Великий Октябрь в буржуазной историографии США (1945—1985)

А. Е. Кунина

Ни одно выдающееся историческое событие не оказало такого влияния на жизнь всех народов и всех стран, на судьбы человечества, как Великая Октябрьская социалистическая революция в России. Любой сколько-нибудь важный вопрос сегодняшней общественной и политической жизни несет на себе явственный отпечаток Великого Октября.

Это была первая победоносная пролетарская революция. Она коренным образом изменила социально-экономический уклад и политический строй крупнейшей мировой державы, показала пример революционного решения назревших социальных проблем.

Великая Октябрьская социалистическая революция, впервые пробив брешь в системе империализма, положила начало расколу мира на две противоположные социальные системы, открыла новую эпоху — эпоху крушения капитализма, смены его новой, коммунистической общественно-экономической формацией и тем самым вызвала перелом в мировом развитии. При всем ее своеобразии Октябрьская революция — классический образец социалистической революции, она решила задачи, которые остаются сегодня центральными для стран несоциалистического мира.

Естествен огромный интерес к истории Великого Октября. Советская историография Октябрьской революции насчитывает тысячи названий, среди которых с каждым годом возрастает число монографических исследований. За предшествующие годы накоплен и обобщен большой фактический материал и научная разработка ряда основных вопросов достигла определенной степени завершенности[1].

Растет число исследований, написанных историками социалистических стран. Внимательно и всесторонне изучают опыт Великой Октябрьской социалистической революции выдающиеся деятели международного рабочего и коммунистического движения, лидеры национально-освободительной борьбы угнетенных народов.

Выполняя социальный заказ, буржуазные ученые, защитники империализма также изучают историю Октября, стремясь учесть ее уроки в целях «предотвращения» революции. Буржуазные историки, используя различные средства, пытаются перечеркнуть всемирно-историческое значение Великой Октябрьской социалистической революции, представить ее в виде «случайного», нетипичного явления, обусловленного чисто русскими особенностями или временными обстоятельствами и не имеющего, следовательно, значения для международного рабочего и национально-освободительного движения.

Историография Октябрьской революции с самого начала является одним из боевых участков идеологической борьбы. Анализ буржуазных трактовок истории Октябрьской революции дается в многочисленных книгах, брошюрах и статьях советских историков[2].

При всем многообразии подходов буржуазных историков к трактовке истории Октября (например, особенностях англо-американской историографии по сравнению с западногерманской и французской) можно проследить определенные общие тенденции. Это, во-первых, преемственность старых, заложенных еще в кадетской и меньшевистско-эсеровской литературе концепций; во-вторых, стремление интерпретировать Октябрьскую революцию с учетом разного рода экономических и социологических «моделей»; в-третьих, попытки дискредитировать социалистическую общественную систему, у истоков которой стоит Великий Октябрь.

Наличие этих общих тенденций в буржуазной историографии в значительной мере обусловлено возросшей в послевоенные годы ролью «советологических» центров США, которые во все большей мере берут на себя функцию по координации усилий историков других стран, работающих по данной тематике.

Современная буржуазная историография вобрала в себя теории и концепции, разработанные на протяжении полувека. Поэтому представляется целесообразным проанализировать основные концепции, сквозь призму которых на протяжении сорока послевоенных лет в США освещалась история Великого Октября. Прослеживается, с одной стороны, преемственность в буржуазной историографии антикоммунистических стереотипов; с другой — их эволюция и модификация в условиях изменения соотношения сил в мире в пользу социализма, поиски более изощренных способов дискредитации первой в мире социалистической революции.

---

Откровенный антикоммунизм — отличительная черта буржуазной историографии США, Англии, ФРГ, Франции конца 40-х — 50-х годов.

В этом отношении она продолжала установившуюся с 1917 г. традицию. В ней преобладали клевета на Октябрьскую революцию и первое в мире социалистическое государство, фальсификация политики партии большевиков, учения марксизма-ленинизма. В США создаются в этот период исследовательские центры по изучению истории СССР (при Колумбийском, Гарвардском, Калифорнийском университетах).

В изданных за этот период книгах буржуазных историков отрицалось наличие объективных предпосылок для социалистической революции в России, ее пролетарский характер, руководящая роль В. И. Ленина, партии большевиков, международное значение опыта Октября. Вслед за меньшевиками[3] они возводили в абсолют экономическую отсталость России, утверждая, что она «не созрела» для социалистической революции. Успех революции приписывался стечению ряда обстоятельств, которых, по их мнению, будь в России более дальновидное правительство, можно было бы избежать. Так, М. Флоринский отрицал само слово «закономерность» в применении к Октябрю; Дж. Вернадский объяснял причину победы большевиков «нерешительностью» их противников, «ошибками» Временного правительства; У. Уолш вслед за белоэмигрантом Карповичем писал о «хаосе», наступившем в России после свержения династии Романовых[4]. Подчеркивался специфически русский характер Октябрьской революции, выдвигался тезис о «верхушечном перевороте»[5].

В действительности Октябрьская революция победила не благодаря «случайностям» и не в результате «роковых ошибок» буржуазного Временного правительства. «Великая Октябрьская социалистическая революция, — отмечается в Постановлении ЦК КПСС от 31 января 1977 г., — явилась закономерным следствием общественного развития, классовой борьбы в условиях монополистического капитализма»[6]. В 1917 г. в России имелись все необходимые объективные факторы для победы социалистической революции. В условиях общенационального социального кризиса не буржуазия и соглашательские партии, в течение восьми месяцев стоявшие у власти, а российский рабочий класс, руководимый партией большевиков, имеющий за плечами опыт двух революций, обеспечивал организованность и порядок в стране. Благодаря высокому политическому сознанию пролетариат России сумел повести за собой трудящееся крестьянство. Организующей и вдохновляющей силой выступила партия большевиков во главе с В. И. Лениным. Она соединила научный социализм с массовым рабочим движением и благодаря своей революционной программе, стратегии и тактике убедила и организовала массы на завоевание государственной власти[7].

С конца 50-х годов в условиях дальнейшего углубления общего кризиса капитализма ряд исследователей на Западе обратили внимание на бесплодность огульного отрицания достижений социализма. В то время как историки правого толка повторяли старые стереотипы, стали вырисовываться контуры новой идеологической стратегии империализма. Многие историки начали рассматривать Октябрьскую революцию не как специфически русское явление, а как свойственную всем странам «революцию модернизации», имеющую целью при переходе от «традиционного общества» к «развитому».

Наиболее распространенной «моделью» становится предложенная американским социологом У. Ростоу в 1960 г. теория, рассматривавшая всемирную историю как общее для всех стран (но осуществляемое в разное время) восхождение по пяти «стадиям экономического роста». Переломной Ростоу считает третью — «стадию взлета», на которой он помещает развивающиеся страны, а в исторической ретроспективе — Россию периода 1890—1914 гг., Англию 1783—1803 гг., Францию и США в 1830—1860 гг. Октябрьская революция, согласно этой схеме, обозначала вступление России в стадию «движения к зрелости»[8]. Включая Октябрьскую революцию в свои схемы «индустриального развития», сторонники концепции «модернизации» признавали: революция в России была необходима как путь модернизации страны. «Политическая революция произошла из-за того, что запоздала индустриальная революция», — подчеркивал А. Гершенкрон[9]. Профессор Принстонского университета С. Блэк развивал концепцию об общем для всех стран процессе «модернизации», составляющем якобы содержание современной эпохи. По его мнению, в западных странах этот процесс, приведший к их «экономической и социальной трансформации», начался еще в XVII—XVIII вв., в России же ему способствовала Октябрьская революция[10].

Итак, рождение Советского государства рассматривалось уже не как «случайность», а как одна из форм становления современного «индустриального общества». Прогресса можно добиться и без социальной революции — таков главный вывод из теории Ростоу[11].

Нетрудно заметить также, что, начав с тезиса о едином, общем для всех стран процессе «модернизации», буржуазные историки, конкретизируя его, протаскивали старую идею: путь Октября — образец революции в «отсталой» стране. «Русская революция, — подчеркивал Теодор фон Лауэ (переселившийся в 60-х годах из ФРГ в США), — принадлежит к новой категории революций — революциям в отсталых странах». В другой раз он писал: «Во многих своих чертах тяжкие испытания России от 1900 до 1930 г. предвосхитили страдания других народов на окраинах Европы: в Азии, Африке и даже Латинской Америке»[12]. Из такой постановки вопроса следовало, что для индустриальных стран Запада проблема революции сама собой отпадает. «Революции рабочих», — писал американский историк Ф. Шуман, могут происходить, «как и… в России, только в отсталых странах с аграрной экономикой»[13].

Попытки сторонников концепции «модернизации» свести причины Октябрьской революции к экономической отсталости и зависимости России совершенно несостоятельны[14]. Во-первых, экономическое отставание не является само по себе фактором, содействующим социалистической революции; во-вторых, дореволюционная Россия неправомерно причисляется к разряду зависимых стран. В дореволюционной России, как подчеркивал В. И. Ленин, «новейше-капиталистический империализм оплетен, так сказать, особенно густой сетью отношений докапиталистических»[15]. Несмотря на преимущественно аграрный характер страны, в ней имела место высокая концентрация промышленно-финансового капитала, все большее влияние приобретали монополистические объединения[16]. Формирование государственно-монополистического капитализма ускорилось в годы первой мировой войны.

В буржуазной литературе вопрос об уровне развития России смешивается с ее слабостью как одного из звеньев мировой капиталистической цепи. Россия являлась страной среднеразвитого капитализма, а по месту и роли в системе мирового империализма была узловым пунктом противоречий всей системы, самым слабым ее звеном[17]. Победа социалистической революции была вызвана не отсталостью страны, а созреванием в ней необходимых социально-экономических предпосылок, перемещением в Россию центра международного революционного движения[18].

В 60-х годах разработка этих проблем советскими учеными, определенное влияние методологии марксизма на буржуазную историческую науку, а также сама логика исследования процесса «модернизации» на основе буржуазных схем подтолкнули интерес западных историков к социально-экономическим предпосылкам Октябрьской революции. Внимание, однако, сосредоточивается на простой констатации уровня производительных сил без диалектического понимания всей совокупности социально-классовых противоречий в России, что приводило к вульгарному экономизму. На этой основе была выдвинута версия о «мирной стабилизации», согласно которой «Россия могла бы пройти свой путь к модернизации мирно», без революции, не будь первой мировой войны[19]. Мысль о «рождении революции из войны», доказываемая с помощью теории «модернизации», была на деле заимствована у кадетского историка П. Н. Милюкова. Той же версии придерживались, как известно, и меньшевики: «Если и была какая-то причина русской революции, то это, несомненно, первая мировая война»[20].

Этого тезиса продолжают придерживаться и некоторые авторы современных работ, пытающиеся установить жесткую логическую связь между войной и революцией[21]. Между тем, как подчеркивается в советских исследованиях, В. И. Ленин никогда не связывал победу пролетариата в отдельных странах только с империалистическими войнами[22].

Первая мировая война, конечно, вызвала резкое перенапряжение всех социально-экономических и политических противоречий в России, она была ускорителем революционного процесса, но не вызвала революцию. «Господство капитализма прекратить было бы невозможно, — писал В. И. Ленин, — если бы к этому не вело все экономическое развитие капиталистических стран. Война ускорила этот процесс, и это сделало капитализм невозможным. Никакая сила не разрушила бы капитализм, если бы его не подмыла и не подрыла история»[23].

С помощью тезиса о войне как первопричине революции буржуазная историография пытается представить дело так, будто война — обязательное и необходимое условие социалистической революции. Между тем марксисты никогда не ставили возможность победы социалистической революции в прямую зависимость от войны и не считали, что в интересах революции следует идти навстречу войне. Марксизм, подчеркивал В. И. Ленин, «всегда отрицал „подталкивание“ революций, развивающихся по мере назревания остроты классовых противоречий, порождающих революции»[24]. Не следует забывать, что и сама война, как и много других факторов, подрывающих устои капитализма, является закономерным порождением последнего.

---

Большое оживление в буржуазной историографии наблюдалось в связи с 50-летием Великой Октябрьской социалистической революции. В то время как прогрессивная общественность мира торжественно отметила непреходящее, всемирно-историческое значение первой в мире социалистической революции, на Западе представители «советоведения» пытались организовать свое «контрпразднование». К юбилею были приурочены обобщающие издания и специальные монографии, посвященные истории российского революционного движения, Февральской и Октябрьской революциям, 50-летнему пути, пройденному советским народом[25].

Важнейшим явлением конца 60-х — начала 70-х годов, когда усилилась тенденция приспособления империализма к условиям, сложившимся в противоборстве с социализмом, было образование и оформление радикального направления, представители которого выступили с резкой критикой тезисов апологетической историографии. Основоположник нового направления В. Э. Вильямс[26] дал следующую оценку Октябрьской революции: «Большевики, захватившие власть в России 7 ноября 1917 г., гордо и с вызовом присягнули тому образу будущего, который был предложен К. Марксом в 1848 г. Прошлое угрожало превратиться в настоящее»[27].

Международное значение Октябрьской революции освещалось в книгах историков-радикалов Г. Левина и А. Мейера. Весьма убедительно в них отражена контрреволюционная роль США и других западных держав, пытавшихся силой оружия подавить вспыхнувшее под влиянием Великого Октября революционное движение во всех странах. «После 1917 г., — писал Левин, — вильсонизм и ленинизм пришли в столкновение как два противоположных метода продвинуть мир из империалистического прошлого в прогрессивное будущее»[28]. Профессор Принстонского университета А. Мейер отмечал, что США «хотели уничтожить большевистскую революцию», а также подавить революцию в Германии и Венгрии[29]. Однако позиция историков-радикалов была непоследовательной. Проявлялась, в частности, тенденция к идеализации сил контрреволюции[30].

Для буржуазной историографии в целом в этот период характерными стали попытки более объективного подхода к оценке Октябрьской революции. Они прослеживаются, в частности, в обобщающей статье в изданном в Нью-Йорке в 1973 г. томе 6 энциклопедии «Марксизм, коммунизм и западное общество». Многие историки на Западе, по мнению ее составителей, все более склоняются к признанию объективной закономерности победы Октябрьской революции, ссылаясь на следующие основные факторы: бессилие Временного правительства, его неспособность прекратить участие России в первой мировой войне, решить национальный вопрос, вопрос о земле, экономические проблемы, отсутствие у него авторитета в глазах рабочего класса. Признавалось также возросшее влияние партии большевиков в период с июня по октябрь 1917 г., обусловленное завоеванием ими большинства в некоторых важнейших Советах (в Петрограде, Москве)[31]. Наряду с этими признаниями, однако, повторялись вымыслы о «верхушечном перевороте», о «немарксизме» Октябрьской революции.

В энциклопедии подвергалась критике трактовка Октябрьской революции сквозь призму разного рода «телеологических» концепций, в частности теорий «модернизации». «При критическом рассмотрении интерпретаций Октябрьской революции в свете подобных сравнительных подходов, — отмечалось в энциклопедии, — нельзя не обратить внимание на идеологический элемент в теориях модернизации. Телеологические нормы, навязываемые истории, очень часто — особенно в американских исследованиях — отражают вульгаризированные идеалы западного индустриального общества… Подобные всеобъемлющие теории не могут иметь особого значения для анализа Октябрьской революции. Для исторического исследования всегда необходимо перейти от общих схем к изучению конкретных проблем русской революционной истории»[32].

Тем не менее в исследовательской практике 70-х годов продолжалось использование «всеобъемлющих теорий» и социологических схем при анализе Октябрьской революции. Изучение же конкретных проблем революции вновь и вновь оборачивалось попытками в несколько обновленной форме повторить привычные стереотипы.

В целях использования давно опровергнутых концепций, придания им видимости «наукообразности» и «объективности» на Западе издаются сборники, содержащие выдержки из мемуаров и «исторических» документов. Их цель — заставить читателя посмотреть на Октябрьскую революцию глазами ее врагов. Рекламируя сборники, издатели утверждают: «В необычайной степени они (выдержки. — А. К.) позволяют нам занять первые места в театре Русской революции, увидеть, услышать и понять больше того, что было доступно какому-либо отдельному человеку, самому пережившему ее»[33]. Если, однако, обратиться к сборнику, составленному, например, профессором Р. Даниелсом, то нетрудно убедиться, что перед нами не реальные события, а поистине «театр», на подмостках которого в ролях героев выступают враги революции. Для описания апрельского кризиса источником служат мемуары кадетского лидера Милюкова, для июльских событий — мемуары Керенского и меньшевика Суханова. О крестьянских восстаниях рассказ ведется с точки зрения эсера Чернова. Описание Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде дается на основе сборника документов, подготовленного при участии Керенского. И хотя в нем имеются отдельные ссылки на В. И. Ленина, они буквально тонут в потоке кадетской и меньшевистско-эсеровской клеветы, заботливо переизданной в США, Англии, ФРГ. По тому же принципу составлены сборники под редакцией М. Хеллмена, Р. Пайпса, Ф. Соболева и др.[34] Вводятся в оборот также записки российских либералов и оппортунистических лидеров, хранящиеся в библиотеках и архивах США. Ссылками на «новые» документы пестрят, в частности, изданные в 70-х годах исследования о гражданской войне и иностранной интервенции[35].

«Новые» документальные источники использовались не только для того, чтобы вдохнуть жизнь в давно опровергнутые старые концепции (порой противоречащие друг другу), но и для внесения в них некоторых нюансов, более соответствующих условиям 70-х годов. При смешении разнородных, не согласующихся между собой концепций естественным результатом становится алогичность, противоречивость общей позиции. Особенно наглядно она проявляется при трактовке ленинской теории социалистической революции, которая, будучи теоретической базой международного рабочего и национально-освободительного движения, является центральной мишенью для фальсификаторов. Одним из наиболее распространенных является тезис о «немарксизме» Октябрьской революции, который, однако, вполне уживается с попытками дискредитировать ее именно как революцию социалистическую, марксистскую. Октябрьская революция не являлась, утверждал Р. Даниелс, «продуктом условий, предусматриваемых Марксом. Она не была плодом промышленной зрелости страны». «В 1917 г. революция пришла не в Западную Европу, а в слаборазвитую Россию», — писал автор учебника А. Грей. Следовательно, заключал историк Дж. Данн, «Октябрьская революция не имела ничего общего с „классическим марксизмом“»[36].

Делались ссылки и на «философию». Между рационально-детерминистской философией Маркса и «волюнтаристским фактором» ленинизма существует конфликт, заявлял К. Маккензи. А. Улам обвинял большевиков в отрыве от «историко-детерминистских корней» марксизма[37].

Попытки буржуазных историков противопоставить Октябрьскую революцию и ленинизм марксизму не выдерживают научной критики. Победа Октябрьской революции — ярчайшая конкретная демонстрация жизненности революционных идей, торжества единственной научной теории общественного развития — марксистско-ленинского учения[38]. Блестяще подтвержденная на опыте революций в других странах, ленинская теория социалистической революции является творческим развитием марксизма применительно к условиям империализма. Ее положения — об исторической неизбежности, предпосылках и формах социалистической революции, о революционной ситуации, движущих силах революции, органической связи борьбы за демократию и борьбы за социализм, о единстве и многообразии мирового революционного процесса — имеют непреходящее значение для международного рабочего и национально-освободительного движения. Этим и объясняется стремление буржуазных историков направить против них удар.

В 70-х годах повторялся со ссылками на «новые документы» тезис о «случайности» победы Октябрьской революции, наличии «иных путей» решения назревших социальных проблем. С другой стороны, в ряде работ буржуазных авторов эти тезисы решительно опровергались. «Революция 1917 г. — признавал английский историк П. Дюкс, — была органическим следствием эволюции русской истории и ни в каком смысле не была неудачной случайностью или трагедией, которую можно было бы предотвратить». После 1917 г., отмечалось в американской энциклопедии, «не было признаков каких-либо политических моделей в России или других странах, которые смогли бы представить практическую альтернативу моделям социалистических революционеров»[39].

Высказывались и критические соображения по поводу укоренившегося в буржуазной историографии меньшевистского тезиса о «большевистском перевороте». «Совершенно неправы те, — писал английский историк П. Дюкс, — кто доказывает, будто Октябрьская революция была всего лишь верхушечным переворотом и что ее нельзя в полном смысле слова считать марксистской революцией». Проходившие еще в июне массовые демонстрации, констатируют составители американской энциклопедии, «свидетельствовали о растущем влиянии пропаганды большевиков, которые обещали немедленно закончить войну, решить без промедления аграрный вопрос и повсеместно установить право наций на самоопределение; иными словами, они обещали выполнить ожидания, которые все остальные политические силы до тех пор были не в состоянии удовлетворить… Полицейские акты против большевиков… были не в состоянии в конечном счете сдержать все растущий отклик, который последние вызывали среди рабочих и солдат». В силу всего этого установление Советской власти в октябре 1917 г. «было не столько результатом большевистского заговора, — подчеркивается в американской энциклопедии, — сколько последствием политического банкротства правительства Керенского»[40].

Хотя ряд историков продолжали твердить о «верхушечном перевороте»[41], в то же время — и это характерно для буржуазной историографии 70-х годов — выдвигался «аргумент», полностью ему противоречащий, — об «отсутствии инициативы» у партии большевиков, ее «неспособности» осуществить руководство революцией, вспыхнувшей якобы «стихийно»[42]. У большевиков-де не было «единства взглядов» по вопросу о вооруженном восстании, отсутствовал план восстания, не определена его дата и т. п.[43] В большинстве случаев умалчивалось о VI съезде РСДРП(б), его решениях, и прежде всего о принятии ленинского курса на вооруженное восстание.

Известно, что вопросы осуществления социалистической революции, практической организации вооруженного восстания и роли в этом марксистской партии глубоко и всесторонне обоснованы в трудах В. И. Ленина. Ленинские установки были блестяще осуществлены в октябре 1917 г. под руководством партии большевиков[44]. Победа Октябрьского вооруженного восстания стала началом триумфального марша социалистической революции.

---

Конец 70-х — начало 80-х годов отмечены новым всплеском интереса буржуазных историков, особенно в США и Англии, к изучению Великой Октябрьской социалистической революции. Он обусловлен основными тенденциями мирового развития в современную эпоху: дальнейшим усилением позиций реального социализма; укреплением потенциала мира, объединяющего страны социализма, международное рабочее и коммунистическое движение, молодые независимые государства, антивоенные демократические движения; повышением роли народных масс, выступающих за обновление жизни на справедливых началах. С другой стороны, наблюдается нарастание противодействия позитивным переменам в мире со стороны агрессивных сил империализма.

В буржуазной историографии происходят противоречивые процессы: усиление реакционных тенденций соседствует с попытками осмысления исторических уроков Октября в свете насущных проблем современности — борьбы за мир и социальный прогресс.

Наряду с общими работами по истории Великой Октябрьской социалистической революции выходят исследования, посвященные отдельным проблемам: специфике революции на национальных окраинах, соотношению войны и революции, вопросам борьбы за «демократические свободы» и др. Велико число работ, в которых анализируется роль народных масс, в частности рабочего класса, в Октябрьской революции, деятельность партии большевиков[45].

В работах 80-х годов отчетливо выражена противоречивость взглядов, о которой говорилось выше: признание всемирно-исторического значения Великой Октябрьской социалистической революции сопровождается в то же время попытками развенчать ее именно как революцию социалистическую.

«Русская революция глубоко отразилась на современной мировой истории. Ее влияние ощущается во всех уголках планеты. Повсюду наложила она свой отпечаток — на народы, идеи, события». Этими словами открывается изданная в 1981 г. книга профессора Дж. Томпсона, представляющего Координационный совет американских университетов. О международном значении Октябрьской революции вновь говорится в заключении книги. Созданное революцией «социалистическое государство в России, — писал Томпсон, — стимулировало сопротивление капитализму и фашизму, поддерживало надежды на революцию во многих странах… Победоносные коммунистические революции в Китае, Вьетнаме, на Кубе были вдохновлены, с одной стороны, идеалами русской революции, а с другой — существованием социалистического государства в России… Трудно представить, чтобы эти крупнейшие события могли произойти без примера русской революции… Если треть населения мира живет сегодня под эгидой правительств, называющих себя социалистическими, а некоторые страны третьего мира обращаются к примеру России в поисках пути преодоления отсталости… то во всем этом видна часть наследия 1917 г. в России»[46].

Подобные признания содержатся и в ряде других работ, написанных в 80-е годы. Было бы, однако, ошибкой на этом основании судить о «прозрении» буржуазных историков, о переходе их к объективным оценкам первой в мире социалистической революции и произведенного ею переворота в мировой истории. Анализ новейших работ убеждает в том, что целью их авторов по-прежнему является дискредитация Октябрьской революции, хотя и в более завуалированной форме. В обиход введен расплывчатый термин «русская революция». Используется он для того, чтобы стереть грань между Февральской буржуазно-демократической и Октябрьской социалистической революциями, а затем растворить ту и другую (в качестве «простых инцидентов») в «более широком революционном процессе», отражавшем «дезинтеграцию русской социальной системы» с конца XIX в. Заодно размываются и хронологические рамки: речь идет то о «восьми месяцах в 1917 г.», то о периоде с 1917 по 1921 г. или даже с 1917 по 1928 г.[47]

Октябрьская социалистическая революция стараниями буржуазных историков низводится до уровня заурядного события, одного из многих «бурных эпизодов»[48], которыми отмечена борьба народов России за осуществление «мечты о лучшей жизни»[49]. Сочувствуя на словах этой борьбе, Томпсон сетует по поводу сорванных первой мировой войной возможностей «мирного развития русского общества, ненасильственной эволюции» и «постепенной индустриализации» и одновременно, не замечая алогизма, сожалеет, что в августе 1917 г. не нашелся «умелый генерал», который сделал бы то, что не удалось Корнилову: установил «жесткую военную диктатуру»[50].

Противоречивость проявляется и при трактовке роли народных масс в Октябрьской революции. Авторы новейших работ, с одной стороны, красочно повествуют о «революции снизу», о широкой волне революционных выступлений летом и осенью 1917 г. рабочих, крестьян, солдат, угнетенных народностей национальных окраин[51], а с другой — настойчиво пытаются убедить в том, якобы в период Октября трудящиеся массы находились в состоянии «летаргии», «пассивно» наблюдали за захватом власти партией большевиков[52].

Д. Мандель в книге, посвященной петроградским рабочим, дает рассказ о высоком накале революционной борьбы на фабриках и заводах. Петроградские рабочие, писал он, стояли во главе революционного движения. Они решительно поддерживали большевиков, требовали установления власти Советов, в которой усматривали «единственную реальную альтернативу экономическому развалу и неизбежному поражению от сил контрреволюции». Когда вооруженное восстание началось, продолжает Мандель, «рабочие его безоговорочно поддержали», но, подчеркивает автор, «непосредственно в нем не участвовали». В результате, как он считал, была установлена власть не пролетариата — «главной активной общественной силы на стороне революции», а партии большевиков[53].

Та же алогичность характерна и для рассуждений Дж. Томпсона. С одной стороны, он писал о «влиянии» и «популярности» среди широких трудящихся масс партии большевиков, которая, как подчеркивал автор, «с середины сентября и до начала декабря 1917 г. выступала от имени большинства политически сознательного населения России». Ни у одной партии, кроме большевистской, не было программы, которая бы «так точно соответствовала тому, к чему с таким отчаянием стремился русский народ» — миру, земле, рабочему контролю, самоопределению народов. С другой — Томпсон вновь повторял меньшевистскую версию о «верхушечном перевороте», совершенном «партией меньшинства» во имя узкопартийных целей. «Массы были едва различимы в Октябрьской революции, — заявлял он, — …они фактически не участвовали в ней»[54]. Этот вывод использовался для рассуждений о «недемократичности» Октябрьской революции и созданного в результате революции социалистического государства.

Буржуазные историки, таким образом, впадают в явное противоречие: отрицание народности Октябрьской революции следует у них за констатацией того факта, что народ шел за большевиками. Признание народного характера революции, массовой опоры партии большевиков, большевизации Советов осенью 1917 г. сопровождается обычными для буржуазной историографии ссылками на «переворот», «диктатуру партии». Этот алогизм характерен для новейших трудов буржуазных историков, которые вопреки очевидным фактам продолжают чернить советскую социалистическую демократию.

Прослеживается и другой мотив в современной буржуазной историографии США — возобновившиеся поиски «альтернативы» Великому Октябрю. Историки-либералы, проявляя привычную непоследовательность, с одной стороны, сетуют на «неосуществившуюся мечту о демократическом социализме»[55], а с другой — выражают симпатии к приверженцам «среднего курса», к которым причисляют и генерала-монархиста Деникина[56]. Дж. Брэдли, например, изображает Деникина как далекого от политики солдата, защищавшего «общенациональные» интересы России. По оценке этого автора, тот «не был ни либералом, ни реакционером… не доверял крайним ни справа, ни слева… Когда ему навязывали политические решения, он пытался взять средний курс»[57].

В этой связи большой интерес представляют новейшие работы советских историков, которые на большом фактическом материале раскрывают подлинную реакционную сущность российской белогвардейщины, пытавшейся в образе некоей «третьей силы» олицетворять «чистую демократию»[58]. «Контрреволюция, — подчеркивает Г. З. Иоффе, — в своем развитии почти безостановочно смещалась вправо, пока не дошла до своей крайней точки — кровавой военно-монархической диктатуры Колчака, ликвидировавшей и многих из тех, кто пытался сыграть роль „третьей силы“»[59].

Для американских «советологов» фигура Колчака, как и других главарей белогвардейщины, представляет, по их признанию, «более, чем исторический интерес». Изучая «динамику коммунистических движений в третьем мире»[60], буржуазные историки ищут рецепты борьбы с этими движениями «в опыте» российской контрреволюции[61].

Симптоматично, что историки-радикалы, со второй половины 70-х годов заметно сдвинувшиеся вправо, от утверждений о «демократичности» несостоявшегося «верховного правителя» России перешли к теоретическим рассуждениям о преимуществах «консервативного центра». Для последнего, как считал, например, А. Мейер, в равной мере опасна угроза как справа, так и слева. Он писал о «симбиотическом сплетении», «двуликом Янусе» революции и контрреволюции, об интервенционизме, который «в равной мере» исходит от сил реакции и контрреволюции[62].

В 80-х годах в попытках отрицать закономерность социальных революций, и в первую очередь Великой Октябрьской социалистической революции, некоторые буржуазные историки обращаются к «новейшим» методологическим разработкам, предложенным представителями субъективно-идеалистических философских течений. Отталкиваясь от общих утверждений об «индетерминизме» исторического процесса, решающего значения «восприятия» исследователя, Д. Портер, например, доказывал «относительность» самого понятия «революция», означавшей всего лишь тип перемены, значительно более интенсивный, чем «эволюция»[63]. Источником социальной революции, считал Портер, являются конфликты между отдельными индивидуумами, которые затем находят выражение в групповых конфликтах. Основу же индивидуальных конфликтов следует искать в столкновении «идеалов» и «комплексных концепций». «Так, — иллюстрирует он свою мысль, — накануне русской революции нарастало напряжение между отдельными событиями, поведением отдельных индивидуумов, групп и институтов, которое распространилось на принципы политической, экономической, религиозной и социальной организации. Последовал разрыв существующей структуры уровней восприятия…»[64]

Портер, таким образом, пользуясь расплывчатым термином «русская революция», переносил вопрос о характере и движущих силах Октябрьской революции из сферы классового анализа реального всемирно-исторического события в область неуловимых абстракций, которая, как доказывал он, находится полностью во власти субъективных мнений отдельных историков. «Определение контрастов и анализ их трансформаций зависят от оценок историков, — писал Д. Портер. — Возможны различные мнения для установления наличия относительной стабильности или изменений (в обществе. — А. К.)»[65].

Эти туманные рассуждения имеют отчетливую идеологическую направленность. Руководствуясь подобным «абстрактным» подходом к историческим явлениям, в частности к проблеме революции, пояснял Д. Портер, «можно рассчитывать… на постепенное сужение пропасти, разделяющей альтернативные интерпретации», «сужение спектра аргументов и их интенсивности», создание «единой структуры» восприятия[66].

Тщетны, однако, расчеты буржуазных историков на то, что с помощью подобных хитросплетений удастся «отменить» идеологическую борьбу по вопросам истории Великой Октябрьской социалистической революции. Попытки перенести аргументацию в сферу «восприятия» свидетельствуют о поисках буржуазными историками более изощренных доводов в подтверждение своего излюбленного тезиса о ее «случайности».

По мере приближения знаменательной даты — 70-летия Великого Октября изучение истории первой в мире социалистической революции становится более интенсивным. В октябре 1984 г. создана Международная комиссия по истории Октябрьской революции, объединяющая усилия историков многих стран (президент — академик И. И. Минц). Одним из ее вице-президентов является американский историк А. Рабинович, в состав бюро вошли П. Дьюкс (Великобритания), Д. Гейер (ФРГ). В докладах академика И. И. Минца и директора Института истории АН СССР доктора исторических наук С. С. Хромова, участников первого заседания комиссии (29—30 августа 1985 г., в рамках работы XVI Международного конгресса исторических наук в Штутгарте), дается убедительная, исчерпывающая картина размаха и глубины изучения истории Октябрьской революции в Советском Союзе[67].

Профессор Индианского университета А. Рабинович, автор книги «Большевики приходят к власти», изданной в Нью-Йорке в 1976 г.[68], высоко оценил предпринятую попытку к объединению усилий ученых разных стран в деле изучения Октябрьской революции[69]. Историк из Чикаго П. Кирстейн в докладе «Атомный век и революция: дух Октября» обратил внимание на то, что «в день Октябрьского восстания в Петрограде Ленин подписал Декрет о мире, который доныне остается авторитетнейшим документом антивоенной и антиимпериалистической борьбы»[70].

Признания буржуазными историками всемирно-исторического значения Великого Октября, участвовавшиеся в последнее время, свидетельствуют о сложных процессах, происходящих в американской буржуазной историографии. Ее наиболее дальновидные представители, обращаясь к истории первой в мире социалистической революции, вынуждены считаться с реальностями современного мира, в котором социалистическая система стала решающим фактором мирового развития.

Вместе с тем нельзя закрывать глаза на преемственность в буржуазной историографии антикоммунистических стереотипов. Сейчас, как и в прошлом, продолжаются попытки исказить социально-политические предпосылки Октябрьской революции, отрицать историческую миссию рабочего класса в качестве гегемона социалистической революции, руководящую роль Коммунистической партии, всемирно-историческое значение образования республики Советов — первого в мире государства пролетариата. Старые, разоблаченные еще В. И. Лениным мифы и легенды, дабы придать им видимость правды, преподносятся в несколько обновленной форме. Однако вдумчивыми исследователями они воспринимаются с возрастающим скепсисом, о чем, в частности, свидетельствует участие ряда американских историков в деятельности Международной комиссии по истории Октябрьской революции.