«Мандат на лидерство» 45 лет спустя: от «революции» Р. Рейгана к «шоковой терапии» Д. Трампа

В.С. Васильев, Н.М. Травкина

Васильев Владимир Сергеевич – доктор экономических наук, главный научный сотрудник, Российская академия наук, Институт Соединенных Штатов Америки и Канады имени академика Г.А. Арбатова (ИСКРАН) (Москва, Россия). E-mail: vsvasiliev@mail.ru ORCID: 0000-0003-3131-9500, РИНЦ AuthorID: 162349

Травкина Наталья Михайловна – доктор политических наук, Российская академия наук, Институт Соединенных Штатов Америки и Канады имени академика Г.А. Арбатова (ИСКРАН) (Москва, Россия). E-mail: n.travkina@iskran.ru Scopus AuthorID: 57913155200, ORCID: 0000-0001-8215-2101, РИНЦ AuthorID: 162349

DOI: 10.32608/1010-5557-2025-2025-50-83

---

Первые 100 дней пребывания Д. Трампа на посту президента США, десятки подписанных им указов и прокламаций Белого дома, назначения на ключевые посты в его администрацию явились убедительным свидетельством того, что 47-й президент с самого первого дня своего пребывания в Белом Доме 20 января 2025 г. действует в соответствии с рекомендациями и установками, содержавшимися в аналитическом докладе правоконсервативного фонда «Наследие», изданного весной 2023 г. Доклад Фонда объемом почти в 900 страниц с примечательным названием «Мандат на лидерство: консервативное обещание» явился главным итогом реализации «Проекта 2025», который руководство Фонда стало готовить с 2022 г., будучи уверенным в том, что на президентских выборах 2024 г. победит кандидат Республиканской партии, скорее всего 45-й президент страны Д. Трамп. Весьма показательно, что из 38 авторов доклада 31, или 4/5, занимали различные должности в федеральных министерствах и ведомствах во время первого президентского срока Д. Трампа в 2017–2021 гг.

В этом плане можно указать, что многие авторы разделов доклада Фонда и консультанты заняли ключевые должности и во второй администрации Д. Трампа. Так, директором ЦРУ был назначен Д. Рэтклифф, который был консультантом раздела о реформах в разведывательном сообществе США; Т. Хоман, повлиявший на написание раздела о Министерстве внутренней безопасности, был назначен директором Управления Белого дома по надзору за состоянием границ и операциям по депортации незаконных иммигрантов; а Б. Карр, автор раздела доклада о федеральной Комиссии по связи, был назначен ее председателем. Один из главных авторов доклада В. Воут, составивший раздел об Исполнительном управлении президента США, был утвержден в качестве директора Административно-бюджетного управления (АБУ) – «мозгового» центра управления всеми федеральными финансами и кадрами федерального правительства. Влияние Р. Воута на президента Д. Трампа является столь большим, что его нередко называют «главным идейным вдохновителем имперского президентства» нового хозяина Белого дома[1].

Летом 2024 г. президент фонда «Наследие» К. Робертс прямо заявил о том, что главной целью «Проекта 2025» является подготовка и осуществление второй Американской революции[2], которая призвана коренным образом трансформировать американское общество, адаптировав его к быстро меняющимся условиям XXI в., по сути «воссоздать» его заново подобно тому, как в свое время в ходе первой Американской революции (1765–1783) были созданы современные США. Попытка обосновать и запустить очередную американскую революцию не нова в деятельности Фонда, который в 1980-е гг. сыграл ключевую роль в генезисе так называемой «революции Рейгана». В этом плане ретроспективный исторический анализ достижений и провалов республиканской администрации Р. Рейгана в 1980-е гг. является чрезвычайно важным для оценки возможных перспектив «шоковой терапии» Д. Трампа. Не будет преувеличением сказать, что авторы «Проекта 2025» в преддверии президентских выборов 2024 г. пришли к твердому выводу, что «консервативная революция Трампа» должна являться вторым изданием (а возможно, и логическим продолжением) «рейгановской революции» 1980-х гг. Поэтому появление в 2024 г. доклада Фонда Наследие объясняется еще и тем, что, как проницательно заметила Н.А. Цветкова, «обращение к истории действует как механизм психологической защиты, позволяя президентам быть уверенными в своих действиях перед самими собой и международным сообществом»[3].

Общая концепция и замысел консервативной революции 1980-х гг.

С конца 1970-х гг. фонд «Наследие» активно занялся подготовкой аналитического плана решительных действий для возможного будущего президента США, которые он должен осуществить в первые 100 дней пребывания в Овальном кабинете Белого дома. На рубеже 1970-х – 1980-х гг. господствующим настроением как в правящих кругах, так и среди широкой американской общественности было представление о том, что в ходе президентских выборов 1980 г. кандидат Республиканской партии одержит убедительную победу над практически полностью дискредитировавшим себя президентом-демократом Дж. Картером. В ноябре 1980 г. кандидат Республиканской партии, бывший губернатор штата Калифорния Р. Рейган буквально разгромил Дж. Картера, одержав победу в 44 штатах и заручившись поддержкой 489 голосов членов Коллегии выборщиков против 49 голосов у Дж. Картера[4].

Правоконсервативная Америка следующим образом охарактеризована историческую значимость его победы:

«Рональд Рейган был избран президентом Соединенных Штатов 4 ноября 1980 г. Его триумф увенчал подъем нового правого консервативного крыла Республиканской партии и ознаменовал начало новой эры правления. Рейган был, возможно, первым по-настоящему консервативным президентом США за предыдущие 50 лет. Он проводил внутреннюю политику, которая включала уменьшение ответственности федерального правительства в решении социальных проблем, сокращение ограничений для бизнеса и реализацию налоговых льгот»[5].

К моменту прихода Р. Рейгана в Белый дом фонд «Наследие» подготовил объемный доклад с названием «Мандат на лидерство: политическое управление в консервативной администрации», насчитывавший более 1000 страниц[6], который был представлен 40-му президенту США. Уже на первом заседании кабинета Р. Рейган раздал копии доклада всем его членам «как руководство к действию».

Структура и формат самого первого доклада в серии публикаций Фонда под общим названием «Мандат на лидерство» мало чем отличались от доклада по «Проекту 2025». Кроме двух наиболее резонансных рекомендаций – упразднение Министерства образования и Агентства по охране окружающей среды. Основной упор был сделан на «оптимизацию бюджетов» министерств и ведомств с целью быстрого снижения бюджетных дефицитов и сбалансирования федерального бюджета к президентским выборам 1984 г., и на снижение доли расходной части федерального бюджета до среднего исторического уровня в 19,0%. Как язвительно указал в этой связи американский правовед М. Тингл, «Рональд Рейган прибыл в Белый дом в 1981 г., вооруженный донкихотской стратегией сокращения размеров и масштабов федерального правительства и ликвидации бюджетного дефицита»[7].

В 1981 фин.г. доля федеральных расходов в ВВП составила 23,0%, однако к середине 1980-х гг. ее предполагалось понизить до уровня 19,0–19,3%. В случае реализации этой цели показатель доли федеральных расходов стал бы соответствовать уровню 1970 г. В 1980 фин. г. бюджетный дефицит составлял почти 60,0 млрд долл., но к следующим президентским выборам в 1984 г. его предполагалось свести с профицитом в размере 0,5 млрд долл.[8] Достижение этих двух целей виделось за счет демонтажа ненавистных консерваторам социальных программ, являвшихся наследием Нового курса Ф.Д. Рузвельта и составлявших каркас государства «всеобщего благосостояния». Но одновременно были поставлены цели двукратного увеличения расходов на военные нужды – со 162,1 млрд долл. в 1981 фин. г. до 342,7 млрд долл. в 1986 фин. г.[9] – и проведение налоговой реформы, которая должна была произвести эффекты двоякого рода. Во-первых, понизить относительную долю доходных статей федерального бюджета с 21,1% ВВП в 1981 фин. г. до 19,3% к середине 1980-х гг. при одновременном увеличении их абсолютного размера более чем в 1,5 раза – с 600,3 млрд долл. в 1981 фин. г. до 940,2 млрд долл. в 1986 фин. г.[10] Этот «фокус» в показателях доходной части федерального бюджета предполагалось совершить за счет использования «магических» свойств так называемой «кривой Лаффера», смысл которой состоял в том, что «снижение налогов будет стимулировать частный бизнес, и это увеличение частной прибыли фактически окупит снижение налогов»[11].

Эти параметры и были количественной квинтэссенцией «рейгановской революции» в государственном управлении и в системе федеральных финансов. И именно поэтому главным исполнителем, своего рода начальником штаба проекта «рейгановская революция», стал директор АБУ, молодой и революционно настроенный Д. Стокман (1946 г.р.), который до прихода в администрацию Р. Рейгана, будучи активистом Республиканской партии, в течение четырех лет – с 1977 г. – был членом палаты представителей Конгресса США от штата Мичиган. АБУ под руководством Д. Стокмана оперативно подготовило обширную программу экономического восстановления США, опубликованную 18 февраля 1981 г., которая вошла в исторические анналы как манифест «рейгановской революции»[12]. С этой точки зрения не будет преувеличением сказать, что интегральной ее частью стал амбициозный, но не имевший базового экономического образования «младореформатор», которого скорее можно назвать «революционером-идеологом», а не «революционером-практиком». Поэтому характеристика его взглядов и его идейного кредо во время пребывания в должности директора АБУ, т.е. в период с 21 января 1981 г. и до отставки 1 августа 1985 г., представляется необходимой и чрезвычайно важной.

«Радикальный идеолог во власти»

Основная причина, по которой Р. Рейган остановил свой выбор на Д. Стокмане в качестве директора АБУ, заключалась в том, что «за четыре года пребывания на Капитолийском холме Стокман зарекомендовал себя главным консервативным оводом, беспощадно критиковавшим бюджеты демократов и предлагавшим более экономичные альтернативы»[13]. Истоки жесткого идеологического неприятия Д. Стокманом Вашингтона и его бюрократии следует искать в том, что он родился и вырос в сельском районе штата Мичиган, в консервативной семье и в консервативном окружении, которые всегда с недоверием и опаской относились к федеральному центру. По окончании средней школы в 1964 г. Д. Стокман продолжил свое образование в Мичиганском и Гарвардском университетах.

Вторая половина 1960-х гг. стала одним из самых бурных периодов в американской истории после Второй мировой войны, охарактеризовавшимся растущей оппозицией войне во Вьетнаме, особенно в молодежной среде. Это был также период тектонических изломов в идеологическом сознании американского общества, которые в полной мере испытал на себе Д. Стокман. За время учебы в университетах он, как бы это ни парадоксально звучало, совершил разворот на 360° в своих идеологических метаниях, начав их с консервативной «библии» того периода – манифеста сенатора Б. Голдуотера «Сознание консерватора» (1960). Первым профессором Д. Стокмана в Мичиганском университете оказался атеист и социалист, который за три месяца занятий «разрушил в его сознании все его символы веры – от Бога до значимости американского флага»[14]. Затем наступил период усиленного штудирования трудов Г. Маркузе, Р. Миллса и П. Гудмана, в которых содержалась беспощадная критика устоев американского общества. По окончании учебы в Мичиганском университете Д. Стокман становится радикалом по своим мировоззренческим взглядам, после чего он продолжил учебу в Гарвардской школе богословия, рассчитывая стать философом, проповедующим моральные принципы. Однако постепенно его внимание обращается на политологию, и он вновь обретает интерес к трудам неоконсервативных американских мыслителей, таких как Дж. Уилсон, Н. Глейзер и Д. Мойнихэн. В итоге из стен американских университетов в начале 1970-х гг. вышел политический активист Республиканской партии с твердым убеждением в том, что в Америке «можно иметь сложное представление о мироустройстве, не будучи марксистом»[15].

К тому времени, когда он возглавил АБУ, Д. Стокман сформировал два мощных стереотипа своего кредо как антилиберального политического деятеля. Во-первых, он крайне негативно относился к государству «всеобщего благосостояния» Ф.Д. Рузвельта, и, во-вторых, он рассматривал политические и социально-экономические проблемы через призму жестких идеологических формул, полагая при этом, что политик не должен в своих действиях идти на поводу изменчивых настроений общественного мнения, что он определял как «ориентированность на избирателей»[16].

Именно радикализм Д. Стокмана и привлек к нему внимание Р. Рейгана, который в ходе президентской кампании 1980 г. вплотную столкнулся с проблемой, как выполнить три самых главных предвыборных обещания в сфере фискальной политики: сбалансировать федеральный бюджет, одновременно резко увеличивая абсолютно и относительно военные расходы и осуществляя масштабную реформу существенного снижения налоговой нагрузки на экономику? Практически все ведущие и наиболее авторитетные американские экономисты, в том числе и работавшие как в республиканских, так и демократических администрациях, были единодушны в том, что эти цели невозможно осуществить. Более того, именно по этой причине боровшийся с Р. Рейганом на этапе первичных выборов Дж. Буш-ст., которого в конечном итоге Р. Рейган выбрал в качестве своего бессменного вице-президента, образно охарактеризовал экономические выкладки будущего 40-го президента США как разновидность «шаманской экономики»[17].

Отказ ведущих американских экономистов заняться решением проблемы сбалансирования федерального бюджета и заставил Р. Рейгана обратить внимание на Д. Стокмана, который, как представлялось, знал, как решить эту головоломку. Его подход, основанный исключительно на вере, состоял в том, что «радикальные действия нового президента, особенно обязательство трехлетнего снижения подоходного налога в сочетании с жестким денежным контролем, сигнализируют инвесторам, что наступает новая эра, что рост правительства будет вытеснен устойчивым ростом частного сектора»[18].

И главным элементом радикальных действий должны были стать шоковые потрясения как в экономике, так и в политической системе США. Непосредственно до избрания Р. Рейгана президентом США в последний раз федеральный бюджет был сведен с небольшим профицитом в 3,2 млрд долл. в 1969 фин. г.[19] Д. Стокман исходил из того, что декларативное объявление цели сбалансирования федерального бюджета к 1984 г., подкрепленное соответствующими количественными выкладками, явится «достаточно мощным шоковым потрясением в политической системе, что породит новый политический климат». При этом молодой директор АБУ полагал, что количественные выкладки имеют до известной степени второстепенное значение: «В сухом остатке мы имеем политическую проблему – не проблему бюджетной или экономической политики, а прежде всего проблему изменения механизма привычного функционирования политической системы»[20].

Фискальные итоги «рейгановской революции»

С ретроспективных исторических позиций итоги рейгановской «фискальной революции» 1980-х гг. могут быть определены одной чрезвычайно емкой характеристикой — «триумф дефицитов»[21]. Изменения в основных абсолютных и относительных параметрах системы федеральных финансов — расходы, доходы, дефицит и долг – в период 1981–1989 фин. гг. суммированы в таблице 1.

Таблица 1
Структурные сдвиги в системе федеральных финансов США в период 1981–1989 фин. гг.

Фин. г.	Доходы		Расходы		Дефицит (–)		Валовый долг
	млрд долл.	% ВВП	млрд долл.	% ВВП	млрд долл.	% ВВП	млрд долл.	% ВВП
1981	678,3	19,1	599,3	21,6	-79,0	-2,5	994,8	31,8
1985	946,3	17,2	734,0	22,2	-212,3	-5,0	1817,4	42,6
1986	990,4	17,0	769,2	21,9	-221,2	-4,9	2120,5	46,8
1989	1143,7	17,8	991,1	20,6	-152,6	-2,8	2867,8	51,6

Источник: Economic Report of the President. January 2025. Washington (D.C.): USGPO, 2025. P. 442, 443, 444.

Данная таблица отчетливо показывает действие основных факторов макроэкономических сдвигов в системе федеральных финансов в годы пребывания Р. Рейгана у власти. Применительно к доходным статьям основную роль играли налоговые реформы, в том числе крупная налоговая реформа 1986 г., принятая в октябре 1986 г. В результате реализации этих реформ налоговая нагрузка на экономику уменьшилась, и на протяжении большей части 1980-х гг. доля доходных статей в ВВП держалась на уровне 17,0–18,0% ВВП, т.е. была ниже унаследованной от предыдущей демократической администрации Дж. Картера. Динамику абсолютного и относительно роста расходных статей определяли военные расходы, которые в период с 1981 по 1989 фин. гг. выросли почти в два раза – с 157,7 до 303,6 млрд долл., что позволило устойчиво держать их долю в ВВП на протяжении большей части 1980-х гг. на уровне 5,5–6,0%.

Как прямой результат этих сдвигов вместо сбалансированного федерального бюджета к середине 1980-х гг. бюджетные дефициты установили своеобразные рекорды, превысив отметку в 200 млрд долл., и даже достигнув относительного рекордного показателя в 5,9% ВВП в 1983 фин. г., что явилось самым высоким его значением за весь предыдущий период после 1946 фин. г., когда он составил 7,0% ВВП. Общим результатом рекордных хронических дефицитов стало стремительное увеличение валового долга федерального правительства, который возрос в абсолютном значении почти в три раза, а в относительном – в 1,6 раза. Поэтому можно без преувеличения сказать, что именно в этих рекордных показателях увеличения дефицитов и долгов федерального правительства в полной мере и проявила себя «рейгановская революция».

Рациональные и иррациональные компоненты «рейгановской революции»

Победа на президентских выборах 1980 г. правоконсервативного политика Р. Рейгана, для которого это была третья попытка стать хозяином Белого дома, породила у «истинных» американских консерваторов естественное искушение утвердить в США в конце XX в. некое подобие однопартийной политической системы, которая «гарантировала» бы им сравнительно длительный период пребывания у руля исполнительной власти. Первая половина XX в. показала возможность существования такого рода феномена. Президентские выборы 1920 г. положили начало 12-летнему периоду безраздельного господства Республиканской партии в период 1921–1933 гг., который сменился после президентских выборов 1932 г. 20-летним периодом пребывания в Белом доме демократических администраций Ф.Д. Рузвельта – Г. Трумэна в 1933–1953 гг.

К началу 1980-х гг. в США сформировалась более или менее устойчивая система «маятниковой» смены двухпартийного караула власти в Вашингтоне, при которой в среднем десятилетие пребывания во власти одной партии сменялось десятилетием господства ее оппонентов. В частности, 1950-е гг. прошли под знаком доминирования республиканцев, 1960-е гг. ознаменовались захватом «стратегических высот» американской политики демократами, на смену которому опять пришли республиканцы «разлива» 1950-х гг., олицетворяемые вице-президентом в администрации Д. Эйзенхауэра Р. Никсоном. Основным механизмом «маятниковой устойчивости» политической системы США в период после Второй мировой войны выступило именно государство на его высшем, федеральном уровне.

К началу 1980-х гг. массовая политическая база двух ведущих американских партий была четко разграничена. Республиканцы постепенно превращались в партию, выражавшую интересы крупного, среднего и малого бизнеса, а также военно-промышленного комплекса (ВПК) и силовых структур, сцементированных «ура-патриотической» идеологией. Демократы со времен Ф.Д. Рузвельта и Г. Трумэна прочно «оседлали» социальные программы федерального правительства, ориентированные на помощь американским пенсионерам, малоимущим слоям американского общества, социально уязвимым категориям американских трудящихся. Финансовая «подпитка» массовых политических баз в периоды пребывания у власти двух политических партий имела более или менее ярко выраженную асимметрию бюджетных приоритетов: республиканцы ставили во главу угла резкий рост военных расходов и расходов на нужды национальной безопасности США в широком смысле этого слова и снижение налоговой нагрузки на экономику, выгоды от которой получало прежде всего американское бизнес-сообщество, а демократы были в прямом смысле слова «помешаны» на расширении границ государства «всеобщего благосостояния».

Приход к власти в начале 1980-х гг. правоконсервативных сил во главе с Р. Рейганом и явился целенаправленной попыткой республиканцев выбить почву из-под ног демократов. И фискальной квинтэссенцией попытки коренным образом изменить расстановку политических сил в США стала концепция сбалансированного федерального бюджета, реализуемая за счет «демонтажа» социальных программ. Как указал американский политолог Б. Смит, доцент Вандербильдского университета (штат Теннесси), «рейгановская революция» была своим острием направлена на «отмену наследия либерализма Нового курса, который по сути доминировал в федеральной политике со времен президентства Франклина Д. Рузвельта (1933–1945)»[22].

Естественно, что эта фронтальная атака «на бюджетную сердцевину» массовой политической базы Демократической партии встретила мощное сопротивление либеральной и леволиберальной Америки. Возвращение к дорузвельтовскому периоду в американской политике означало возрождение ситуации 1920-х гг. – периода одно, в лучшем случае полуторапартийного республиканского правления. Тиражирование в американском общественном сознании идеи «революции сверху» неизбежно порождало настроения «восстания снизу». С позиции ретроспективного исторического анализа возможности возникновения в США синдрома новой гражданской войны следует отметить, что, по мнению российско-американского историка П. Турчина, именно в 1980-е гг. в американском обществе стали всё более отчетливо проявлять себя тенденции усиления неравенства в распределении доходов и богатств, появление эгоистичных элит и политической поляризации, которые, вместе взятые, «повлекли за собой возрастание политической напряженности в США, резко усилившейся после 2000 г.»[23].

Оппозиция Демократической партии «драконовским» сокращениям в социальных программах федерального правительства привела к тому, что они были остановлены на стадии взмаха «фискального топора», и до масштабных сокращений дело не дошло. В результате получатели пенсий и пособий, других видов трансфертных платежей федерального правительства отделались легким испугом. Вместе с тем Р. Рейган и его ближайшие советники не могли не учитывать тот факт, что за долгие десятилетия своего существования социальные программы пустили мощные корни в различных слоях американского населения. Так, согласно опросу общественного мнения, проведенного в конце 1970-х гг. Национальным центром исследования общественного мнения при Чикагском университете, большинство респондентов полагало, что они имеют право на широкий спектр социальных услуг. В праве пользоваться услугами доступного общественного транспорта считали себя 90% респондентов, 85% – иметь гарантированную работу, 59% – бесплатное высшее и профессиональное образование, 55% – бесплатную медицинскую помощь и 53% – бесплатные стоматологические услуги[24].

В результате ожесточенных политических баталий на Капитолийском холме в первой половине 1980-х гг. итоговая формула бюджетного компромисса между республиканцами и демократами эволюционировала следующим образом, приведенным в таблице 2.

Таблица 2
Базовая формула бюджетного компромисса между республиканцами и демократами в первой половине 1980 г.

Рост военных расходов	Социальные расходы	Состояние бюджета
Первоначальный замысел администрации Р. Рейгана
+ 1 доллар	– 1 доллар	0 — сбалансированный бюджет
Итоговый компромисс республиканцев и демократов
+ 1 доллар	+ 1 доллар	+ 2 доллара роста бюджетного дефицита

Источник: Таблица авторов.

Формула компромисса явилась продолжением уже устоявшихся тенденций формирования бюджетных приоритетов, проявивших себя на протяжении предыдущих 20–25 лет. Рейгановская администрация первоначально поставила вопрос «ребром»: пушки за счет масла, рассматривая социальные и военные расходы как взаимозамещающие. К концу первого срока пребывания во власти администрации Р. Рейгана социальные расходы стали играть роль взаимодополняющих военные расходы; иными словами, политическая система США «проголосовала» за формулу и пушки, и масло.

С фискальной точки зрения проблема упиралась в эластичность системы федеральных финансов США, а именно: в какой степени она способна выдержать дополнительный рост долговой нагрузки на американскую экономику? Предел возможностей американской экономики по параметру соотношения валового долга федерального правительства и ВВП был хорошо известен: к концу Второй мировой войны, в 1946 фин. г. значение этого показателя составило 121,7%[25]. В дальнейшем под влиянием феномена устойчивых темпов экономического роста оно понизилось до минимального значения в 31,8% в 1981 фин. г. «Рейгановская революция» явилась переломным моментом в понижательной динамике соотношения валового долга и ВВП США, которое с начала 1980-х гг. стало неуклонно расти. Показатель 1989 фин. г., равный 51,6% ВВП, не «дотягивал» даже до половины гипотетически опасного предела возможностей американской экономики выдерживать ускоренный рост долговой нагрузки. Было совершенно очевидно, что в среднесрочной перспективе следование в русле политики «и пушки, и масло» является залогом политического успеха на президентских выборах 1984 г. Триумф политического таланта Р. Рейгана и состоял в том, что, принеся в жертву эфемерную концепцию сбалансированного бюджета, он добился сокрушительной победы, буквально разгромив своего противника, – бывшего вице-президента в администрации Дж. Картера У. Мондейла, получив 58,5% голосов избирателей против 40,6% у кандидата от Демократической партии. У. Мондейл одержал верх над Р. Рейганом только в своем родном штате Миннесота (10 голосов Коллегии выборщиков) и в столице США г. Вашингтоне (3 голоса Коллегии выборщиков)[26].

Однако не менее важную роль сыграл и международный фактор. В условиях пика военно-политической конфронтации с СССР Р. Рейган и в его лице консервативная Америка просто не могли позволить себе «раскачивать» внутриполитическую ситуацию в США, ибо в этом плане «пушки» играли роль фронта активной борьбы с «империей зла», а «масло» выполняло функцию надежного тыла, что и продемонстрировали президентские выборы 1984 г. С позиций ретроспективного историко-экономического анализа «рейгановская революция» может быть проанализирована под углом зрения реализации идей четырех экономических школ: 1) консервативного кейнсианства; 2) школы рациональных ожиданий; 3) либертарианства; 4) Австрийской школы экономики. Мощное использование таких рычагов фискальной политики, как дефицитное финансирование и рост долговой нагрузки в сочетании с направленностью монетарной политики, показало, что экономическая политика администрации Р. Рейгана вполне укладывается в стандартную кейнсианскую модель резкого усиления государственного вмешательства в экономику[27]. По авторитетному заключению лауреата Нобелевской премии по экономике П. Кругмана, работавшего в Экономическом совете при президенте США в 1982–1983 гг., экономическая политика Р. Рейгана вполне соответствовала базовым принципам кейнсианского регулирования экономики, которая может быть названа «милитаризированным кейнсианством»[28]. Усиление роли государственного сектора при Р. Рейгане подчеркивается и тем обстоятельством, что в период 1981–1989 гг. численность служащих федерального правительства увеличилась с 2,92 до 3,13 млн человек, т.е. более чем на 7,0%[29], а неоднократные обещания закрыть Министерства энергетики, образования и Агентство по охране окружающей среды так и остались предвыборными обещаниями.

Хрестоматийное кейнсианство, основанное на колоссальном росте долгов и бюджетных дефицитов, апробированное еще в период президентства Ф.Д. Рузвельта, было представлено широкой американской и мировой общественности в виде программы реализации идей свободного рынка, либертарианских свобод, приватизации, разгосударствления и инновационного предпринимательства. В этом и проявился недюжинный талант Р. Рейгана, в прошлом актера Голливуда и радио- и тележурналиста, сочетать несочетаемое. Эта связка была осуществлена благодаря двум «цементирующим» компонентам. В сугубо идеологическом плане стержневым тезисом стало постоянное тиражирование идеи свободы. Как указал в этой связи американский консервативный политолог С. Хейуорд, в свое время президент США А. Линкольн сформулировал идею, что у каждой нации должна быть одна центральная идея, которая является производной для всех остальных. Р. Рейган виртуозно развил эту концепцию 16-го американского президента; для него центральной идеей стал тезис о том, что «неограниченное правительство враждебно свободе как в своих порочных формах, таких как коммунизм или социализм, так и в своих добродетельных формах, таких как бюрократия»[30].

Вторым компонентом стал авторитарный тип политического руководства не только США, но и всего «свободного мира», т.е. «коллективного Запада». Авторитарный стиль политического руководства Р. Рейгана носил популистский характер – перед американской и мировой общественностью предстал отнюдь не европейский диктатор или диктатор стран «третьего мира», а герой западных вестернов, «подобный воинственному Рэмбо». И что самое важное – Р. Рейган «был лидером, который не собирался умиротворять врага, а утверждал превосходство Америки»[31].

Поэтому Р. Рейган придал своему президентству черты «крестовых походов, носящих как моральный, так и военный характер». И в этом также проявилось его умение творчески сочетать несочетаемое, поскольку американские консерваторы до Р. Рейгана, особенно правые консерваторы, были по преимуществу националистами и неоизоляционистами; а «в двух мировых войнах, в Корее и во Вьетнаме, лидерами американского вступления в войну были такие известные либеральные прогрессисты, как Вудро Вильсон, Франклин Рузвельт, Гарри Трумэн и Джон Ф. Кеннеди. Во всех четырех эпизодах консерваторы, как на уровне политических лидеров, так и их рядовых сторонников, были в основном враждебны вмешательству, поскольку являлись убежденными изоляционистами»[32].

При этом в 1980-е гг. Р. Рейган вел свои «крестовые походы» одновременно как внутри, так и за пределами США. И именно это единство в конечном итоге принесло свои плоды, поскольку «рейгановская революция» скорее состоялась в области внешней политики, нежели внутренней. В первой половине 1980-х гг. «рейгановская революция» была воспринята во внешнем мире как «решительная попытка» изменить хозяйственный механизм капиталистической экономики, вывести ее на принципиально новый научно-технологический уровень. С ретроспективной точки зрения этот процесс вполне может быть охарактеризован как «капиталистическая перестройка». В своей внешнеэкономической стратегии Р. Рейган в начале 1980-х гг. «фундаментально изменил потоки капиталов в мировой экономике, превратив Соединенные Штаты из чистого экспортера капитала в крупнейшую в мире страну-должника. <...> Капитал хлынул в Соединенные Штаты в 1980-х гг. со скоростью, ранее невообразимой»[33].

Как следствие «капиталистическая перестройка положила конец экономической взаимозависимости 1970-х гг. и ознаменовала начало новой эры западного экономического влияния на остальной мир. Наращивание финансовой мощи США при Р. Рейгане привело к фундаментальной трансформации в мировой политической экономике»[34]. Специфика этой трансформации состояла в том, что большинство других стран лишилось доступа к мировым финансовым рынкам, что в свою очередь спровоцировало глубокий кризис во взаимоотношениях стран-кредиторов и стран-должников, породив синдром «взаимного финансового уничтожения» — страны-должники фактически обанкротились, а страны-кредиторы скатились в экономическую депрессию. Общим итогом «рейгановской революции» в системе международных экономических отношений стала их коренная трансформация, выразившаяся в том, что капиталистические производственные отношения утвердились в масштабах всей мировой экономики. Как подчеркнул американский экономист Ф. Бартел, «за пять коротких лет с момента назначения П. Волкера в 1979 г. председателем ФРС и до переизбрания Рейгана в 1984 г. Соединенные Штаты превратились из страны, страдающей от финансовых ограничений, международной взаимозависимости и внутренней слабости правительства, в страну без заметных материальных ограничений, которая обладала рычагами финансового давления и военного превосходства над остальным миром»[35]. Как следствие «капиталистической перестройки» в США, инициированной Р. Рейганом, в СССР во второй половине 1980-х гг. последовала катастрофическая «социалистическая перестройка», которая фактически и создала миф о конечном успехе «революции Р. Рейгана». Как отметил в этой связи один из наиболее авторитетных российских историков-американистов В.В. Согрин, Р. Рейган свою главную цель «видел в ликвидации СССР. Стратегические подразделения ЦРУ, Совета национальной безопасности, Министерства обороны, Республиканской партии отслеживали перипетии советской экономики, приводили расчеты, призванные убедить Р. Рейгана, что СССР “перенапрягся», гонка вооружений ему уже не под силу. Для США наступил в высшей степени благоприятный момент, чтобы, ускорив темпы собственного вооружения, “положить соперника на лопатки” и продиктовать ему свою волю»[36].

В целом как вся «рейгановская революция», так и его президентство представляют собой иррациональную смесь парадоксов, которые проистекают из «его уверенности в том, что проблемы просты, и веры в простые решения, которые были источником его политической силы, но также и многих его неудач. Он излучал уверенность и чрезмерный оптимизм, но его действия и политика шли вразрез с его общественным имиджем»[37].

Все эти факторы и породили феномен «шаманской экономики», в которой скорее неповторимая до известной степени личность президента и его субъектность, нежели обоснованность рекомендаций и просчитанность аналитических обоснований, предопределили и конечный триумф политики Р. Рейгана, и его сравнительно высокое место в пантеоне «великих» американских президентов. «Шаманская экономика» принесла с собой проклятие, которое исключило инструменты рациональной экономической политики из механизма принятия решений на уровне президентской власти, отдавая ее во власть иррациональных и интуитивных действий и импульсов главы Белого дома. При этом «политические лидеры ведут себя контрпродуктивным образом, игнорируя потребности экономики и непреднамеренно усиливая роль государства, а их экономические советники <...> строят заведомо неверные модели»[38].

«Проект 2025» – второе издание «рейгановской революции» 1980-х гг.

Центральной идеей «Мандата на лидерство: консервативное обещание» является обоснование борьбы с вашингтонской бюрократией, за которой прочно закрепилось название «глубинного государства», т.е. это та часть вашингтонской бюрократии, которая сосредоточила в своих руках реальные рычаги власти, позволяющие ей принимать и проводить в жизнь решения, минуя или вопреки директивам избранной верховной власти. Именно «вашингтонское болото», как его неоднократно именовал Д. Трамп, в 2020 г. фактически отстранило его от власти, сыграв решающую роль и в фальсификации результатов президентских выборов, и в утверждении их результатов на Коллегии выборщиков в декабре, что и спровоцировало в американской столице события 6 января 2021 г., вошедшие в исторические анналы как «штурм Капитолия». Сокращение численности сотрудников аппарата федерального правительства и демонтаж многих федеральных министерств и ведомств мыслится как важнейшее направление идейной борьбы с глобалистской элитой США и конечного изменения расстановки сил в высших эшелонах американской власти. Необходимость выдвижения на первый план идейной борьбы между глобалистской и национально ориентированной составляющими американского правящего класса была обоснована в основополагающем докладе «Проекта 2025» следующим образом: «Современные элиты дошли до того, что переделали худшие ингредиенты “радикального шика” 1970-х гг., чтобы построить тоталитарный культ, известный сегодня как “Великое пробуждение”. И сейчас, как и тогда, Республиканская партия, похоже, мало понимает, что делать. Самое тревожное из всего этого, что сами моральные основы нашего общества оказались в опасности»[39]. Более того, глобалистской элите США вменяется в вину то, что она оказалась не в состоянии не только создать новый мировой порядок, но и эффективно руководить современными США:

«Сегодня Америка и консервативное движение переживают эпоху опасного раскола, схожего с концом 1970-х гг. Сейчас, как и тогда, <...> политический класс был дискредитирован тотальной ложью и коррупцией. Хорошо известно, к чему привело господство политической и культурной элиты современной Америки: инфляция опустошает семейные бюджеты, смертность от передозировки наркотиков продолжает расти, а дети страдают от токсичной признанной нормальностью трансгендерности, проявляющей себя в том, что трансвеститы и порнография заполоняют школьные библиотеки»[40].

Как говорится в докладе фонда «Наследие», в своей стратегии и тактике борьбы с «глубинным государством» республиканская администрация должна, во-первых, руководствоваться целью восстановления семьи как стержневого фактора американского образа жизни; во-вторых, стремиться демонтировать административное государство с целью утверждения самоуправления; в-третьих, защитить суверенитет и границы США от растущих глобальных угроз, и, наконец, в-четвертых, гарантировать право индивида на свободную жизнь. Культурологическая направленность «революционных» преобразований в механизме функционирования аппарата федерального правительства предполагает выдвижение в центр кадровой политики республиканской администрации масштабные чистки в ключевых министерствах и ведомствах.

Кадровая политика республиканской администрации и президента-республиканца должна исходить из признания того факта, «что тот, кто занимает государственную должность, является проводником политики президента. Чтобы выполнить мандат, данный президенту избирателями, он должен придать кадровому управлению наивысший приоритет, включая назначения в кабинете министров»[41]. Кадровое управление федерального правительства отвечает за наем, увольнение, служебное продвижение и оценку деятельности 2,2 млн служащих федерального правительства[42], но в настоящее время под влиянием «прогрессистски настроенных интеллектуалов» в США произошла кадровая катастрофа. Хотя исторически в своей кадровой политике федеральное правительство руководствовалось принципами найма высокопрофессиональной и политически «нейтральной» рабочей силы, с течением времени основная масса федеральных служащих фактически утеряла квалификацию, превратившись в «некомпетентную массу», которую «практически невозможно уволить, кроме самых некомпетентных государственных служащих»[43]. В федеральных министерствах и ведомствах фактически была утеряна всякая связь между результатами производственной деятельности и оплатой труда, что произошло благодаря тому, что трудовая отдача основной массы служащих стала оцениваться как «выдающаяся». Такого рода оценку получили 99,0% федеральных служащих, работа 0,3% служащих была признана соответствующей «минимальным требованиям» и только трудовой вклад 0,1% общего числа служащих был признан «неудовлетворительным»[44].

«Цена» проблемы соотнесения оплаты труда с ее результатами составляет в настоящее время порядка 300 млрд долл. – именно таков годовой объем фонда заработной платы федеральных служащих. Демократы, явно следуя политике отказа от политической «нейтральности» федеральной рабочей силы, превратили федеральный сектор экономики в своего рода «кормушку» для своей политической базы, что было достигнуто благодаря тому, что федеральный служащий получает за свою работу на 30–40% больше, чем за аналогичную работу получает работник в частном секторе американской экономики[45]. Поэтому единственным способом решения проблемы растущих некомпетентности и непрофессионализма федеральных служащих являются «драконовские» сокращения их численности, общим результатом чего должны стать максимально возможные «децентрализация и приватизация, что и обеспечит эффективное управление оставшейся бюрократией»[46].

В формальном перечне федеральных министерств и ведомств, деятельность которых была проанализирована в докладе «Мандат на лидерство: консервативное обещание», их роль в иерархии структур «глубинного государства» не была обозначена. Тем не менее следует более подробно остановиться на рекомендациях фонда «Наследие» в отношении Государственного департамента США, разведывательного сообщества (ЦРУ), Министерства образования и ФРС.

Раздел, посвященный деятельности и функциям Государственного департамента США, вполне можно расценить как выражение «вотума недоверия» старейшему федеральному министерству, созданному еще в 1789 г. В целом он является «недееспособным учреждением», страдающим от «неэффективной организационной структуры, в которой региональная и функциональная политика не служат единым целям и в которой отсутствуют разумное управление, подотчетность и лидерство»[47]. Со структурно-функциональной точки зрения в вину Государственному департаменту было поставлено то, что он является автономным министерством, не подчиняющимся президенту США. Однако за этой характеристикой скрывается история взаимоотношений Д. Трампа и внешнеполитического ведомства США во время первого срока пребывания Д. Трампа на посту президента в 2017–2021 гг. По всей видимости, в тот период Государственный департамент «по-макиавеллевски» учинил «бунт на корабле», торпедировав реализацию большей части внешнеполитической программы 45-го президента США. В этом плане дается общая рекомендация о необходимости смены всей руководящей верхушки Государственного департамента, которая должна быть заменена на лиц, разделяющих «видение президента и его внешнеполитический курс»[48], – иными словами, полностью и лично лояльных президенту. Учитывая «кастовый» характер внешнеполитического ведомства США, речь идет о кадровой чистке «Долины Туманов» — района г. Вашингтон, где расположен Государственный департамент, и по названию которого его нередко так и называют в американских СМИ. В окружении Д. Трампа Государственный департамент иногда называют истинным «глубинным государством»: «Deep State Department».

Однако главная причина «дисфункциональности» Государственного департамента США кроется в другом, и в осторожной форме она просматривается в докладе Фонда. В своем современном виде это ведомство является «плоть от плоти» продуктом холодной войны, и, по всей видимости, никакой другой роли основной костяк его высокорангированных дипломатов для себя не видит. Уже во время первого срока Д. Трамп попытался, правда неудачно, перепрофилировать Государственный департамент в сторону «коммерческой дипломатии».

Это перепрофилирование достаточно хорошо представлено в общей рекомендации Фонда относительно изменения функций внешнеполитического ведомства, согласно которому «следующий президент должен существенно переориентировать позицию правительства США по отношению как к друзьям, так и к противникам Америки, что будет включать гораздо более взвешенные оценки того, кто является друзьями, а кто – нет. Такая переориентация может представлять собой наиболее значительный сдвиг в основных принципах внешней политики и соответствующих действиях с момента окончания Холодной войны»[49].

Закрытый характер ЦРУ «по определению» исключает детальный анализ структурных недочетов и изъянов в деятельности «рыцарей плаща и кинжала», но тем не менее главное направление реформ и преобразований в Лэнгли связано с изменением кадрового состава ЦРУ. В докладе необходимость кадровых чисток в главном разведывательном ведомстве США обосновывается следующим образом:

«Бюрократия ЦРУ продолжает расти. Поскольку у руководителей среднего звена нет ответственности, есть области, в которых персонал не подотчетен ни одному органу принятия решений, включая президента. Президент должен поручить директору агентства нанять новых или повысить сотрудников для руководства различными управлениями и функциональными центрами. Этот новый состав руководителей среднего звена должен выполнять четкие указания от высшего руководства ЦРУ, что означает большую ответственность и новый образ мышления, который принесет пользу миссии»[50].

Кадровые перестановки и чистки в ЦРУ мыслятся как замена «либералов» на «консерваторов», однако при этом в докладе Фонда одновременно говорится о необходимости обеспечить его «политическую нейтральность». Замена разведчиков и аналитиков-глобалистов на сотрудников-националистов объективно приведет к смене полюсов политической ангажированности ЦРУ – с ориентированной на информационную поддержку либерального видения мировых процессов на их консервативные стереотипы, что, скорее всего, обернется хаосом и неразберихой в деятельности агентства. Американские специалисты по разведке четко указывают на возможные объективные пределы в исторической трансформации функциональных характеристик агентства, ссылаясь на «скептицизм со стороны профессионалов, опасающихся его политической ангажированности и того, что масштабные реформы могут подорвать ту самую институциональную экспертизу, которую реформы призваны укрепить»[51].

В условиях нарастающего культурологического противостояния республиканцев и демократов судьба Министерства образования в рамках стратегии преобразования функций и структуры федерального правительства имеет даже более важное значение, чем «перетряска» министерств и ведомств, отвечающих за обеспечение национальной безопасности США. Соответствующий раздел доклада фонда «Наследие» начинался с рекомендации, которая по логике должна была подводить итог аналитическим обоснованиям очевидной «ненужности» этой структуры: «Федеральную политику в области образования необходимо ограничить, а федеральное Министерство образования должно быть ликвидировано»[52].

Самым поразительным и вместе с тем чрезвычайно показательным было то, что в основу этой рекомендации была положена обширная статья самого известного идеолога экономики свободного рыночного хозяйства М. Фридмана «Роль государства в образовании», написанной еще в 1955 г. (! — В.В., Н.Т.)[53]. Апелляция к авторитету главы Чикагской школы экономики потребовалась для того, чтобы утвердить принцип «свободы выбора» для американских семей и молодежи в системе среднего и высшего образования, которую лучше всего было осуществить, передав основную заботу о сфере образования на уровень штатных и местных органов власти.

Вместе с тем утверждение принципа свободы в образовательной сфере означает не столько внедрение в общественное сознание идеи «свободы для», сколько «свободы от». По сути, за всеми рассуждениями о необходимости реформ и преобразований в сфере среднего и высшего образования просматривается одна-единственная рекомендация: не государство с его усложняющимися образовательными «академическими» программами, а частный сектор экономики – динамичные «рыночные силы» – должны определять потребности в рабочей силе с уровнем образования и знаний, ориентированных на выполнение утилитарных производственных функций[54]. Демонтаж Министерства образования мыслится как основное направление удара по ведущим американским университетам, которые на протяжении последних 10 лет превратились в мощные центры политической либеральной оппозиции Д. Трампу и идеологии трампизма, и с этой точки зрения борьба вокруг дальнейшей судьбы Министерства образования может постепенно перейти в открытую конфронтацию Республиканской партии с американской научно-технической и гуманитарной интеллигенцией с далекоидущими последствиями для роли США в системе международных и международных экономических отношений.

И, наконец, реализация рекомендаций Фонда по изменению роли ФРС, возможно, станет самой важной с точки зрения определения конечной судьбы администрации Д. Трампа. Витиевато сформулированная общая рекомендация сводится к фактической ликвидации в США Центрального банка и возвращению американской финансовой системы в XIX в., характеризовавшейся системой «свободной конкуренции» между региональными банками. На эту историческую особенность формирования банковской системы США обращает внимание и Л.В. Никитин, указывавший, что в «США к 1840-м гг. сложилась достаточно развитая, но своеобразная по своему организационному устройству банковская система: в ней долгое время не было центрального кредитного учреждения, лицензии для новых банков выдавались не федеральным правительством, а только властями отдельных штатов, также действовали запреты на создание межштатных, а очень часто и межгородских, филиальных сетей»[55].

Даже в сугубо теоретическом плане возрождение в американской экономике ситуации позапрошлого века представляется чисто умозрительной фантазией, однако принципиально важными являются претензии и недовольство, накопившиеся у правоконсервативной Америки к ФРС. Центральному банку США вменяется в вину две особенности проводимой им монетарной политики. Во-первых, ее политическая ангажированность, выражаемая в том, что манипулирование процентными ставками в годы президентских выборов является решающим фактором победы на выборах того кандидата, на которого сделает ставку Совет управляющих ФРС. Во-вторых, монетарная политика ФРС на протяжении последних примерно 100 лет резко усилила кризисные процессы в развитии американской экономики, сформировав довольно устойчивый синдром «рецессионных циклов подъемов и спадов»[56].

В конечном итоге, как указал видный американский экономист Дж. Фурман, бывший председатель Экономического совета в администрации Б. Обамы в 2013–2017 гг., речь идет о прямом подчинении ФРС, вернее сказать ее печатного станка, президенту США, и если это рано или поздно произойдет, ФРС в своем нынешнем виде фактически прекратит свое существование как независимое федеральное агентство[57]. Возможная «трампизация» ФРС потенциально создаст достаточно надежные гарантии как для 47-го президента США, так и для его преемников по переизбранию на очередной президентский срок.

«Шоковая терапия» Д. Трампа – И. Маска, которая потрясла мир

Вступление Д. Трампа в должность президента США 20 января 2025 г. произошло на фоне рекордных показателей бюджетных дефицитов и валового долга федерального правительства. По итогам 2024 фин. г., завершившегося 30 сентября 2024 г., хронический бюджетный дефицит составил 1,8 трлн долл., или 6,4% ВВП[58], а валовой долг федерального правительства достиг 35,2 трлн долл., или почти 124,0% ВВП[59]. Эти показатели явились убедительным доказательством того, что к моменту прихода в Белый дом Д. Трампа система государственных финансов исчерпала возможности для дальнейшего увеличения долговой нагрузки на американскую экономику без постоянно нависающей угрозы дефолта по долговым обязательствам федерального правительства.

Именно по этой причине одним из первых шагов политики «шоковой терапии» стало создание при президенте США Департамента эффективности правительства, созданного по Указу Д. Трампа № 14328 от 20 января 2025 г. с целью модернизации федеральных технологий и программного обеспечения для максимального повышения эффективности и результативности государственного управления во главе с И. Маском[60], определив временный статус И. Маска как «специального государственного служащего» (фактически советника Д. Трампа) со сроком исполнения служебных обязанностей в 130 дней без денежного вознаграждения, который истек 30 мая.

Д. Трамп-47 привел во власть ударную группировку американского олигархического класса во главе с самым богатым человеком не только Америки, но и всего мира И. Маском, состояние которого оценивается почти в 425 млрд долл.[61] Общее состояние членов кабинета и глав федеральных ведомств, назначенных Д. Трампом, достигает 11,8 млрд. долл., что является беспрецедентным для истории всех американских администраций со времен Дж. Вашингтона[62]. С этой точки зрения не будет преувеличением сказать, что, перефразируя известное выражение 16-го президента США А. Линкольна (1861–1865) от 19 ноября 1863 г., администрация Д. Трампа представляет собой «правительство олигархов, из олигархов и для олигархов»[63].

За 40 с лишним лет, разделяющих «Мандаты на лидерство» 1981 г. и 2023 г., наиболее состоятельным и ориентированным на ускоренное научно-техническое развитие сегментам правящей элиты США стало совершенно очевидно, что «слом» станового хребта американского «глубинного государства» возможно осуществить, если он вообще возможен, только мультимиллиардерами, находящимися у руля исполнительной власти в Вашингтоне. Как указала в этой связи британский политолог К. Пружински, «Трамп и Маск не руководствуются религиозными, моральными или философскими убеждениями. Будучи политическими и корпоративными кукушками, они колонизируют прибыльные гнезда, продвигая своих протеже или приспешников, а затем просто сбрасывая бывших опекунов, когда они встают на пути. Это отсутствие идеологических воззрений восполняется единственным принципом: продвигаться вперед; двигаться быстро и идти напролом»[64].

Используя механизм президентских указов, Д. Трамп к середине мая 2025 г. установил своеобразный рекорд их издания, невиданный со времен Ф.Д. Рузвельта, подписав 152 документа, т.е. практически по одному указу в день. Столь интенсивное использование инструмента президентских указов дало основание многим авторитетным американским правоведам утверждать, что при Д. Трампе в США начался медленный, но необратимый процесс сползания США к «диктаторским полномочиям» исполнительной власти[65].

Именно в «наполеоновском духе» и начала действовать команда И. Маска с первых дней создания Департамента эффективности правительства. В совершенно волюнтаристическом духе Д. Трамп установил перед ним цель сокращения государственных расходов на 2,0 трлн долл., т.е. фактического достижения режима сбалансированного федерального бюджета. Однако команда И. Маска, еще даже не приступив к реализации этой амбициозной цели, внесла существенные коррективы в первоначальный ориентир, понизив планку предполагаемых бюджетных сокращений до 500,0 млрд долл.[66] Но в целом данный Департамент действовал жестко и напористо, и к концу мая доложил о том, что ему удалось добиться сокращения расходов федерального бюджета на общую сумму в 175,0 млрд долл[67].

Бюджетные сокращения были достигнуты в основном за счет экономии средств по трем направлениям. «Бензопила» И. Маска беспощадно «резала»: а) контракты, заключенные министерствами и ведомствами со структурами частного сектора; б) гранты, выдаваемые федеральным правительством; в) штатное расписание министерств и ведомств, увольняя десятки тысяч федеральных служащих. В частности, за этот период было аннулировано свыше 10 тыс. контрактов на общую сумму в 32 млрд долл. и прекращено действие свыше 12 тыс. грантов на общую сумму в 39,0 млрд долл.[68] К началу мая было уволено примерно 130 тыс. служащих и объявлено о скором сокращении еще 150 тыс. работников[69].

Наибольший политический резонанс вызвали два президентских указа. Согласно указу, подписанному 20 января, была заморожена выдача грантов Агентством международного развития, а впоследствии были упразднены программы выдачи грантов на сумму почти в 76,0 млрд долл.[70] С весны 2025 г. почти полностью прекратилась помощь таким странам, как Грузия, Индонезия, Либерия, Мадагаскар, Непал, Сальвадор, Сенегал и Филиппины[71]. Но самую острую реакцию вызвал Указ от 20 марта 2025 г., имевший витиеватое названия «Об улучшении результатов образования путем расширения прав и возможностей родителей, штатов и общин»[72], который положил начало процессу ликвидации Министерства образования.

Неудивительно, что «шоковая терапия» Д. Трампа – И. Маска, направленная на абсолютное и относительное снижение доли федеральных расходов в ВВП и разгосударствление американской экономики, спровоцировала спад экономики уже в первом квартале 2025 г. Широковещательное объявление 2 апреля программы резкого повышения тарифов на импортируемую в США продукцию практически из всех стран мира еще более усилило панические настроения, в том числе и на мировых фондовых площадках, в отношении того, что американская (равно как и мировая) экономика стремительно скатывается в рецессию; в частности, весной шансы начала рецессии в США в 2025 г. оценивались в 40%[73].

Стремление администрации Д. Трампа «в ударном порядке» провести через Конгресс США масштабную налоговую реформу – хрестоматийный подход Республиканской партии к активному использованию рычагов фискальной политики – может увеличить дефицит федерального бюджета в течение ближайших 10 лет с нынешнего уровня в 1,8 трлн долл. до 3,2 трлн долл. и даже до 5,2 трлн долл. Как следствие, долг федерального правительства увеличится дополнительно еще на 4,0 с лишним трлн долл.[74] и в самое ближайшее время преодолеет психологически важную отметку в 40 трлн долл. Начальный период пребывания администрации Д. Трампа у власти показал, что ей, по всей видимости, не удастся решить проблему сбалансирования федерального бюджета в ближайшем будущем, во всяком случае до следующих президентских выборов 2028 г. Как отражение растущего пессимизма деловых кругов США к решению проблемы растущих бюджетных дефицитов и долговой нагрузки на американскую экономику явилось решение рейтингового агентства «Мудис» понизить кредитный рейтинг США с высшего уровня Ааа на одну позицию вниз до показателя Аа1[75].

В конце мая в связи с истечением срока полномочий «специального сотрудника администрации» И. Маск оставил должность главы Департамента эффективности правительства, вернувшись в частный сектор экономики. При этом он высказал резкие критические замечания в адрес Д. Трампа, заявив, что «он был разочарован, увидев “Большой Красивый законопроект» о расходах, который увеличивает, а не сокращает дефицит, и тем самым подрывает работу, которую проделала команда Департамента эффективности правительства»[76]. Таким образом, словно из небытия, в Вашингтоне вновь в полной мере проявил себя синдром «триумфа политики», диагностированный 40 лет назад Д. Стокманом.

В этих условиях администрация Д. Трампа встала на путь резкого привлечения иностранных капиталов в американскую экономику, имея в виду перспективу финансирования за их счет растущих дефицитов федерального бюджета и абсолютных и относительных объемов федерального долга. В частности, во время своего первого зарубежного визита в Саудовскую Аравию, Катар и ОАЭ он заручился обязательством со стороны этих стран инвестировать в американскую экономику в ближайшие 10 лет 3,4 трлн долл., в том числе 600 млрд долл из Саудовской Аравии[77], 1,2 трлн долл. из Катара[78] и 1,6 трлн долл. из ОАЭ[79].

Первый период пребывания Д. Трампа в Белом доме ознаменовался нарастанием иррациональных компонентов как во внутренней, так и во внешней политике США. В медийный оборот были запущены лозунги и установки на присоединение Гренландии к США, превращение Канады в 51-й американский штат, возвращение зоны Панамского канала под юрисдикцию США, а также громогласные заявления о необязательном соблюдении Конституции США и возможности переизбрания на третий срок. Политика администрации в области тарифов была однозначно ассоциирована с печально известным законом Смута–Хоули, который явился одним из решающих факторов «опрокидывания» американской экономики в Великую депрессию 1930-х гг.[80] На фоне нарастания иррациональной составляющей в экономической политике администрации Д. Трампа известные американские аналитики прямо говорят о том, что стратегия Белого дома носит ярко выраженный «шаманский характер»[81], что в принципе исключает рациональный прогноз о ее конечном успехе или провале.

Более того, по мнению теоретиков, к авторитету которых прибегает фонд «Наследие» в своем мониторинге реализации администрацией Д. Трампа рекомендаций «Проекта 2025», рационализм является не только не необходимым фактором такого мониторинга, но даже и весьма опасным с точки зрения прогнозирования конечных результатов политики Д. Трампа. Как указал проф. права Дж. Элисеа, специалист по американскому конституционному праву, «рационализм не просто ошибочен; он опасен. Он опирается на идентифицируемую ошибку (т.е. на то, что только технические знания имеют значение), которая не только приводит к ошибочным выводам, но, что еще хуже, которую нельзя легко исправить, поскольку для ее преодоления требуется отказ от самого рационализма. Другими словами, рационализм — это своего рода интеллектуальная ловушка, из которой рационалисту очень трудно выбраться»[82].

Туманные рассуждения о соотношении рационального и иррационального в вопросах природы Конституции США потребовались проф. Дж. Элисеа для рационализации иррациональной ситуации, в которой объективно оказался Д. Трамп и его администрация, которые вплотную подошли к краю правовой пропасти – к необходимости слома американской Конституции для того, чтобы их стратегия борьбы с «глубинным государством» оказалась успешной и принесла свои плоды. В том случае, если Д. Трамп, говоря языком расхожей мудрости, сумеет «в два прыжка» преодолеть ее, то он «войдет в американскую историю как великий президент, стоящий в одном ряду с Ф. Рузвельтом, коренным образом преобразовавший американское государство»[83]. Ну, а если ему не удастся осуществить эту цель, то он, возможно, станет последним президентом США «конституционного призыва 17 сентября 1787 года».