Организация большого бизнеса в США на рубеже XIX-XX веков

Б.М. Шпотов

Статья подготовлена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда в рамках разработки проекта «Американская цивилизация как исторический феномен» (№ 96-01-00001).

Появление в конце XIX в. крупных корпораций, картелей и трестов традиционно характеризуется в нашей историко-экономической литературе как начало «монополистической стадии капитализма». Исследователи современной экономики отказались от этого понятия, но об американском и европейском капитализме рубежа XIX-XX вв. авторы вузовских учебников продолжают писать по привычной марксистско-ленинской схеме[1].

Позаимствовав ряд отправных положений у английского экономиста Дж. Гобсона, Ленин полностью исказил его модель смены типов конкуренции и организации рынков, подменив монополистическую конкуренцию «монополией», которую отождествлял с крупной фирмой. Это сделало характеристики стадий капитализма несопоставимыми[2]. Разновидности монопольного рынка были сведены на нет, а государству приписана несвойственная ему роль пособника монополий в деле ограничения конкуренции. Даже если допустить, что монополистическая или государственно-монополистическая стадия имела свое начало, то у нее — по логике — должен быть и конец. Однако к жесткой ленинской схеме едва ли можно привязать, не нарушая логики и последовательности изложения, современную высокоразвитую экономику.

Знакомство с работами американских специалистов по истории предпринимательства не оставляет сомнений в том, что уже в период становления большого бизнеса стали просматриваться некоторые тенденции, определившие будущее американской да и западной экономики в целом. Захват крупными корпорациями значительной доли рынка даже тогда не создал полных или достаточно устойчивых монополий, не ликвидировал конкуренцию, мелкий и средний бизнес, как не привел и к политической диктатуре крупного капитала.

Налицо были повышение эффективности и бурный рост производства в интересах не только владельцев капитала, но и потребителей, к которым относилось все население страны; стремление предпринимателей получать прибыль не за счет ограничения сбыта и повышения цен, а путем создания новой производственной организации и научного менеджмента: попытки поставить отношения в промышленности на рациональную основу, перевести традиционное противостояние и борьбу труда и капитала в русло взаимовыгодного сотрудничества[3].

Производственный механизм крупной корпорации был основан на так называемой экономии от масштаба, или эффекте масштаба, т.е. снижении издержек на единицу продукции за счет расширения объема производства и ассортимента реализуемых изделий. Необходимое условие этого — наличие менеджмента[4]. Прежде всего управление ресурсами, а не махинации и закулисные сделки, обеспечивало колоссальные доходы «новых американцев». Противозаконность некоторых сделок и решений объяснялась в ряде случаев отставанием законодательной базы, традиционно ориентированной на индивидуальный бизнес, но те же товары, выпускаемые малыми фирмами, стоили бы гораздо дороже.

Картели, появившиеся во многих отраслях американской промышленности в 1870-е годы, просуществовали до 90-х годов XIX в., а несколько трестов, крупнейшим из которых был «Стандарт Ойл Траст», — еще меньший срок. Картели являлись ассоциациями продавцов однородной продукции, которые заключали соглашения в области цен и условий сбыта. На их основе не удавалось объединять ресурсы и создавать эффективное централизованное управление. Сохранявшие самостоятельность компании могли легко переходить от сотрудничества к конкуренции и обратно.

Возможность контролировать другие компании зависела от получения большей части их акций, дающих право голоса, но проделать это с независимыми фирмами было затруднительно. В картели могли входить и неакционированные компании (закрытого типа). Подобные сделки, с одной стороны, имели бы смысл в случае придания им юридической силы, т.е. утверждения судебными инстанциями или легислатурами штатов, но в США власти не давали официального согласия на ограничение конкуренции. С другой стороны, соглашения об условиях сбыта не удовлетворяли и некоторых энергичных предпринимателей, стремившихся к более тесному союзу компаний с целью проведения единой технической, финансовой и торговой политики как решающего условия развития отрасли.

Так, Дж.Д. Рокфеллер и его компаньоны использовали все доступные методы убеждения и принуждения, чтобы централизовать управление нефтяным картелем посредством создания треста, т.е. доверительной формы управления. Компании, входившие в картель, должны были добровольно передать свои акции попечительскому совету (он выполнял функции совета директоров) в обмен на сертификаты, дававшие право только на получение дивидендов. К началу 1880-х годов «Стандард Ойл оф Огайо» путем обмена получила более 50% акций своих партнеров и выступала в качестве лидера объединения. Создание треста считалось юристами «Стандард Ойл» ее внутренним делом. В 1893 г. власти объявили трест незаконным, поскольку к тому времени определилась правовая база предпринимательских объединений.

В 1889 г. легислатура штата Нью-Джерси разрешила создавать на его территории холдинги – организации, легально приобретающие акции других компаний, в том числе находящихся за пределами штата. В 1890 г. был принят федеральный закон Шермана, запрещавший создание трестов и заключение любых соглашений между компаниями, которые ограничивают торговлю на внутренних и внешних рынках, а значит, ведут к монополизации сбыта. Оба закона не противоречили друг другу. Судебные органы интерпретировали закон Шермана таким образом, что под запрет попадали негласные договоренности о прекращении конкуренции и перераспределении активов между формально самостоятельными фирмами без создания нового юридического лица.

В качестве нового юридического лица американское законодательство признавало головные холдинг-компании, официально распоряжавшиеся чистыми активами объединившихся (консолидированных) предприятий. Централизация капитала и управления была в данном случае открытой и санкционированной. Картели и тресты запрещались не только в торговле, но в промышленности и на транспорте (закон Шермана использовался и против профсоюзов), и к началу ХХ в. прекратили свое существование в США. В европейских же странах, где монополии и раньше разрешались государством и не вызывали сильного общественного протеста, картели получили довольно широкое распространение.

Это объяснялось не только иными правовыми традициями, но и доминированием в Европе компаний закрытого типа. Торговыми и промышленными заведениями управляли, обычно на основе семейного бизнеса, заинтересованные в его сохранении узкие группы владельцев капитала. При расширении производства источником финансирования чаще являлись банковские займы, а железнодорожное строительство велось в основном на государственные средства. В таких условиях картелирование частных компаний было неизбежным. Обретая экономическую силу, картели и синдикаты стали главной формой предпринимательских объединений в Европе[5].

Перед американской промышленностью стояли и более масштабные задачи: прежде всего работа на громадный внутренний рынок, удовлетворение потребностей быстро растущего и обладавшего довольно высокой покупательной способностью населения путем выпуска продукции массового спроса. Сам характер спроса был в США более однородным, чем в Европе, где развитие массового производства сдерживалось не только меньшим количеством населения, но и значительной дифференциацией доходов и вкусов потребителей.

Распространенное представление о чуть ли не сплошном трестировании американской экономики и после принятия закона Шермана возникло на почве игнорирования различий между трестом и холдингом. При президенте Т. Рузвельте трестами собирательно называли все крупные корпорации[6], и это перекочевало в нашу литературу. Так, знаменитая «Сталелитейная корпорация США» (The United States Steel Corporation) трестом не являлась и не могла им официально называться после принятия конгрессом закона Шермана. Никакой доверенности ее владелец Дж.П. Морган никому не выдавал и сам по доверенности не управлял. Слово «трест» не может применяться как синоним крупной фирмы, а тем более монополии.

При всей неопределенности относительно того, контролирование какой доли рынка считать монополией – 100, 75, 50% и несмотря на возможность найти лазейки в законе, антимонопольное законодательство США поставило конкретные преграды наиболее легкому и простому пути повышения доходов посредством соглашения о поддержании цен и ограничении производства. Создание же холдингов требовало полной реорганизации управления и дополнительного привлечения капиталов.

Форма треста позволила объединенной компании «Стандард Ойл» проводить единую техническую и финансовую политику, ликвидировать убыточные предприятия, начать сооружение трубопроводов, осуществить интеграцию добычи, транспортировки, переработки нефти и продажу нефтепродуктов, добиться повышения их качества и снижения себестоимости, а также ввести маркировку товара. Другим важным следствием реорганизации управления стала утрата Дж.Д. Рокфеллером его огромной личной власти. Начав централизацию управления (в конце XIX в. компания стала холдинговой), он отнюдь не стремился забрать его в свои руки или создать новую монополию. Возглавлявшийся «Стандард Ойл» нефяной картель уже продавал до 90% экспортируемого керосина. Однако в нефтяном деле, как и в любом крупном бизнесе, решающую роль играли не соглашения между независимыми производителями, а эффективное управление объединенными ресурсами.

Именно это обстоятельство препятствовало полной монополизации того или иного производства какой-либо одной компанией или объединением. Что же касается других трестов, то они создавались и какое-то время функционировали под этой вывеской не в главных, а в достаточно второстепенных, с точки зрения их народнохозяйственной роли, отраслях промышленности.

Авторитетный специалист по истории американского бизнеса Альфред Д. Чандлер выявил всего восемь фирм национального значения, имевших статус треста, не считая «Стандард Ойл»[7]. Плохо организованный «Американский трест мясозаготовок» (The American Cattle Trust) просуществовал в 1887 по 1890 г. Недолго продержался и «Джутовый трест» (The National Cordage Association), занимавшийся производством канатов и веревок. Гораздо удачливее оказались пять других фирм – по производству льняного и хлопкового масла, виски, сахара и по выплавке свинца, но и для них трест стал временной формой управления.

Были ли они реальными монополистами? Если и были, то не на все 100% и, как правило, довольно короткий срок. Поскольку развитие наиболее передовых отраслей не пошло по пути ограничения производства и сбыта и решающими факторами стали технический прогресс и качество управления, ничто не препятствовало появлению сильных конкурентов даже у «Стандард Ойл». Они вырастали по мере овладения новыми методами организации производства, транспортировки и продажи. К началу первой мировой войны доля «Стандард Ойл» на американском рынке сократилась почти с 95% в конце XIX в. до двух третей объема продаж, а восемь ее основных конкурентов также представляли собой интегрированные фирмы. На международном рынке она никогда не занимала монопольного положения – ей противостояли мощные фирмы Ротшильда, Нобеля, «Ройал Датч Шелл» и др.

С «сахарным трестом» (American Sugar Refining Trust), ставшем в конце XIX в., как и другие тресты, холдинговой компанией, конкурировал ряд фирм, в частности Federal Sugar Company, и несколько крупных сахарозаводчиков в Калифорнии, Мэриленде, Луизиане и на Гавайях. Президент American Sugar Генри О. Хевмейер, который, подобно Рокфеллеру, прославился своей агрессивной политикой по части скупки конкурирующих предприятий и попытками разорить конкурентов путем снижения цен и получения скидок от железнодорожных компаний и оптовых торговцев, не только не добился успеха, но и поставил компанию в тяжелое финансовое положение. Если в 1894 г. она контролировала 75% рынка, то к 1907 г. ее доля сократилась до 49%, а еще через десять лет составила всего 28%. Лишь смерть Хевмейера в 1907 г. позволила изменить взятый им курс на монополизацию отрасли, который оказался экономически бессмысленным.

Лидирующее положение компании Форда на автомобильном рынке США (в начале 20-х годов более 50% продаж) сменилось безвозвратной потерей ею первого места в отрасли; в 30-е годы на первое и второе место выдвинулись корпорации «Дженерал Моторс» и «Крайслер».

При этом не столько закон Шермана и антимонопольное движение, сколько эволюция управленческого механизма компаний положила естественный предел монополизации отраслей промышленности, если понимать под этим безраздельное господство в отрасли какой-то одной фирмы.

Комбинации «по горизонтали», т.е. картелирование самостоятельных производителей аналогичной продукции, имели не только организационные недостатки, но и ограниченные возможности для роста и развития. Если они повышали прибыль путем прекращения конкуренции, то интеграция «по вертикали» – объединение функций производства, сбыта и добычи сырья – позволяла увеличивать прибыль посредством управления ресурсами и снижения издержек. Можно было либо создать собственную сбытовую организацию, либо объединиться с торговым предприятием. Это был новый, более сложный тип организации, где совмещались разнородные функциональные звенья. Одновременно возникала необходимость в перевозках либо на собственном транспорте, либо с использованием услуг транспортных компаний. Сбыт требовал рекламы, торговых помещений, найма торгового персонала; добыча сырья — соответствующих технологий.

Интеграция производства и продаж в рамках одной фирмы, как и консолидация нескольких компаний (создание холдингов), осуществлялись в конце XIX – начале XX в. лишь немногими европейскими компаниями, которые повторяли преимущественно «американский» путь развития крупной промышленности (трест был временной формой централизации управления в отсутствие правовой базы). Если новые функции появлялись за счет объединения разнородных компаний, у которых имелись свои ресурсы и сложившиеся организации, то требовалась централизация управления. Необходимо было обеспечить слаженность поставок, снабжения, сбыта.

Что же явилось экономической причиной вертикальной интеграции? Не выгоднее ли было производителям по-прежнему заключать контракты с поставщиками сырья и продавцами готовой продукции, чем вкладывать капитал еще и в организацию продаж?

Традиционная экономика сбыта, которая заключалась в снижении торговых издержек благодаря реализации больших партий товаров, давала преимущества не производителям, а торговцам. Распределяя товары, полученные от множества производителей, торговая фирма располагала большим объемом продукции в большем ассортименте, чем любая отдельно взятая промышленная компания, часто производившая один вид товара. Вот почему последней было невыгодно продавать его самостоятельно, без посредника, и вступать в конкурентную борьбу с крупными торговцами. Однако преимущества сбыта через посредника имели свои пределы. Когда фирма-производитель начинала выпускать товар в таком крупном объеме, что издержки на его транспортировку, хранение и продажу могли быть снижены до такой степени, как у оптовика или еще ниже, производителю становилось выгоднее продавать ее самостоятельно[8].

Кроме того, оптовые торговцы просто не справились бы с возросшим в десятки раз объемом выпуска товаров, а нефть, химические вещества, продукция машиностроения требовали особых условий хранения, транспортировки и продажи. Производители лучше знали, как обращаться с такой продукцией и переходили на сбыт без оптовых посредников, стимулируя его благодаря рекламе, продажам в кредит, послепродажному обслуживанию и т.д. Наконец, отсутствие посредника приближало производителя к рынку сбыта, давало возможность ориентировать производство на конечного потребителя, учитывать его вкусы, запросы и т.д.

Аналогичная ситуация складывалась и в снабжении. Овладение источниками сырья и материалов также позволяло снижать издержки от закупок у множества мелких поставщиков. Некоторые компании обзаводились собственной сырьевой базой или присоединяли фирмы, поставлявшие сырье и материалы. Нередко компании стремились овладеть источниками снабжения, чтобы опередить конкурентов, и ради этого шли на более значительные затраты, чем когда это вызывалось только производственной необходимостью.

Поэтому горизонтальные комбинации фирм-производителей долго не существовали. Как объединившиеся, так и самостоятельные фирмы быстро обрастали вертикальными звеньями – сбытовыми конторами, магазинами, складами готовой продукции, а кроме того, собственными источниками сырья – угольными шахтами, рудниками, нефтяными скважинами – или отделениями, производившими полуфабрикаты.

Компании, добывавшие сырье, стремились создать производства по их переработке и продаже; компании, занятые производством, овладевали источниками сырья и сбытом готовой продукции, а некоторые торговые фирмы увеличивали свои обороты путем добавления производственных звеньев. Промышленная компания получала возможность самостоятельно контролировать и координировать снабжение и сбыт. Процесс интеграции по вертикали проходил у крупных фирм практически одновременно, и это препятствовало складыванию монополий. Каждая компания, получившая дополнительные преимущества благодаря организации снабжения и сбыта, уже не нуждалась в соглашении о ценах и продолжала конкурировать с другой, имевшей аналогичные преимущества.

Новым приемом конкуренции и еще одним фактором снижения издержек массового производства и сбыта становилась диверсификация продукта, т.е. выпуск ассортимента изделий. Это были сопутствующие или близкие по технологии производства товары, изготовление которых позволяло эффективнее использовать сырье и оборудование, утилизовать отходы. Решению этих задач помогали научные исследования и опытно-конструкторские разработки (НИОКР), для чего крупные фирмы создавали у себя исследовательские лаборатории. Например, массовое производство мясных полуфабрикатов позволяло вырабатывать также клей, мыло, маргарин, стеарин и другую продукцию. Холодильные установки целесообразно было использовать для хранения не только мяса, но и других скоропортящихся продуктов. Поэтому фирмы-изготовители мясопродуктов-нередко занимались поставками молока и фруктов. Много сопутствующих товаров выпускали химические заводы, заводы по переработке нефти, а машиностроение, производство электрооборудования и другой сложной техники были диверсифицированы с самого начала. Производство легковых автомобилей стало дополняться выпуском грузовиков, автобусов, автофургонов, санитарных и пожарных машин. Диверсификация позволяла фирме-производителю охватить большую долю рынка – наподобие универсального магазина, в котором можно покупать все, что угодно.

Иногда налаживание выпуска функционально взаимосвязанных товаров срабатывало по принципу «все гениальное – просто!» Безопасные бритвы компании «Жиллет», состоявшие из станка и разовых лезвий, имели колоссальный успех во всем мире. За 1903–1910 гг. компания создала мировую торговую сеть и имела фабрики в Англии, Франции, Германии и Канаде. Аналогичным успехом пользовалась другая связанная продукция – фотопленка и камеры «Кодак».

Объединение производства, сбыта и снабжения, а также диверсификация продукта повышали роль менеджмента и ослабляли зависимость компании от рыночной стихии. То почти монопольное положение на отраслевых рынках США, которое пытались занять картели, оказалось кратковременным и в первые десятилетия XX в. сменилось олигополией – доминированием нескольких крупных компаний. Оно не устраняло фактор конкуренции, а переводило ее в иное качество, которое придавало отрасли значительную устойчивость. Антимонопольное законодательство стимулировало не чистую монополию, а олигополию[9].

При таком типе конкуренции число «игроков» остается небольшим и их состав изменяется незначительно. В конце концов в отрасли устанавливается относительное равновесие, и каждая компания утверждается в своей нише рынка, формируя устойчивую приверженность покупателей к своей торговой марке, к своей продукции, стараясь проявить максимум изобретательности, чтобы сделать ее не похожей на ту, которую выпускает сосед по отрасли. Способов было множество – от оригинальной упаковки до частой модернизации, что означало непрерывное улучшение потребительских свойств товара.

Все это создало предпосылки для появления маркетинга как особой регулятивной функции массового производства и сбыта, который позволял фирме действовать на рынке не вслепую, а «настраивать» закупки, производство и сбыт на необходимые объем, ассортимент и качество продукта — с учетом особенностей спроса. Крупные компании получили возможность лучше разрабатывать свои сегменты рынка и не истощать силы в конкурентной борьбе.

Цена продукта оставалась важным средством конкуренции, но успеха достигали те фирмы, которые повышали экономичность и эффективность производства и распределения, лучше рекламировали товары, быстрее осваивали имеющиеся рынки и выходили на новые. Конкуренция между крупными интегрированными компаниями была конкуренцией не столько цен, сколько организаций или, точнее, организационных возможностей (organizational capabilities), которые, в свою очередь, зависели от качества менеджмента.

Освоение новых рынков за рубежом шло параллельно с освоением внутреннего рынка. Со временем ленинские формулировки – «вывоз капитала» (вместо вывоза товаров) и «экономический раздел мира» – некоторые наши историки заменили словом «экспансия», но и оно не объясняет сути того процесса, который имел свою экономическую и организационную основу.

Под вывозом капитала принято понимать один из способов расширения географии сбыта, который никогда не являлся самоцелью или какой-то «высшей» формой деятельности крупных предпринимателей. В конце XIX столетия даже наиболее крупные американские компании вывозили главным образом товары. Что касается вывоза капитала, т.е. создания за рубежом компаний-филиалов, строительства заводов, создания совместных предприятий и т.п., то этот процесс начался перед первой мировой войной.

Но вывоз товара не мог не сопровождаться вывозом капитала, если речь шла о собственной организации сбыта за рубежом, а не просто о доставке продукта в иностранные порты для продажи на месте. Многие интегрированные компании, имевшие свои сбытовые организации в США, обзаводились ими и за границей. Американские поставщики должны были создать там дистрибьюторские сети, нанять торговый персонал, оборудовать хранилища и склады, разместить рекламу, а если продавалась сложная продукция – станки, сельскохозяйственная техника, электрооборудование, автомобили и т.п. – обеспечить их послепродажное обслуживание. Сбытовая деятельность за рубежом требовала особо тщательной подготовки и организации, а следовательно, и соответствующих затрат.

Продавать «сами себя» американские товары, естественно, не могли, и без соответствующей поддержки крупномасштабная экспортная торговля просто не могла бы развиваться. Однако во многих случаях выгоднее было не экспортировать товары, а создавать их производство и сбыт на местах. Принятые в большинстве стран протекционистские тарифы, большие затраты на перевозку товаров, трудность координации и контроля сбытовой деятельности за пределами США побуждали американских промышленников создавать за рубежом и производственные отделения, интегрированные со снабжением и сбытом. Так создавались заграничные филиалы компаний.

Выгоды от размещения промышленности за рубежом вместо дорогостоящей доставки товаров из США заключались в использовании более дешевой рабочей силы, а также местного сырья и материалов, которые можно было закупать и перевозить дешевле и на меньшие расстояния. Расширение производства и сбыта с целью освоения новых рынков должно было опираться на тщательное изучение их конкурентности, покупательной способности и покупательских предпочтений населения, учет расходов по перевозке и распределению товаров и т.д.

Крупные капиталовложения на новых территориях зависели не только от финансовых возможностей компаний, получения дополнительных источников финансирования, более дешевого сырья и рабочей силы, но и от благоприятной таможенной политики и других важных условий, которые позволяли бы получать прибыль.

Отсутствие жесткого (американского типа) антитрестовского законодательства в Европе позволяло американским компаниям вступать в те или иные соглашения с зарубежными партнерами, обмениваться акциями и создавать совместные предприятия, сотрудничать в области ноу-хау, получения коммерческой информации, контролировать цены и распределять рынки. Однако в колониях европейских стран американский капитал был представлен слабо, так как это пресекалось метрополиями[10].

С одной стороны, ввозить капитал становилось выгодно не только в колонии или отсталые государства, но и в развитые страны, где уровень покупательной способности населения достаточно высок и где есть соответствующая инфраструктура. Очевидно, что автозаводы выгоднее строить в странах с хорошими дорогами, а туда, где дорожная сеть недостаточно развита, целесообразнее поставлять ограниченные партии автомобилей на продажу, т.е. ввозить не капитал, а товары.

С другой стороны, привлечение иностранного капитала для разработки полезных ископаемых, энергоресурсов, строительства железных дорог или создания национальной промышленности становилось жизненно важным для развивающихся стран. В 1914 г. 41 американская промышленная компания имела интегрированные предприятия за рубежом — главным образом в Канаде, Латинской Америке и странах Европы; среди них Дженерал Электрик, Стандард Ойл, Кока Кола, Интернэшнл Харвестер, Дюпон де Немур, Истмен Кодак, компании Армера, Свифта, Форда, Зингера, Вестингауза и др.[11]

У интегрированных компаний вывоз товаров и капиталов осуществлялся практически параллельно, без разрыва во времени. Впрочем, все более заметную роль начинал играть экспорт из США не только товаров или капиталов, но и новейших технологий и производственных приемов.

Какова же была роль банковского капитала в росте американской индустрии? Банки являлись крупнейшими инвесторами железных дорог, телеграфных и телефонных линий, коммунальных предприятий, однако в развитии промышленности не всегда принимали большое участие. Предпринимательские компании, которые росли по вертикали, но делали свой бизнес независимо, как правило, обходились самофинансированием или брали займы в местных коммерческих банках. Работа этих фирм обеспечивалась менеджментом среднего уровня, который занимался контролем и координацией снабжения, производства и сбыта. Несложная, а иногда совсем простая продукция, вроде сигарет, прохладительных напитков или безопасных бритв «Жиллет», пользовалась исключительно высоким спросом, а хорошо организованный сбыт создавал большой приток наличности.

Развиваясь за счет расширения производства и сбыта, такие предприятия иногда довольно долго не нуждались в выпуске акций. Отсутствие организационных сложностей, неизбежных при консолидации с другими компаниями, позволило их основателям и первым владельцам — Э. Карнеги, Г. Свифту, Ф. Армеру, А. Зингеру, С. Маккормику, Г. Форду и др. — руководить на предпринимательской основе.

Однако холдинговые объединения почти всегда нуждались в значительных капиталах для структурной перестройки. В них входили, хотя и родственные по профилю, но достаточно «разнокалиберные» предприятия – крупные и мелкие, перспективные и убыточные, имевшие сбытовую сеть и не имевшие таковой, производившие полуфабрикат или готовый продукт. В таких случаях требовалось модернизировать оборудование, по-новому разместить производство, выстроить новые заводы и ликвидировать устаревшие, приобрести источники сырья или энергии, упорядочить организацию сбыта и т.п. Займов в коммерческих банках для этих целей оказывалось недостаточно, и крупные промышленные объединения в 1890-е годы стали обращаться на фондовый рынок и выпускать акции.

Чтобы привлечь обладателей капитала, некоторые компании выпускали два вида акций. Так называемые привилегированные акции (preferred stock) были рассчитаны на осторожного вкладчика и обеспечивали твердый, фиксированный процент. Обыкновенные, или простые, акции (common stock), доход от которых колеблется в зависимости от прибыли предприятия, могли привлечь любителей рискнуть в расчете на то, что созданное при их участии объединение принесет значительную прибыль.

От выпуска акций зависело и развитие менеджмента. В компаниях предпринимательского типа капитал принадлежал узкой группе лиц — основателю компании, членам его семьи и другим компаньонам. Владея предприятием, они сохраняли за собой право высшего руководства, т.е. совмещали функции собственников и высших менеджеров, причем распределение управленческих обязанностей часто зависело от личных взаимоотношений. Консолидация нескольких компаний уже расширяла количество владельцев, а продажа акций многократно увеличивала число собственников капитала. Усложнялась и организационная структура. Поэтому для эффективного управления крупной корпорацией требовался профессиональный менеджмент.

В конце 1880-х — начале 1890-х годов возник громадный спрос на акции промышленных предприятий, поскольку дивиденды от железных дорог к тому времени снизились. Банки, брокерские конторы, всевозможные финансовые дельцы буквально набросились на ценные бумаги промышленных компаний и даже на сертификаты трестов, занимаясь их куплей-продажей на Нью-йоркской фондовой бирже. Промышленники извлекли из этого двойную выгоду: во-первых, появился новый источник финансирования, во-вторых, консолидация стала привлекательной даже для малых компаний. Им стало выгодно передавать контрольные пакеты своих акций крупным, национального значения, холдинговым компаниям, хорошо известным в финансовом мире[12]. В свою очередь, банки получали большое количество акций в обмен на финансовую и организационную помощь крупным объединениям.

Таким образом, исчезновение многих небольших компаний было обусловлено не разорением их в конкурентной борьбе, а напротив, добровольным вхождением «под крышу» крупных, чтобы выгодно разместить свои акции на фондовом рынке. Это и привело к «лихорадке слияний», охватившей американскую промышленность на рубеже XIX-XX вв.

Но далеко не все объединенные корпорации оказывались жизнеспособными и перспективными. Выигрывали те, в которых создавалась наилучшая организация управления, позволявшая использовать преимущества соединения массового производства и массового сбыта. Менеджмента низшего и среднего уровня уже оказывалось недостаточно.

Огромные размеры и сложная структура некоторых объединений делали их трудноуправляемыми. Так, знаменитая Сталелитейная корпорация, созданная крупнейшим банкиром Дж.П. Морганом в результате покупки им в 1901 г. компании Эндрю Карнеги, представляла собой холдинг с множеством разнообразных предприятий. Карнеги продал Моргану свою компанию уже на склоне лет, и хотя дела его шли хорошо, «король стали» решил выйти в отставку и заняться филантропической деятельностью.

Помимо компании Карнеги и присоединенной в 1907 г. угольно-металлургической компании штата Теннесси, в объединение вошли главным образом небольшие неинтегрированные фирмы, занимавшиеся отдельными операциями — добычей руды или угля, их перевозками, получением кокса, выплавкой стали или изготовлением готовых изделий. Морган создал это объединение, чтобы бороться с растущей конкуренцией, и овладел около 60% производства, но контролировать и координировать работу многих разнокалиберных компаний стало чрезвычайно трудно[13].

Ограничиться созданием такого объединения было недостаточно. Требовалось основательно реорганизовать его, сконцентрировать производство на немногих крупных предприятиях, ликвидировать убыточные и маломощные, разместить его так, чтобы наладить наиболее быструю доставку сырья и вывоз готовой продукции, максимально приблизить производство к рынку, а главное — создать централизованное управление с необходимым штатом высших менеджеров и четким распределением обязанностей.

Между тем высшее руководство корпорации оставалось по существу предпринимательским. Оно не соответствовало сильно усложнившейся, разобщенной структуре. Центральный офис мало занимался координацией, планированием и оценкой работы многочисленных полусамостоятельных звеньев. Только зарубежные филиалы имели налаженное центральное руководство. Полная реорганизация управления состоялась лишь в 1930-е годы, а до этого Сталелитейная корпорация была просто легализованным объединением компаний, больше напоминавшим картель.

Поскольку успешная работа крупных корпораций зависела от качества управления, размеры корпорации имели естественный предел. В деловой практике использовалось понятие «оптимальный размер» (optimal size) предприятия. Сколь угодно большими они стать не могли, поскольку выпуск продукции ограничивался возможностями рынка и другими, в том числе неконтролируемыми бизнесом факторами во внутренней и международной торговле и политике. Ленинская схема «экономического раздела мира» была прямолинейной и сугубо абстрактной.

Величина предприятий и концентрация производства меньше, чем это может показаться на первый взгляд, зависела от размеров капиталовложений и доступности капиталов. Создатели первых американских промышленных «империй», которые еще в 1880-е годы вышли на мировой рынок с такими товарами, как керосин, сигареты, спички, резиновые изделия, швейные и сельскохозяйственные машины, электротовары, кассовые аппараты, пишущие машинки и другие стандартизованные товары, не располагали какими-то особыми источниками финансирования, недоступными для других производителей. Просто они лучше использовали экономию от масштаба для самофинансирования (реинвестирование прибылей).

Эффект масштаба действовал в так называемом капиталоемком (capital-intensive) производстве, где большая часть капитала вкладывалась в сырье и оборудование и применялись технологии массового производства. Это нефтеперерабатывающая, сталелитейная, химическая, резиновая, электротехническая и машиностроительная промышленность, а также выпуск расфасованной пищевой продукции. Здесь рост производства зависел не от увеличения числа рабочих, а от его рациональной организации, от ускорения механической переработки сырья, усовершенствования физических или химических процессов и т.п.

Остальные отрасли промышленности США на рубеже XIX-XX вв. относились к традиционным, трудоемким (labor-intensive) производствам — текстильному, кожевенному, обувному, швейному, деревообрабатывающему и др., которые долго развивались на ремесленной основе. Здесь механизация также вела к многократному росту выпуска продукции, но по причине особенностей производства их расширение требовало дополнительных затрат не только на сырье, материалы и оборудование, но и на рабочую силу. Эффект масштаба проявлялся слабо, и лишь в текстильной промышленности удавалось добиться некоторого снижения издержек за счет укрупнения и комбинирования производства (текстильные комбинаты)[14].

Условия сбыта и положение трудоемких отраслей на рынке зависели от торговых посредников. Получить же широкий выход на мировой рынок без собственной сбытовой организации было весьма затруднительно. Поэтому в подавляющем большинстве случаев эти фирмы не вырастали до особо крупных размеров, и отраслевой концентрации производства не происходило. В группу железнодорожных, нефтяных, сталелитейных, мясоперерабатывающих, табачных, сахарных, автомобильных и некоторых других промышленных «королей» и «баронов» не выдвинулись обувщики, кожевники, мебельщики или портные.

Формой финансирования трудоемких предприятий были по-прежнему займы, предоставляемые местными коммерческими банками или торговыми домами, а попытки создания на их базе картелей в США успехом не увенчались. Пресловутое слияние банковского и промышленного капитала, которое, по Ленину, считалось одной из определяющих черт «монополистического капитализма», относилось не ко всей американской промышленности и даже не ко всем тем фирмам, которые осуществляли вывоз товаров или капитала за рубеж, а почти исключительно к холдингам.

Таким образом, к концу XIX — началу XX в. в США сложились следующие основные типы организации бизнеса:

1. Самостоятельные мелкие и средние неинтегрированные фирмы в промышленности и торговле (традиционный предпринимательский тип):

2. Самостоятельные крупные интегрированные фирмы, где появился менеджмент низшего и среднего звена при сохранении высшего управления в руках предпринимателей – индивидуальных владельцев или группы компаньонов (тип, переходный от предпринимательского к менеджерскому);

3. Консолидированные объединения (холдинги), создававшиеся путем роста по горизонтали (слияний и поглощений родственных предприятий) и по вертикали (создания или присоединения каналов сбыта, закупок, транспортной сети), что требовало эмиссии акций и высшего централизованного управления.

Главной отличительной чертой фирм первого типа оставалась инновационность, характерная для предпринимательского руководства вообще. Она заключалась в оперативных и гибких решениях, принимавшихся владельцами в зависимости от менявшихся условий бизнеса. В структуре капитала основная доля приходилась на переменный капитал, поэтому основать такое предприятие можно было, располагая небольшими средствами, а далее покрывать текущие издержки из прибылей. Их работу можно было относительно легко останавливать, свертывать и развертывать. Они сильно зависели от внешней среды, но приспосабливались к конъюнктуре рынка, а политико-правовая ситуация в США благоприятствовала мелкому бизнесу. Однако эти предприятия не использовали эффект масштаба.

Комбинированные фирмы, которые росли либо по вертикали (2), либо по вертикали и горизонтали одновременно (3), обладали теми функциями, которые обеспечивали эффективное использование капитала. Это наличие менеджмента, значительные возможности контролировать рынок и взаимодействовать с внешней средой, добиваться рычагов влияния на политико-правовую сферу и общественное мнение.

Специфика второго типа заключалась в том, что крупная индивидуальная предпринимательская фирма вырастала на основе малой за счет интеграции производства и сбыта, обусловленной высоким и устойчивым спросом на ее продукцию (типичный случай – компания Форда). Эффект масштаба достигался благодаря выпуску простой или достаточно однообразной продукции. При высоких прибылях она не нуждалась в объединении с родственными компаниями, в эмиссии акций, в скрупулезном учете и планировании ресурсов. Однако рост и усложнение структуры такой фирмы рано или поздно приводил к замене предпринимательского (интуитивно-волевого) руководства высшим менеджментом.

Третий тип фирмы отличался наиболее сложной структурой, что требовало эффективного централизованного менеджмента и акционирования как для оформления холдинга, так и для привлечения массы капитала, необходимого для перестройки и упорядочения работы объединения. Его преимущества: захват значительной доли рынка за счет слияния и поглощения родственных фирм, выпуск товаров в ассортименте, наличие базы для развития НИОКР; недостатки: зависимость от качества управления, что увеличивало риск от создания таких объединений, и вероятность принятия ограничительных мер со стороны государства в виде принудительного расчленения, что не угрожало предпринимательским фирмам. Кроме того, последние часто оказывались более маневренными на рынке сбыта и лучше приспособленными для внедрения новых технологий. Так, предпринимательская компания Форда в первой четверти XX в. по этому показателю намного обогнала все комбинированные автомобилестроительные компании. Окончание же срока действия патента обычно ставило компанию-монополиста перед фактом вторжения в ее нишу рынка конкурирующих предпринимательских фирм.

Инновационность и эффективность представляли собой два разных направления в развитии американского бизнеса после Гражданской войны[15], но едва ли две самостоятельные стадии этого развития. Скорее можно говорить о их параллельном развитии и определенном взаимодействии, поскольку в рыночной экономике малые и крупные предприятия гармонично дополняют друг друга (отсутствие малых самостоятельных фирм в СССР привело, по мнению экономиста А.Ю. Юданова, «к функциональной неразберихе в экономике»)[16].

В конце XIX – начале XX в. поиски путей эффективного использования ограниченных ресурсов заключались не только в создании производственных комбинаций. Развитие массового производства, изменение условий и характера конкуренции, подъем рабочего движения стимулировали экономическую мысль. Делались попытки связать задачи повышения эффективности с решением социальных вопросов производства и общества в целом. Над проблемой активизации возможностей человеческого фактора размышляли экономисты, бизнесмены и менеджеры.

Группа американских инженеров, занимавшихся рационализацией труда, изучала на конкретном материале поведение «экономического человека» в условиях производства. Необходимо было, во-первых, найти критерии измерения трудовых операций и способы сделать их максимально эффективными, а во-вторых, добиться научно обоснованного распределения результатов труда, не допуская злоупотреблений ни со стороны капиталистов, ни со стороны рабочих. Творцы «научного менеджмента», как они называли свои методы, полагали, что знатоки производства могут справиться с такой задачей лучше теоретиков. Путем длительных наблюдений и экспериментов они установили, что система материальных факторов и стимулов побуждает работника трудиться с максимальной отдачей.

Основная задача эффективного производства, считал Ф.У. Тейлор, заключается в обеспечении максимальной прибыли для предпринимателя и максимального благосостояния каждого занятого. Задача менеджеров – всесторонне исследовать процесс труда, разработать его оптимальную схему и приемы, обучить им работников, обеспечить координацию и контроль. Механизмами управления являлись учет издержек производства и затраченного времени, ведение карт рабочих операций, инструктаж работников, дифференцированные сдельные ставки оплаты труда и т.д. Система Тейлора вела к снижению потерь времени, уменьшению числа занятых, увеличению выработки на одного рабочего, к снижению себестоимости продукта и росту заработков[17].

В схеме Тейлора и его последователей управление и экономика предприятия составили единое целое. Но рассуждения «отца научного менеджмента» не сводились к сухим расчетам и выкладкам. Он отнюдь не упрощал проблему и не считал, что его система автоматически приводит к успеху, ибо дело касалось живых людей. Формулируя свою философскую, мировоззренческую позицию[18], Тейлор предупреждал администрацию предприятий о негативных последствиях поспешного и непродуманного внедрения его методов без глубокого предварительного усвоения общих принципов – выработки научных основ производства, подбора и обучения рабочих, а также создания обстановки для тесного сотрудничества их с менеджерами.

Тейлор не отказывал рабочим в праве на объединение в профсоюз, но предостерегал их от игнорирования научной организации труда. Членство в профсоюзах уравнивает плохих и хороших работников, мешает последним производительнее работать, а значит, и больше зарабатывать. При несовершенной организации труда лучшим работникам поневоле приходится подстраиваться под худших. При научной организации работать эффективнее не означает «надрываться». Терпеливое и доказательное, посредством цифр и фактов, разъяснение этих принципов рабочим, утверждал Тейлор, — одна из важнейших задач менеджмента.

Хотя первостепенное мотивационное значение Тейлор придавал сдельной, прогрессивной и своевременной, без задержек, оплате труда, учитывал он и морально-психологические факторы: дружелюбное и внимательное отношение администрации к рабочим, к их личным запросам и рационализаторским предложениям, забота о повышении уровня их общей культуры (создание библиотек, спортивных площадок, клубов, вечерних курсов и т.п.). Он предпочитал не просто умелого, но и интеллигентного рабочего[19].

Тейлор подчеркивал целесообразность научного подхода к выполнению любого дела — от ведения домашнего хозяйства до управления государством, ибо оно зависит от системы и организации, а не от личных качеств руководителя. «В будущем все поймут, что… никакой выдающийся человек не может (при старой системе личного руководства) конкурировать с несколькими обыкновенными людьми, которые настолько организованы, что могут добиться хороших результатов в совместной деятельности…»[20].

Высокая производительность труда и его научная организация, подчеркивал Тейлор, отличает процветающие народы от нищенствующих, ведет к росту благосостояния и социальной гармонии, ибо взаимосвязанность материальных интересов работников и работодателей должна вносить дух сплоченности и сотрудничества в любой коллектив. Сокращение числа занятых на отдельно взятом предприятии есть закономерный результат повышения производительности труда, но это не ведет к безработице, поскольку общая занятость будет возрастать. Развитие цивилизации создает все новые потребности, так что работы хватит всем.

Определяющим факторам эффективного производства – материальному, организованному и человеческому – уделяли внимание и другие творцы научного управления, в частности современник Тейлора инженер Генри Л. Гантт.

Разработанная Ганттом гибкая и наглядная комплексная система составления плановых заданий, их корректировки и контроля непосредственно в ходе выполнения, позволявшая своевременно выявлять сбои в обеспечении сырьем и энергией, в работе станков, действиях рабочих и т.д., популяризировалась после его смерти экономистом У. Кларком за пределами США, в том числе в Советском Союзе[21].

Гантт разделял взгляды Тейлора, но задачи научной организации хозяйственной деятельности понимал значительно шире. Если Тейлор, по отзывам современников, был «помешан на рационализаторстве», то Гантт пытался обосновать значение роста производительности труда не только для отдельного предприятия, но для общества в целом и полагал общественное благополучие и социальную ответственность бизнеса важнейшими условиями улучшения жизни.

Гантт отмечал, что общественное благополучие оставалось утопической мечтой, пока опиралось на моральную оценку результатов хозяйственной деятельности и не увязывалось с проблемой повышения ее эффективности. Не отбрасывая морального фактора, американский инженер искал путь сбалансированного решения вопроса в рамках производства материальных благ. Идея насильственного перераспределения богатства, «экспроприации экспроприаторов», была ему глубоко чужда. Он считал, что благополучие общества немыслимо без социальной справедливости, в основе которого — соответствие вознаграждения выполненной работе.

В книгах и лекциях Гантта, которые он читал в крупнейших университетах США, раскрывался социальный смысл развития производительности труда и доказывалась необходимость других изменений в деловой практике, выгодных не только бизнесу, но и обществу в целом. В частности, он доказывал непригодность тарифов, обеспечивающих прибыль независимо от качества управления предприятиями. Стране нужны не те пошлины на импорт, которые позволяют отдельным предпринимателям разбогатеть, а гибкая таможенная политика, стимулирующая рост производительности. Кроме того, потребители не обязаны платить из своего кармана за бесхозяйственность и низкую производительность предприятий, а это происходит, когда все, а не только необходимые расходы включаются в себестоимость продукта. Это Гантт назвал одной из самых серьезных ошибок в промышленной практике.

В себестоимость нужно включать только те издержки, которые так или иначе связаны с полной загрузкой предприятия. Перерасходы, возникающие из-за простоев и плохого управления, следует заносить в графу «убытки», вычитать из прибылей или учитывать отдельно. Тогда появится стимул определять и устранять причины неполадок. Истинный размер себестоимости необходимо знать для выработки правильной производственной и финансовой стратегии, и здесь решающее слово остается за инженером, а не за бухгалтером[22]. В противном случае укоренится предрассудок, что для успешной работы предприятия финансирование важнее хорошей организации. Не накопление денег банками, а высокопроизводительная индустрия должна быть целью современной экономической системы, и та нация, которая первой это осознает, будет оказывать решающее влияние на цивилизацию.

В отличие от Тейлора, который возлагал надежды не на личность, а на систему, Гантт высоко ценил хороших хозяйственников. Он считал, что их значение в экономической политике государства следует всемерно повышать, — не только в случае войны, но и в мирное время. Он ставил в пример Германию, где влияние промышленников на деловую жизнь было весомым задолго до первой мировой войны, тогда как в Англии, по его словам, царила социально безответственная финансовая элита, пренебрегавшая интересами рабочих и всего народа. Но ту деловитость и энергию, которую германской экономике дал милитаризм, Соединенным Штатам должна дать демократизация экономики снизу доверху. Под ней Гантт понимал как новый тип отношений на производстве, так и выдвижение на ключевые посты по способностям, а не благодаря богатству, связям и протекции.

Чтобы экономика хорошо работала не только в военное, но и в мирное время, нужна правильная промышленная политика, ее отсутствие может свести на нет любые усилия в области научной организации труда на отдельных предприятиях. Роковая ошибка экономистов и финансовых дельцов заключалась в том, что, по их представлению, двигателем хозяйственной деятельности являются деньги. Но мировая война продемонстрировала ведущую роль организации производства, проводимой в интересах всей нации, а не определенного класса. Если же бизнес присваивает прибыль, не отвечающую его реальному служению обществу, он подрывает основы социального мира.

Будучи убежден, что решение проблемы справедливого вознаграждения за труд, о котором веками мечтали трудящиеся (пытаясь добиться его разными способами, вплоть до революции), наконец удается «продвинуть» при помощи научной организации труда, Гантт вывел принцип социальной ответственности бизнеса. Он заключается в том, что предприниматели – такие же члены общества, как и все, кто получает доходы за полезную деятельность, а потому должны получать прибыль только как справедливое вознаграждение за службу (service) обществу, а не путем контролирования цен.

Без определения степени полезности труда бессмысленно ставить вопрос о его адекватном вознаграждении, поскольку ненужные усилия или безделье неизбежно понижают его размер. К рабочим этот принцип применяется, но бесполезному, непродуктивному капиталу тем не менее удается паразитировать за счет производительного капитала и труда рабочих. Чтобы ликвидировать и эту несправедливость, нужно перестроить всю деловую жизнь на началах максимальной полезности и служения обществу, которое завещано Богом и отвечает христианскому учению. У руля экономики должны стать новые люди, знающие, «что и как надо делать» (who know what to do and how to do it)[23].

Смерть Гантта в 1919 г. оборвала его поиски решения проблемы социальной ответственности предпринимателей. Однако проблема не исчезла, ее вновь и вновь пытались решить прогрессивные политики, бизнесмены и деятели культуры в 20–30-х годах[24].

Идею служения бизнеса обществу самостоятельно развивали и крупные предприниматели[25]. Так, Джон Д. Рокфеллер-старший и Э. Карнеги разъясняли преимущества крупных корпораций, заключающихся в гораздо больших, чем у малого бизнеса, возможностях снижать цены за счет развития массового производства, от которого выигрывают потребители. Кроме того, мультимиллионеры основали филантропические фонды развития науки, образования, здравоохранения и культуры.

Генри Форд во многом следовал идеям Тейлора и Гантта, хотя не изучал их и шел своим, оригинальным путем. Этот талантливый механик-самоучка организовал выпуск первого действительно массового, «народного» автомобиля. С 1903 по 1927 г. возглавлявшаяся им компания продала более 15 млн дешевых машин и почти все эти годы получала высокую прибыль при снижении цен. Форд приобрел мировую популярность, доказав на деле, что крупный бизнес способен поставить во главу угла интересы общества – от этого выигрывают и общество, и предприниматель, причем последний – гораздо больше, чем недобросовестный делец, который стремится лишь к наживе, урезая заработную плату или вздувая цену товара.

До середины 20-х годов стратегия Форда заключалась в планомерном снижении цен и расширении сбыта. Устанавливая из года в год все более низкие продажные цены на автомобили (контрольные цифры он назначал сам), Форд ставил перед менеджерами задачу «работать для прибыли», т.е. наращивать выпуск продукции, не снижая ни ее качества, ни оплату труда. Он считал, что цена не только зависит от спроса и предложения, но и сама влияет на них. Низкие цены стимулируют спрос, и задача промышленников – полностью удовлетворить его. Директивное снижение цен заставляет находить резервы снижения себестоимости и повышения эффективности. Доход от продажи каждого автомобиля сокращается, но расширение производства с помощью конвейера дает огромный эффект масштаба[26].

Большую часть прибылей Форд вкладывал в производство. Массовый сбыт по низким ценам, полагал он, не приведет к перепроизводству, поскольку покупатели с невысокими доходами — самая большая и мало освоенная часть рынка. Его насыщение возможно лишь в отдаленном будущем, если вообще достижима ситуация, когда каждый житель планеты будет иметь все в изобилии. Таким образом, расширение производства и сбыта при помощи низких цен и реинвестирования прибылей Форд представлял себе в виде постоянного кругооборота и, широко пропагандируя свои достижения, предлагал другим промышленникам следовать его примеру.

Чтобы сделать спрос на свою продукцию стабильным, Форд не только снижал цены, но и превратил автомобиль в товар длительного пользования. Именно с таким расчетом он сконструировал в 1909 г. знаменитую модель «Т», которую можно было сколь угодно долго обновлять путем замены износившихся частей за незначительную плату. Вместо новых, более дорогих моделей Форд развернул выпуск полных комплектов запчастей к старым, и они имелись у каждого дилера компании. По отношению затрат к сроку эксплуатации этот автомобиль был практически бесплатным.

Рычагом стимулирования спроса он считал возврат части прибылей (profit sharing) рабочим и покупателям – первым в форме надбавок к заработной плате при сокращении рабочего дня (если у человека больше свободного времени, то он больше покупает и больше пользуется автомобилем), вторым – в виде ежегодного снижения цен и неограниченным продлением срока службы автомобиля.

В 1914 г. Форд ввел для своих рабочих самый высокий в промышленности минимум заработной платы — пять долларов в день за счет надбавок, начислявшихся не из полученной, а из планируемой прибыли, и сократил рабочий день до 8 часов. Надбавка выплачивалась в отсутствие взысканий, бережливость, трезвость, заботу о семье, наличие счета в банке и постепенно распространилась почти на всех рабочих компании. Форд считал, что качество труда зависит не только от организации производства, но и от бытовых условий, потому рабочий и его семья не должны испытывать нужду. Для рабочих он не устанавливал ограничений по анкетным данным. У него работали и негры, и бывшие уголовники, и инвалиды. Зато дисциплина отличалась строгостью – за малейший проступок люди лишались места.

Форд был неутомимым критиком финансовых магнатов, считая обладателей денежного капитала – «капиталистов» – эксплуататорами всех честных товаропроизводителей. Любой труд требует вознаграждения, но «капиталист» не трудится, так как за него «работают» его деньги. Именно жажда денег толкает людей на преступления, промышленников на повышение цен вместо повышения эффективности производства. Основой экономики, доказывал Форд, являются сельское хозяйство, промышленность и транспорт, а не сфера обращения, так что торговцы, финансисты, рантье наживаются за счет чужого труда.

В США круг лиц, разрабатывавших и внедрявших принципы и методы эффективности производства, был довольно широк. Научные разработки велись дипломированными инженерами, а сопутствующие идеи предпринимателей играли важную роль в их популяризации.

Все эти теории и идеи включали следующие связующие моменты: ключевая роль производства в экономике, взаимосвязанность интересов менеджеров и рабочих, которую следовало превратить в деловое сотрудничество на основе научного управления, необходимость повышения производительности труда в интересах всего общества. Но это были воззрения технократов, абсолютизировавших внешние — организационно-технические и экономические — факторы и стимулы производительного труда[27].

В основе подобных представлений были не только морально-этические нормы, но и коммерческий расчет – максимизация прибылей путем расширения сбыта. По мнению профессора Гарвардского университета Ричарда С. Тедлоу, исключительно важную роль в развитии массового производства и потребления сыграл в Соединенных Штатах субъективный фактор – американцы предпочитали производить и продавать как можно больше и дешевле, а не меньше и дороже. Это была не просто стратегия бизнеса, но и фактор экономической культуры[28]. Обогащаться можно и путем повышения цен за счет ограничения производства или продажи предметов роскоши.

Насколько доктрина служения большого бизнеса обществу соответствовала действительности? Не была ли она просто изощренной формой саморекламы, попыткой выдать узкие корпоративные интересы за общественные?

То, что массовое производство одержало победу в экономической сфере благодаря снижению цен на производимый товар, доходы от которого позволяли не только платить более высокую заработную плату рабочим и служащим, но и отдавать им в той или в иной форме часть прибылей компаний, а это, в свою очередь, стимулировало массовое потребление, создавая новый спрос, сомневаться не приходится. И хотя в американских судах велись процессы по поводу нарушения корпорациями антитрестовского и других законов, общее направление их деятельности заключалось в выпуске продукции широкого потребления по доступным ценам, что и повышало уровень жизни в США по сравнению с другими странами.

Эффективное служение обществу связывалось крупными предпринимателями с величиной и масштабом руководимого ими дела, и в этом также был свой резон. Если малый и средний бизнес направляла «невидимая рука» рынка, то в функционировании большого бизнеса все более значительную роль играла «видимая рука» менеджмента. Она и создавала механизм формирования стратегии, в том числе по части расширения и удешевления производства и сбыта.

Однако крупные корпорации не сразу получили общественное признание. Мощное движение протеста против новоявленных «баронов-грабителей», которое развернулось в США в конце XIX в., продолжалось несколько десятков лет, и в его рядах было немало известных политиков, талантливых журналистов и литераторов. Опиралось оно на средних и мелких предпринимателей, фермеров, рабочих.

Так называемое антимонополистическое движение в США отражало недовольство масс стремительно менявшимся укладом и ритмом жизни, всеми переменами, которые несли с собой индустриализация и урбанизация. Появление сверхбогачей и гигантских корпораций было лишь видимой частью «айсберга». Новые формы и методы предпринимательства не имели аналогов в прошлом и отрицали привычные стереотипы[29]. Америка перестала слыть страной, где каждый может добиться успеха личным трудом. Прибыли крупных корпораций казались неоправданно большими, методы конкурентной борьбы – циничными, а ускорение темпов работы – потогонной системой.

Экономическая целесообразность большого бизнеса вызывала серьезные сомнения, а колоссальные прибыли корпораций воспринимались как результат нечестных сделок и «ограбления» общества. Их противники придерживались давней американской традиции критиковать любые крупные и влиятельные организации, угрожавшие, по их мнению, демократии и равенству возможностей. Пока в стране не сформировалась (в середине XX в.) психология массового потребления, а экономический рост не стал более, чем прежде, устойчивым и продолжительным, крупные корпорации многие граждане воспринимали как деструктивную силу, уничтожившую равенство возможностей и создавшую непреодолимую пропасть между богатыми и бедными. Однако реальная ситуация, если оценить ее в исторической перспективе, породила не только новые тяготы, но и новые возможности.

Большой бизнес оттеснил на обочину не только часть самостоятельных производителей, но и торговцев, не сумевших организовать массовый сбыт или отказаться от устаревшей формы купли-продажи товаров за комиссионные. Крупные интегрированные компании сами выходили на рынок, когда объем производимой ими продукции возрастал настолько, что снижение торговых и транспортных издержек позволяло обходиться без посредников. Мелкие производители по-прежнему сбывали свой товар торговым компаниям, но это укрепляло положение тех и других, ибо прямая конкуренция с крупными промышленниками на рынках сбыта привела бы к разорению мелкого бизнеса.

Покупательная способность населения США в целом повышалась за счет возрастания числа лиц, имевших оплачиваемую работу (большой бизнес был крупнейшим работодателем), увеличения заработков в промышленности, равно как и товарности сельского хозяйства. Правда, доходы фермеров понижала тарифная политика железнодорожных компаний, делавших скидки крупным грузоотправителям, а отвод земель под строительство железных дорог ограничивал использование их под фермы, приводил к различным злоупотреблениям. Фермерам приходилось делиться доходами еще и с владельцами элеваторов и торговыми посредниками. Однако благодаря развитию крупной оптовой торговли и строительству железных дорог открывались новые рынки сбыта для продукции сельского хозяйства и облегчалось продвижение на Запад.

Крупные компании вытесняли мелкие не из всей промышленности, а из довольно узкой группы отраслей, где расширение выпуска продукции, его интеграция со сбытом и применение менеджмента давали громадные экономические преимущества. При этом новые, капиталоемкие производства практически сразу создавались как крупные. Владельцам устаревших и мелких заведений нередко приходилось выбирать между объединением с ними или банкротством. Но и в капиталоемких отраслях малый бизнес не только не исчезал, а даже укреплял свое положение, если занимался обслуживанием крупных компаний – поставками сырья и материалов, сбытом их продукции (дилеры по продажам фирменных товаров), и т.д. Так, производство сельскохозяйственной техники и автомобилей потребовало нескольких тысяч торговых точек, принадлежавших дилерам. Кроме того, появились рекламные, дизайнерские, аудиторские и другие специализированные фирмы, выполнявшие заказы корпораций.

Средние и мелкие заведения продолжали доминировать в многочисленной группе трудоемких отраслей. В последней трети XIX в. количество малых и средних компаний в этих отраслях даже возросло[30].

В конце XIX – начале XX в. многих американцев пугала перспектива сращивания промышленного и финансового капитала (Ленин относил это сращивание к признакам «империализма»). Однако последний играл более заметную роль в развитии крупного производства в Европе, где банкиры часто становились совладельцами предпринимательских фирм, влияли на принятие управленческих решений.

В США крупнейшие промышленники могли расширять свой бизнес, не попадая в зависимость от банков. Высокие доходы от интегрированного производства и сбыта позволили компаниям Рокфеллера, Карнеги, Зингера, Маккормика, Дюпонов, Форда и целому ряду других вырасти до гигантских размеров без какой-либо унии с финансовыми структурами. Банки участвовали в создании промышленных объединений, приобретая акции вошедших в них компаний, но решающим фактором жизнедеятельности последних был не приток капитала, а хороший менеджмент[31]. Без него никакая финансовая «накачка» не гарантировала успех, о чем, в частности, свидетельствуют неудачи корпорации «Дженерал Моторс» до реформы управления ею в начале 20-х годов[32].

В новых отраслях, где утвердился большой бизнес, заработная плата рабочих была выше средней, а в остальных – ниже[33]. Плата за жилье и недвижимость имели тенденцию к росту, однако развитие массового сбыта стимулировало приобретение товаров благодаря торговым скидкам, уценкам, продажам в рассрочку. Это компенсировало многие материальные потери, связанные со структурной перестройкой экономики.

Как показало основанное на количественных методах обобщающее исследование реакции различных групп и слоев американского общества на большой бизнес в 1880–1940 гг., наряду с «плохими» сторонами деятельности «трестов» отмечались положительные, и переплетение отрицательных, положительных и нейтральных оценок представляло собой сложную, постоянно менявшуюся картину[34]. Пик проявлений недовольства среднего класса пришелся на конец 80-х – начало 90-х годов XIX в., и почти с такой же силой повторился в 1920 г. Подчас негативные оценки были не осознанными, а слово «трест» для некоторых американцев стало таким же ругательным, как слова «еврей» или «иммигрант».

В конце XIX в. на имидж большого бизнеса влияли в первую очередь экономические перемены (в последующем двадцатилетии отношение к нему приобрело в основном политическую окраску, что выразилось, в частности, в антитрестовских мероприятиях правительства), а в 1920–1940 гг. – социальные факторы. Постоянное внимание общества привлекала организационная структура крупных фирм. Однако антипатия к ним, в том числе фермеров и рабочих, постепенно шла на убыль, а технические специалисты и инженеры относились к большому бизнесу достаточно нейтрально. Позитивные оценки были связаны, как правило, с расширением возможностей получить оплачиваемую работу, приобрести дешевый товар, воспользоваться удобствами городской жизни, услугами современного транспорта. И все же переоценка ценностей, адаптация к новым, усложнившимся реалиям жизни, которая приобрела менее индивидуалистский и более организованный характер, была болезненной и долгой.

Возрастание роли профессиональных управленческих кадров вело к деперсонализации руководства крупными компаниями, повышало значимость коллективного принятия решений, способствовало ориентации на акционеров и потребителей. Репутация большого бизнеса все меньше зависела от «гения», цинизма или удачливости того или иного дельца, и это обстоятельство также способствовало примирению с ним американцев. Те или иные обвинения в адрес крупных корпораций выдвигаются и поныне, но от критики не избавлен ни один американский общественный институт. В свою очередь, большой бизнес конца XIX – начала XX в. сделал первые шаги в сторону утверждения своей социальной значимости и ответственности перед обществом, понимаемой тогда как расширение производства, снижение цен и создание новых рабочих мест.

Рокфеллер, Карнеги, Тейлор, Форд апеллировали к традиционным ценностям общественно-полезного труда, праведного, трудового обогащения, но на основе технического прогресса и эффективной организации. Первым осуществив поточное производство массового дешевого автомобиля, Форд больше других деловых людей прославился как в США, так и за рубежом[35]. Сто опрошенных в 1997 г. профессоров американской истории назвали его в числе пяти самых выдающихся американцев XX столетия, после Франклина Рузвельта и Мартина Лютера Кинга (четвертое и пятое места разделили Вудро Вильсон и Теодор Рузвельт). Сборочный конвейер и автомобиль отнесены к важнейшим техническим достижениям века – после компьютера, использования атомной энергии, телевизора и самолета[36].

Представители большого бизнеса ошибались, когда абсолютизировали «саморегуляцию» рыночной экономики на основе автоматического уравновешивания спроса и предложения. Ключевой принцип Форда: рост производства – высокие заработки – высокое потребление был классической формулой индустриального капитализма США до Великой депрессии 30-х годов[37]. Когда стимулирование платежеспособного спроса и регулирование занятости взяло на себя государство, точка зрения крупных предпринимателей на решающую роль большого бизнеса в благополучии страны подверглась переоценке. Но несомненная их заслуга – реализация идеи работы на потребителя.

Отношения в промышленности не могли развиваться спонтанно, без корректирующего вмешательства государства, профсоюзов, других общественных сил. Но переоценка возможностей частного сектора говорит о том, что первые поколения крупнейших предпринимателей в США оставались последовательными сторонниками экономического индивидуализма и свободного, нерегулируемого предпринимательства.