и дидактика, сковывающие творческую деятельность человека; отсутствие глубокого духовного «вертикального» смысла труда и оценки жизни, отраженного в «американской мечте» и т.д.) сегодня выступают такие разные по своей идейно-философской ориентации и художественной манере писатели, как Уильям Стайрон, Эдгар Л. Доктороу, Тони Моррисон, Джон Апдайк, и другие. В их книгах прослеживается мысль о связи кризиса этического индивидуализма с кризисом надежд и представлений американцев о будущем, с идеями личной и социальной отчужденности, тенденциями нигилизма и конформизма; предельно заостряется проблема нравственного выбора, самоопределения.

Сегодня идеи индивидуализма, американской «исключительности», составляющие сущность этического идеала и философского содержания «мечты», нуждаются в более глубоком осмыслении в связи с трансформацией традиций индивидуализма, который во времена американских писателей-романтиков был продуктивной чертой национального сознания, а ныне таит в себе скрытые ловушки, ведущие к самоизоляции, отчуждению человека в обществе.

Джон Гарднер, филолог по образованию и один из известных писателей США, безвременно ушедший из жизни в середине 80-х годов, в 1978 г. опубликовал книгу литературно-критических эссе «О нравственной литературе», вызвавшей бурную полемику в среде американских писателей и критиков. В ней он рассматривает проблемы общечеловеческих моральных ценностей, этические критерии представлений о Добре и Зле. В атмосфере морального релятивизма постмодернистской культуры США, когда некоторые видные писатели готовы сложить с себя ответственность за ее нравственный и духовный климат, Гарднер бросает вызов сложившимся массовым стереотипам и представлениям об искусстве, утверждая, что подлинное искусство всегда нравственно. Он убежден, что все значительные произведения утверждают гуманные ценности тогда, когда имеют четкую нравственную основу. Нравственность для Гарднера – не абстрактная идея, а целая система понятий, в основе которых – идеалы Добра, Истины и Прекрасного, имеющие общественную значимость, а потому непреходящее значение. Подвергая критическому анализу ряд книг американских писателей, в которых превалируют модернистские тенденции нигилизма, иронии и скепсиса, он справедливо замечает, что подлинное искусство созидательно по своему настрою и художественной функции, так как его нравственный пафос – в жизнеутверждении, а не в морализаторстве и дидактике. Понятие нравственность в литературе постоянно сопрягается у Гарднера с идеей ее социально-критической направленности, что означает необходимость для писателя не только иметь убеждения, но и уметь отстаивать серьезные нравственные принципы в своих работах. Моральный релятивизм, проявляющийся в безответственности при отборе и подходе к описываемым явлениям, в позиции отстраненности при оценке событий, объясняет, на его взгляд, художественные просчеты и неудачи многих видных американских писателей – Н. Мейлера, Дж. Хеллера, У. Гесса и других.

В своих лучших проявлениях художественная литература, по мнению Гарднера, – всегда особый способ мышления, философский метод, а процесс воссоздания реального жизненного опыта – это нравственно-воспитательный процесс, конечная цель которого заключается в создании нравственных идеалов. В этом писатель следует взглядам и поэтике древних философов и поэтов – Аристотеля, Платона и Гомера, а также эстетике классиков русской литературы – А. Чехова, Ф. Достоевского, и прежде всего Л. Толстого. Интересно, что в своей работе Гарднер постоянно ссылается на теоретические положения отдельных статей Толстого об искусстве, в частности уже ранее упомянутой книги «Что такое искусство», откуда он цитирует многие высказывания и мысли великого художника о назначении и роли искусства в жизни, о теме любви и сострадания ближнему, о нравственном выборе человека по собственному желанию, а не по принуждению.

К примеру, Гарднер, говоря о задачах искусства, приводит следующее высказывание Толстого:

«Задача искусства огромна: настоящее искусство, с помощью науки руководимое религией, должно сделать так, чтобы то мирное сожительство людей, которое соблюдается теперь внешними мерами – судами, полицией, благотворительными учреждениями, инспекциями работ и т.п., – достигалось свободной и радостной деятельностью людей. Искусство должно устранять насилие… Искусство должно сделать то, чтобы чувства братства и любви к ближним, доступные теперь только лучшим людям общества, стали привычными чувствами, инстинктом всех людей»[8].

Как и его великий предшественник, Гарднер верит, что идеалы, выраженные средствами искусства, могут влиять на поведение людей в мире, хотя бы отдельных людей на какое-то время.

В процессе создания художественного произведения Гарднер вслед за Толстым обнаруживает преобразующую силу воздействия самого творческого процесса не только на изменение ранее задуманного хода повествования, но и на весь смысл взаимоотношений его героев. Он пишет:

«В романе нравственного звучания передается смысл значений, раскрываемых в процессе его создания. Мы сможем разглядеть этот процесс, если обратимся к черновикам любого писателя. Так, можно увидеть, как Толстой, приступая к работе над «Анной Карениной», остановился на одном типе идей и поступков в «Двух свадьбах», первоначальном названии романа, где, как это ни странно, Анна выходит замуж за Вронского. Но постепенно, вариант за вариантом, писатель придает все более глубокой смысл повествованию, пересматривая свои суждения, обнаруживая иные сочетания, постигая новую глубину задач, пока, наконец, окончательно убедившись, не останавливается на исполненных драматизма и знакомых нам поступках и идеях. Нам, похоже, представляется невероятным, чтобы все это не существовало в мыслях Толстого изначально»[9].

Можно вспомнить и о том, что сам автор «Осеннего света» начинал свой роман с мнения о том, что традиционные ценности Новой Англии – это именно те ценности, в согласии с которыми все должны жить, но в процессе работы его первоначальный идейный замысел претерпел заметные изменения. Джон Гарднер вслед за Толстым настаивает на том, что «создание произведения искусства есть нравственный акт, а само произведение искусства – нравственный пример»[10].

При этом Гарднер полемизирует с автором «Анны Карениной» в вопросе о религиозной направленности нравственного идеала, что вполне закономерно, поскольку социальная опора этики у них различна. В своей мировоззренческой позиции Гарднер ориентируется в отличие от Толстого на человека-труженика вообще, будь то представитель американского «среднего» класса, либо класса фермеров, выделяя его из подчас чуждого ему окружения через труд, доброту, любовь, но нисколько не идеализируя ни его быт, ни его самого, осуждая одинаково как безоглядное самопожертвование и чрезмерный аскетизм, так и эгоизм и ограниченность.

В своих морально-философских романах «Диалоги с Солнечным» (1972), «Никелевая гора» (1973), «Осенний свет» (1976) и других Гарднер обсуждает тему создания идеалов в искусстве, с которой он связывает возрождение на новой основе тех традиционных коммунитарных ценностей американцев, которые были незаслуженно забыты либо отвергнуты современным обществом «потребления» – благоразумие, вера в созидательность труда, культурные и этические нормы поведения, семейные узы и т.д.

Осуждение вседозволенности и насилия в американском обществе недвусмысленно раскрывается в сценах конфронтации главных персонажей вышеупомянутых книг Гарднера – будь то студент и полицейский («Диалоги с Солнечным»), либо фермер Пейдж и его сестра Салли («Осенний свет»), или владелец кафе Генри Сомс и его многочисленные клиенты («Никелевая гора»). Нравственный опыт человечества и поиски непреходящих ценностей в демократических традициях прошлого Америки составляют основу лучших книг писателя.

Вслед за Гарднером с критикой американской концепции «успеха» в обществе потребления и поисками жизненной перспективы выступают У. Стайрон, Э. Доктороу и Дж. Апдайк. В своих идейно-философских взглядах они во многом ориентируются на представления американского «среднего» класса. При этом Стайрон как писатель-южанин затрагивает в своих романах ряд тем и мотивов сугубо «южного» характера – особое чувство истории и приверженность традиции, преодоление расового взаимоотчуждения, распад традиционных устоев и связей аристократических семей и т.д. («Сникаю во мраке» – 1951, «Признания Ната Тернера» – 1967, «Софи сделала выбор» – 1979). Доктороу тяготеет преимущественно к созданию картин историко-эпического масштаба, к исследованию сфер политической и культурной жизни («Книга Дэниэла» – 1971, «Рэгтайм» – 1975, «Озеро гагар» – 1980). Дж. Апдайк постоянен в своем интересе к жизни средних американцев, особенно тех из них, кто относится к так называемой нижней прослойке этого класса. В тетралогии Апдайка о Кролике – «Кролик, беги» (1960), «Исцеленный Кролик» (1971), «Кролик разбогател» (1982) и «Кролик на отдыхе» (1990) – прослеживаются изменения в сфере культурно-ценностных и нравственных ориентаций среднего американца, являющегося одновременно и опорой американского общества, и его критиком.

Стайрон и Апдайк по своей художественной манере – писатели более «традиционного» плана по сравнению с Доктороу, в стиле и поэтике которого налицо стремление примирить различные художественные системы. Вместе с тем всех их объединяет интерес к проблемам морального выбора, самоопределения, исторического и нравственного опыта поколений. Внимание авторов сосредоточено на таких нравственных вопросах человеческого бытия, как природа зла, вины и ответственности людей не только за свои поступки, но и за судьбы мира. Эти категории рассматриваются ими на конкретном материале, основанном на исторических фактах и событиях современности. Стереотипы массового сознания и расхожей потребительской психологии как результат эрозии моральных ценностей подвергаются самому тщательному рассмотрению в их произведениях.

Интерес видных американских писателей к проблеме нравственности свидетельствует о плодотворности их творческих усилий в поисках жизненной перспективы. Эти поиски новой духовной и творческой ориентации происходят сегодня в сложных условиях активизации неконсервативных сил в политической и культурной жизни страны, когда во многих работах молодых авторов отсутствует само представление об эстетическом идеале, о нравственных и моральных критериях, а фрагментарность мыслей и расщепление формы их произведений приводят к неясности и расплывчатости идей и концепций художественного постижения мира, вседозволенности в выборе языковых средств и выражений. Все это одновременно говорит и о тех трудностях, с которыми сталкиваются серьезные американские писатели в их стремлении вести важную работу просветительского характера среди американцев.

В этом плане философское и художественное наследие Толстого представляет для них особый интерес, так как великий художник одним из первых подтвердил вселенский универсальный характер русской культуры с ее страстным призывом нравственного обновления, сомнениями и исканиями человеческой души, ее связью с моральными ценностями простого человека и, что не менее важно, с ее открытостью к восприятию художественных достижений других культур.