И. С. Тургенев и американские писатели

А. Н. Николюкин

История восприятия наследия И. С. Тургенева за рубежом, в том числе в англоязычных странах, давно уже привлекает внимание советских и зарубежных исследователей. Среди советских работ на эту тему выделяются глубиной анализа труды академика М. П. Алексеева. Из новейших работ следует отметить главу «Американцы читают Тургенева» в книге Г. П. Куропятника[1].

Однако до сих пор не предпринимались попытки проследить отношение к творчеству Тургенева писателей США, как его современников, так и реалистов XX в. А между тем подобный подход позволяет по-новому взглянуть на некоторые стороны развития литературы в Соединенных Штатах и на роль русской реалистической литературы в этом процессе.

Появление первого перевода тургеневского романа в Америке связано с гражданской войной и обязано узам дружбы, возникшей во времена Американской революции. В 1863 г., в разгар гражданской войны, в Нью-Йорк с дружеским визитом прибыла российская военная эскадра. То было демонстрацией сочувствия России борьбе Севера с рабовладельческим Югом, который поддерживала Англия. Русских торжественно встречали, произносили заздравные речи, поэты сочиняли стихи[2]. Русский офицер с флагманского корабля «Александр Невский» подарил молодому американскому литератору Юджину Скайлеру роман Тургенева «Отцы и дети», только в предыдущем году изданный в Москве.

Юджин Скайлер (1840–1890) принадлежал к одному из самых знатных семейств штата Нью-Йорк. В 1859 г. он окончил Йельский университет, интересовался лингвистикой и философией, занимался переводами. 15 июня 1867 г. его назначили консулом в Москву, через два года он был переведен в Ревель, а затем служил секретарем американского посольства в Петербурге (1870–1876). Скайлер был настолько компетентен в литературных делах, что именно его просил первый серьезный биограф Эдгара По – Джон Инграм проверить в архиве американского посольства в Петербурге, не имеется ли там каких-либо документов о пребывании Эдгара По в русской столице в конце 20-х годов.

Получив роман Тургенева, Скайлер, учившийся русскому языку у православного священника в Нью-Йорке, стал переводить книгу, которая произвела на него большое впечатление. Летом 1867 г., незадолго до отъезда Скайлера в Москву и уже после ответного визита американской эскадры в Петербург, когда русско-американские отношения были особенно дружественными, перевод «Отцов и детей» напечатали в Нью-Йорке.

Так появилось первое издание тургеневского романа на английском языке, а через пять лет потребовалось его переиздание. Следует сказать, что в Англии «Отцы и дети» вышли лишь 20 лет спустя. В те годы Тургенева гораздо больше читали в Америке, чем в Англии. Первое собрание сочинений Тургенева на английском языке увидело свет в Нью-Йорке. Издатель Генри Холт выпускал его отдельными ненумерованными томами (случай в американской издательской практике нередкий), выходившими в серии «Книги для досуга» (Leisure Hour Series, 1867–1885, 8 томов). Собрание сочинений Тургенева в 15-ти томах в переводах Констанс Гарнет появилось в Лондоне лишь 10-летие спустя (1894–1899). Очевидно, больший интерес к русской литературе, и в частности к Тургеневу, в США по сравнению с Англией объясняется различным отношением к России в этих двух странах после Крымской и русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

«Московский роман», как окрестили нью-йоркские рецензенты перевод Скайлера, живо заинтересовал читателей и критиков, хотя едва ли кто из них помнил, что имя Тургенева и отрывки из «Записок охотника» уже появлялись на страницах крупнейшего журнала «Североамериканское обозрение» в апреле 1856 г. В статье «Рабство в России» миссис Э. Робинсон, выступавшая под псевдонимом Талви[3], предостерегала американских читателей против английских и французских книг о России, несущих на себе печать клеветы и недоброжелательства времен Крымской войны, и обращалась к тургеневским «картинам русской сельской жизни, выписанным с несравнимой красочной истинностью»[4]. Картина крепостного права в России иллюстрировалась в статье Талви страницами из рассказа «Льгов».

Сравнение между США и Россией, рабством негров и крепостным правом напрашивалось само собой и постоянно возникало как в американской журналистике, так и в русской демократической прессе[5].

На первом американском издании «Отцов и детей» значится: «Перевод с русского языка с одобрения автора». Возникает вопрос, кто и каким образом получил это одобрение. Издатель Генри Холт, выпускавший в Америке книги Тургенева, впервые обратился к писателю только в январе 1874 г.

В письме П. В. Анненкову 7 февраля 1874 г. Тургенев сообщал: «Вчера со мной произошла необыкновенная штука, которую не могу не сообщить Вам. Существует в Америке некий издатель Гольт (Henry Golt)[6], который вот уже лет пять, как печатает переводы моих вещей. Так как между Америкой и Европой никакой литературной конвенции не существует – то Гольт и не подумал попросить у меня никакого уполномочия – тем более, что другие издатели тоже печатали мои вещи. Представьте же мое изумление: вчера я получаю от этого Гольта письмо, в котором он после многих комплиментов (он употребляет даже слово: enthusiasm!) сообщает мне, что сперва продажа моих вещей шла туго; но что теперь он настолько получил от них барыша, что может послать мне в виде вознаграждения 1000 фр-в – и, действительно: при письме находился вексель à vue в 1000 фр. Эта истинно американская грандиозность меня тронула; сознаюсь откровенно, что в течение моей литературной карьеры я не многим был столь польщен. Мне и прежде сказывали, что я, если смею так выразиться, пользовался в Америке некоторою популярностью; но это доказательство воочию меня таки порадовало»[7]. Тон и характер письма свидетельствуют, что в предшествовавшие годы издатели не обращались к Тургеневу по поводу выпуска его книг в Америке, во всяком случае ни о каких издательских гонорарах речь не шла.

Если исключить издателя, то другим лицом, заинтересованным в получении одобрения русского писателя на перевод «Отцов и детей», мог быть только сам переводчик Скайлер. Много лет спустя, уже после смерти Тургенева, в предисловии к третьему, американскому изданию перевода «Казаков» Толстого Скайлер утверждал: «Впервые я встретил Тургенева осенью 1867 г. в Баден-Бадене, хотя еще ранее мы обменялись несколькими письмами по поводу моего перевода „Отцов и детей“»[8].

Действительно, как стало известно в самое последнее время, Скайлер писал Тургеневу в Баден-Баден (24 мая 1867 г.) о готовящемся издании перевода. 17 июля 1867 г. Тургенев отвечал Скайлеру, что будет с интересом ожидать эту книгу и просит выслать ему в Москву экземпляры. Сообщая о выходе своего нового романа «Дым», Тургенев посылает его Скайлеру (очевидно, журнал «Русский вестник», где был опубликован роман, так как отдельное издание вышло в 1868 г.).

Из письма Тургенева от 17 июля 1867 г. следует также, что это уже не первое его послание американскому переводчику. Тот, очевидно, тоже писал Тургеневу несколько раз, хотя его письма пока не обнаружены. В письме Тургенев, в частности, обсуждает планы Скайлера провести зиму 1867/68 г. в Петербурге и приглашает его по пути заехать в Баден, чтобы получить рекомендательные письма к друзьям Тургенева в России. «Я не сомневаюсь, – пишет Тургенев, – что вас примут самым сердечным образом: вы знаете, как в России любят американцев, а американец, занимающийся нашей литературой, имеет еще больше прав быть желанным гостем в нашей стране»[9].

В сентябре 1867 г., когда Скайлер направлялся в Россию, чтобы вступить в должность американского консула в Москве, он посетил Тургенева в Баден-Бадене. Тогда же он подарил русскому писателю четыре экземпляра своего перевода, о чем Тургенев сообщал В. П. Боткину 24 сентября (6 октября) 1867 г.

Иначе отнеслись в Англии к появлению первого английского перевода романа Тургенева. Лондонский журнал «Сэртерди ревью» 7 сентября 1867 г. оспорил утверждение, что «Отцы и дети» переведены с русского языка. Перевод сделан, писал английский журнал, с известного французского перевода 1863 г. (который Тургенев, кстати, называл «прекрасным»). Отвечая на это обвинение, Скайлер тогда же сообщил из Москвы, где он находился, что большая часть перевода сделана с русского текста, но «из-за спешки несколько последних глав действительно были переведены с французского», однако впоследствии эти части «были сопоставлены с русским текстом и исправлены»[10].

17 (29) сентября 1867 г. Тургенев написал Скайлеру рекомендательные письма к Л. Н. Толстому[11], В. Ф. Одоевскому, Ф. И. Тютчеву, М. М. Стасюлевичу и Б. Н. Чичерину. Эти письма положили начало личному знакомству Скайлера с русскими писателями. В Москве он стал бывать у Одоевских, в сентябре 1868 г. посетил Толстого в Ясной Поляне, а позднее перевел повесть «Казаки» (которую еще при встрече в Баден-Бадене советовал ему перевести Тургенев) и написал воспоминания о Толстом (перевод опубликован в журнале «Русская старина», 1890, № 9, 10).

Американский консул проявлял неизменный интерес к русской литературе и культуре. Он много путешествовал по России, побывал на Украине и за Уралом, о чем оставил воспоминания, изданные посмертно в 1901 г. В октябре 1868 г. по приглашению воронежского помещика М. А. Веневитинова, одного из родственников известного поэта, Скайлер приехал в Воронеж на открытие памятника А. В. Кольцову. Веневитинов познакомился со Скайлером в Москве на вечере у В. Ф. Одоевского и отмечал позднее, что в молодом американце его поразило знание русского языка и знакомство с русской литературой, приобретенные, как рассказывал Скайлер, еще за океаном, когда он только готовился к службе в России. «Желая поближе познакомиться с Россией и особенно с провинцией, – писал М. А. Веневитинов, – он с охотою принял мое приглашение посетить Воронеж по случаю предстоящего открытия памятника Кольцову и приехал погостить ко мне, служившему тогда чиновником особых поручений при воронежском губернаторе князе Вл. А. Трубецком»[12].

В 1873 г. Скайлер совершил путешествие в Среднюю Азию, результатом чего явились два тома его путевых впечатлений «Туркестан» (1876), выдержавших за 10-летие три издания в Нью-Йорке и шесть – в Лондоне. Опираясь на труды известных русских востоковедов В. В. Григорьева, И. И. Захарова и П. И. Лерха, с которыми он встречался в Петербурге, и прежде всего на собственные наблюдения, Скайлер дал широкую картину жизни народов Средней Азии, их правов и обычаев, религии и культуры.

Знакомясь с системой образования в Ташкенте. Скайлер отмечал, что там обучаются не только мальчики, но и девочки, которых учат читать и писать в специальных школах. Интересовала американского путешественника также литература и фольклор народов Средней Азии, хотя здесь его познания были более ограниченными, чем в отношении русской литературы.

Книга Скайлера о русском Туркестане читается как рассказ о жизни народов Средней Азии и русских, исполненный сочувствия и понимания социальных и политических проблем того времени. «Я столь долго жил в России и обзавелся там столь многими друзьями, что не могу не питать никаких иных, кроме самых добрых, чувств к этой стране и ее народу»[13].

Скайлер смотрел на Россию глазами американца, сравнивал ее со своей страной. Литературный талант Скайлера проявился в колоритных зарисовках. Вот как он описал свое впечатление от Ташкента: «В первый вечер по приезде в Ташкент, сидя на веранде, залитой лунным светом, я с трудом мог представить себе, что нахожусь не в одном из городков в штате Нью-Йорк, а в Средней Азии. Широкие пыльные улицы, затененные двумя рядами деревьев, журчание текущей воды, маленькие белые домики, перед которыми расположились палисады с деревьями, большая площадь, покрытая травой и цветами, а посреди нее церквушка, – все, казалось, было так привычно и знакомо. Зато в дневное время Ташкент напоминает скорее какой-нибудь американский городок на Западе, например Денвер, но без той деловитости, которая придает особый облик нашему городу, а вместо индейцев и шахтеров – сарты [оседлые узбеки] в тюрбанах и халатах. Условия жизни здесь и у нас весьма схожи: город выстроен в степи и благодаря арыкам, несущим свежую воду в каждую улицу, полон зелени и цветов»[14]. Замечал американский путешественник и самодержавные тенденции русской администрации в Средней Азии и подвергал их резкой критике.

В предисловии к переводу «Отцов и детей» Скайлер дал краткий очерк истории русской литературы. Он отмечал, что подлинно национальный характер литература приобрела у Пушкина, который «освободил русскую поэзию от оков классицизма, наложенных придворными поэтами предшествующего поколения. Он воспринял новое стихосложение и обратился к русским темам, особенно к древним сказаниям и преданиям народной жизни»[15].

Отмечая, что царствование Николая I было враждебно литературному творчеству, Скайлер писал, что другим писателем европейского масштаба стал тогда Лермонтов. О Гоголе Скайлер говорил как о продолжателе традиций Пушкина и Лермонтова. «Русские начали осознавать себя как нация благодаря картинам Гоголя»[16].

Среди последователей Гоголя, «отказавшихся от подражания немецким, французским и английским романистам и создавших свою русскую школу романа», Скайлер называл Соллогуба, Толстого, как автора военных повестей, Григоровича, изобразившего в «Антоне-Горемыке» и «Рыбаках» жизнь простого народа, Гончарова и Писемского. Тургенев выступает «главой всего этого направления».

Небывалый по силе отклик, вызванный в России появлением «Записок охотника», можно сравнить лишь с тем, считал Скайлер, который получила в то же время в Америке «Хижина дяди Тома» Бичер-Стоу. «Казалось странным, что в двух великих странах, столь различных по своему складу и совершенно незнакомых друг с другом, выход романа о народной жизни стал общественным событием большой важности. В противоположных частях света, в двух странах, одна из которых считалась самой свободной, а другая – самой деспотичной в мире, рабству человека был нанесен одинаково сильный удар. И тем не менее эти две книги совершенно различны»[17].

Поражает, насколько Скайлер, еще будучи в Америке, был информирован о внутриполитической ситуации в России. Обращаясь к истории борьбы вокруг переведенного им романа «Отцы и дети», Скайлер рассказывал: «Появление этого романа вызвало бурю; со всех сторон слышались злобные нападки, клевета… Каждое поколение считало изображение другого поколения весьма правдивым, а свое собственное – безобразным. Отцы протестовали, а дети приходили в ярость, находя себя изображенными в образе Базарова. И только партия действия (the party of action) гордилась прозвищем „нигилисты“ и сделала его своим кличем. Но и они негодовали, что автор наделил Базарова человеческими слабостями. Правительство подхватило слово „нигилизм“, чтобы заклеймить им все революционные, ультрадемократические и социалистические тенденции, и сыграло на этом в ходе недавних расследований покушения на императора»[18]. Подобная характеристика революционной ситуации в России существенно расходилась с той официальной позицией, которую заняло американское правительство в связи с покушением Каракозова в 1866 г.

Но чем больше поносили роман Тургенева, отмечал Скайлер, тем больше его читали. «Никакая другая русская книга не имела такого успеха. Именно поэтому и была она избрана для перевода, чтобы дать американским читателям лучший образец современной русской литературы. Автор выражает свое удовлетворение этим выбором и надежду, что перевод романа будет содействовать более близкому знакомству двух великих народов»[19].

Скайлер, состоявший в переписке с Тургеневым, был настолько осведомлен о его творческих планах, что в мае 1867 г. в предисловии к «Отцам и детям» сообщал американским читателям, что русский писатель только что закончил новый роман, который вскоре будет опубликован в Москве. Речь шла о романе «Дым».

Для своего времени перевод Скайлера был, безусловно, выдающимся явлением переводческого искусства. Следует иметь в виду, что переводы Констанс Гарнет, открывшие новую эпоху в переводах русских классиков на английский язык, стали появляться лишь 30 лет спустя. Но и они, как известно, не безупречны. Работа, проделанная американским переводчиком, требует прежде всего историко-литературного подхода[20].

Скайлер навсегда сохранил добрые чувства к России и народам, ее населяющим. Живя в России, а также позднее (став в июле 1876 г. американским консулом в Константинополе), он печатал в американских журналах «Нейшн», «Скрибнерс» и других статьи о России, и в частности о так называемом «восточном вопросе». В канун русско-турецкой войны 1877–1878 гг. он написал предисловие к книге специального корреспондента газеты «Дейли ньюс» Дж. Макгэна (MacGahan) о зверствах турок в Болгарии. В России Макгэн был его спутником в путешествии по Средней Азии. Скайлеру принадлежит также обширное исследование о Петре І (1881), о путешествиях Н. М. Пржевальского (1889), об итальянском влиянии на европейскую и американскую литературу (опубликовано посмертно в 1901 г.). В истории американо-русских литературных и культурных связей XIX в. Скайлер остается одной из наиболее ярких, хотя и недостаточно оцененных фигур. Писатель и дипломат, он во многом содействовал установлению дружественных контактов двух стран[21].

Роман «Отцы и дети» в переводе Скайлера не был тогда по-настоящему оценен в Америке. Первым американским писателем, открывшим для литературы США творчество И. С. Тургенева, стал Уильям Дин Хоуэллс. Знакомству с романами и рассказами русского писателя он во многом обязан известному американскому критику Томасу Перри[22], привлекшему его внимание к Тургеневу. Уже в старости Хоуэллс вспоминал, что Тургенев стал первым русским писателем, с книгами которого он познакомился: «Разочаровавшись в Теккерее, я больше всего полюбил Тургенева»[23]. Что же привлекло Хоуэллса в русском писателе?

В мае 1871 г. Перри, приобщивший Хоуэллса к чтению Тургенева, напечатал рецензию на перевод тургеневского романа «Накануне», опубликованный в Англии, а осенью 1872 г. в «Атлантик мансли» появилась первая рецензия Хоуэллса на другой тургеневский роман, «Дым» (переведенный в Нью-Йорке с французского). Хоуэллс стремился, по его словам, познакомить американских читателей с лучшими образцами художественной прозы. «„Дым“ – произведение высочайшего ума, а в моральном и эстетическом отношении – это проза самого лучшего свойства», – писал он в рецензии на роман[24].

Хоуэллс обратился к русскому писателю, чтобы найти поддержку собственной литературно-эстетической теории реализма, хотя следует с самого начала отметить существенное отличие узкобытового представления о реализме у Хоуэллса от социально-этического реализма Тургенева, в котором американский писатель вычитывал прежде всего то, что волновало и интересовало его самого. Принцип «активного отбора» неизменно сказывается в творчестве американских писателей, искавших в реализме Тургенева, а позднее Толстого и Достоевского то, что требовало национальное развитие литературы США, вступившей после гражданской войны на путь реализма.

В феврале 1873 г. Хоуэллс опубликовал рецензию на американское издание «Дворянского гнезда», вышедшего под названием «Лиза» (перепечатка английского перевода У. Р. С. Ролстона, появившегося в Лондоне в 1869 г.). Он высоко оценил реалистическое мастерство русского писателя, его восхищало драматическое действие и национальная специфика тургеневского романа. «По мере чтения вы основательно знакомитесь с русской жизнью, хотя перед вами не справочник и не учебник; вы сами становитесь русским, и вам уже хочется обращаться к героям книги по имени и отчеству. В определенный момент повествования нить рассказа, спокойно лежавшая дотоле в руках автора, вдруг натягивается все туже и туже, пока не становится напряженной до крайности… Впечатление от образов, страстей и ситуации все накаляется и накаляется. С приближением развязки возникают черты истинного трагизма, кажется, что вы уже не в состоянии вынести большего. И тогда все произведение предстает перед вами в своем необыкновенном и неизбывном величии»[25].

Американские исследователи не без основания полагают, что быстрый рост писательского мастерства Хоуэллса от ранних «Провинциальных очерков» (1871) к романам «Их свадебное путешествие» (1872) и «Случайное знакомство» (1873) во многом объясняется воздействием на него реализма Тургенева. Как вспоминал сам Хоуэллс, в те годы все молодые писатели в Америке зачитывались Тургеневым, который открыл им «новый мир – неповторимый мир реальности»[26]. А в письме Ч. Д. Уорнеру 1 апреля 1877 г. Хоуэллс замечал, что Тургенев «установил образец романа будущего»[27].

В сентябре 1873 г. все в том же «Атлантик мансли», где появились две первые «тургеневские» рецензии Хоуэллса, была напечатана его рецензия на журнальный перевод «Рудина».

Хоуэллс никогда не встречался с Тургеневым. Посредниками между ними были американские писатели Ялмар Бойесен и Генри Джеймс. С романами Хоуэллса Тургенева познакомил Бойесен, норвежец по рождению, натурализовавшийся в США. По просьбе Тургенева он назвал ему несколько книг американского романиста и с удовлетворением увидел в следующий раз у него на столе роман Хоуэллса «Жизнь в Венеции». Это происходило в 1873 г. в Париже, а в январе 1874 г. Бойесен послал Тургеневу из Америки роман Хоуэллса «Случайное знакомство». Ответ русского писателя не заставил себя ждать. 24 февраля 1874 г. в письме Бойесену Тургенев благодарил за присланный роман и выражал чувство признательности американским читателям за проявленный интерес к его собственным книгам, о чем писал ему Бойесен[28].

Бойесен вспоминал, что Тургенев не только собирался посетить Соединенные Штаты, но и живо интересовался судьбой своих книг в Америке. «Я рассказал ему о том, – продолжал Бойесен, – что он имеет в Америке многих горячих поклонников, что американская критика ставит его наряду с Диккенсом и что о нем всегда говорят с восторгом в литературных кружках Бостона»[29].

1 июня 1874 г. Бойесен в письме Хоуэллсу процитировал отрывок из недошедшего до нас письма к нему Тургенева. Русский писатель сообщал: «Я прочитал „Жизнь в Венеции“ и „Случайное знакомство“, и мне по-настоящему нравятся обе книги, особенно первая»[30].

28 октября 1874 г. Тургенев написал единственное известное нам письмо Хоуэллсу, где благодарил его за присланный роман «Их свадебное путешествие».

У нас нет сведений о письмах Хоуэллса Тургеневу. Известно лишь, что в те годы он был погружен в мир тургеневской прозы, однако не решался обратиться к русскому писателю и прибегал к посредничеству Бойесена и Генри Джеймса. В переписке Хоуэллса с Бойесеном имя Тургенева упоминается довольно часто. «Ничьим мнением я не дорожу больше, чем мнением Тургенева, – писал Хоуэллс. – Надеюсь, что однажды буду иметь великое счастье познакомиться с ним»[31]. Сообщая Бойесену об отправке Тургеневу своего романа «Их свадебное путешествие», Хоуэллс добавлял: «Скажите ему, что мы каждый месяц курим ему фимиам в „Атлантик мансли“»[32]. 27 сентября 1880 г. Хоуэллс писал Бойесену, что хотел бы послать Тургеневу свою новую книгу «Неведомая страна».

Романы Хоуэллса вызывали глубокий интерес у Тургенева, который однажды заметил: «Я всю ночь читал „Случайное знакомство“, и мне хотелось бы побывать в стране, где живут такие женщины, как героиня романа»[33]. Именно героиня романа Китти Эллисон оставила у Тургенева ощущение той «свежести и естественности», о котором он писал 11 мая 1874 г. в недошедшем до нас письме Бойесену, известном по пересказу последнего.

Итог своим размышлениям о Тургеневе и его значении для американского романа Хоуэллс подвел в книге «Мои литературные пристрастия» (1896). Он вспоминал, что наиболее важным событием его молодости стало знакомство с романами Тургенева, «величие которых было признано в Америке в середине 70-х годов»[34]. «Дым», «Дворянское гнездо», «Накануне», «Рудин», «Вешние воды» произвели на него глубочайшее впечатление, сохранившееся на всю жизнь.

Хоуэллс в своем толковании художественной манеры Тургенева выделяет роль сценического начала в произведениях русского писателя. «Его проза вся проникнута драматизмом. О персонажах сказано весьма кратко и сдержанно, а затем им предоставляется возможность заниматься своими делами, так что автор почти не вмешивается и не комментирует их поступки»[35]. Впервые Хоуэллс обратил внимание на эту особенность тургеневской прозы в романе «Дым», а затем обнаруживал ее во всех последующих прочитанных им книгах русского писателя.

В 1874 г. (то был год наибольшего развития контактов между Тургеневым и американскими писателями) Хоуэллс отмечал эту авторскую сдержанность в «Степном короле Лире», повести о том, каким бывает русский человек, если довести его до крайности: «Все необходимое для понимания повести спокойно и умело сказано, и ничего больше добавлять не приходится»[36].

Темы тургеневских произведений, считал Хоуэллс, нередко те же, что и у французских романистов, но поданы совсем в иной тональности. Творчество Тургенева глубоко впечатлило Хоуэллса. Уже в зрелые годы американский писатель говорил, что жизнь предстала ему совсем в ином свете после того, как он прочитал Тургенева.

В книгах Тургенева Хоуэллс находил такую правду жизни, которую, казалось, не знает никто, кроме этого писателя и тебя самого. «Хотя его герои и та среда, где они живут, весьма далеки от меня и моей жизни, они принадлежат к вечным человеческим образам, присутствие которых каждый из нас ощущает в глубинах своей души. Во всем видна Правдивость этих образов»[37].

По свидетельству Хоуэллса, он постоянно перечитывал книги Тургенева, а в течение ряда лет, особенно в 70-е годы, так увлекся Тургеневым, что не хотел читать ничего иного.

Из тургеневских книг Хоуэллс вывел для себя форму «драматического романа», где герои сами несли ответственность за свои поступки, развивались по своим внутренним законам, а не по прихоти автора, роль которого в романе сводилась к минимуму. Перенесение в прозу приемов драматургии не только давало образам сценическую свободу, но и обусловливало единство действия и ограниченность пространственного и временного разнообразия.

Хоуэллсовская теория драматического метода в прозе оставалась, однако, долгое время забытой, потому что была изложена в его ранних рецензиях на романы Тургенева, разбросанных в периодических изданиях того времени. К тому же и сам Хоуэллс в своих произведениях не придерживался строго принципов «драматического романа». Перемены, происшедшие в его критических суждениях, особенно в связи с увлечением после 1886 г. произведениями Толстого, заслонили от современников более ранние его литературно-критические теории, основанные на прозе Тургенева.

Тургенев надолго остался для Хоуэллса недосягаемой художественной вершиной, и только знакомство во второй половине 80-х годов с книгами Толстого открыло перед американским писателем новые горизонты и заставило его сознаться: «Мне казалось, что Тургенев сказал последнее слово в искусстве романа. Оно оказалось лишь первым, когда я стал знакомиться с прозой Толстого»[38]. Тургенев учил, как писать романы, Толстой же учил писать правду и только правду. Для Хоуэллса это означало уже поиск не личного счастья, а «счастья для всего человечества». Именно эту толстовскую идею можно обнаружить в хоуэллсовских романах «Опека священника» (1887). «Энни Килберн» (1888), «В поисках нового счастья» (1890)[39].

Остается лишь добавить, что сценичность тургеневской прозы, подмеченная Хоуэллсом, сложными и опосредованными путями дошла до творческого опыта американских писателей XX в. Фицджеральд, наиболее близкий Тургеневу среди писателей США 20–30-х годов, создал драматическую прозу в «Великом Гэтсби». Называя это произведение «драматическим романом», Фицджеральд шел, конечно, от Генри Джеймса, разработавшего сценическую структуру прозы в романах и обосновавшего эту тенденцию в предисловиях к томам своего собрания сочинений, выходивших в 1907–1911 гг. Однако так же как и в случае с Хоуэллсом, это стало не фактором внешнего влияния, а того, что мы называем активным отбором.

Хорошо сказал по этому поводу известный американский критик демократического направления Ван Вик Брукс. Определяя степень влияния Тургенева на творчество Хоуэллса, он писал: «Хоуэллс разрабатывал свой собственный реалистический метод, и опыт Тургенева скорее поддерживал, чем определял этот метод… Сдержанность и поэтичность произведений Тургенева очаровали Хоуэлласа и Джеймса, но художественный метод Хоуэллса объясняется прежде всего личностью самого писателя»[40]. Тургеневский реализм ускорил процесс развития национального реализма в Соединенных Штатах.

В течение четверти века – между 1874 и 1897 гг. – Генри Джеймс написал четыре статьи о Тургеневе. Отношение американского писателя к Тургеневу и его творчеству, которое он считал образцом для себя, претерпело определенную эволюцию. Различные аспекты проблемы «Тургенев – Генри Джеймс» рассматривались как в советском, так и в зарубежном литературоведении, однако анализировались обычно три статьи из четырех[41].

Тургенев был для Генри Джеймса как тот «дом со многими окнами», о котором он рассказал в предисловии, написанном в 1908 г. к роману «Женский портрет», – последней дани уважения к памяти русского писателя, у которого он когда-то учился мастерству. Каждый находит в этом доме литературы свое сокровенное, глядит в него «через свое окошко».

Что видел в этом доме Генри Джеймс, что находил он в нем близкое и необходимое для своего творчества, для раздумий о мастерстве художника?

На эти вопросы Джеймс попытался ответить в первой статье о Тургеневе, написанной еще до личного знакомства с русским писателем, состоявшегося 22 ноября 1875 г. в Париже, куда Джеймс специально приехал из Америки, чтобы встретиться с Тургеневым. Поводом для статьи «Иван Тургенев», появившейся в апрельском номере «Североамериканского обозрения» за 1874 г., были немецкие переводы «Вешних вод» и «Степного короля Лира». Однако это была отнюдь не рецензия, а развернутая проблемная характеристика творчества Тургенева, отражавшая, как и в случае с Хоуэллсом, собственные творческие интересы и устремления американского писателя.

Статья начинается с утверждения: «Нам известно несколько первоклассных критиков, которые на вопрос: „Кто лучший романист сегодня?“, не колеблясь, ответят: „Иван Тургенев“»[42]. Действительно, как уже говорилось, в Америке читали Тургенева в то время гораздо больше, чем в Англии. И ценили несравненно выше многих европейских литераторов.

Особой чертой гения Тургенева Джеймс считал его наблюдательность, умение через детали передать целое, создать образ. «Он не обладает даром мгновенной, страстной, почти безрассудной импровизации, как Вальтер Скотт, Диккенс или Жорж Санд. Импровизация – большое достоинство рассказчика, может быть, самое большое. Но Тургенев очаровывает нас по-иному» (с. 212). И Джеймс определяет своеобразие тургеневской прозы как особое внимание к миру, наблюдательность, которую не заменят самые пылкие фантазии. Художник годами копит в себе жизненный опыт и затем вдруг выплескивает его в повесть или роман.

Джеймса восхищало тургеневское мастерство портрета. «Его персонажи – сплошь портреты, – замечал он с нескрываемой писательской завистью. – В каждом из них есть нечто неповторимое, то, чего нет у других, и это спасает их от растворения в общем и обыденном» (с. 213). В письме брату Уильяму 8 февраля 1876 г. Генри Джеймс рассказал, как Тургенев в беседе с ним высказал «определение собственного творческого процесса». Запись этой беседы интересна и тем, что дает возможность понять, к чему стремился как художник сам Джеймс, учившийся в те годы творческому опыту у русского писателя. «Он говорил больше, чем обычно, о своей работе и сказал мне, что он никого и ничего не выдумывал. В его произведениях все основано на том, что он видел, хотя часто лицо, послужившее отправной точкой повествования, может затем отойти на второй план» (т. 11, с. 562).

Называя Тургенева «ищущим реалистом», Джеймс определял художественную манеру русского писателя как «внимательнейшее наблюдение действительности, в результате чего возникает картина человеческой жизни, более широкая и беспристрастная, исполненная более глубокого смысла, чем у какого-либо иного романиста» (с. 216).

Вальтер Скотт изобразил приключения своих героев, их мужество и честь. Диккенс показал нам контрасты комического и трогательного, Жорж Санд интересовала любовь. «Но все эти писатели прежде всего заботятся о сюжете, его неожиданных поворотах, чтобы тем самым получше позабавить читателя, – писал Джеймс.– Тургенев не владеет таким искусством сюжетной изобретательности, но что касается содержания, то в жизни не существует ничего, чем бы он не интересовался. Все классы общества, разнообразные характеры, судьбы и нравы людские выступают на страницах его книг. Его воображение находит себе пищу и в городе и в деревне, среди богатых и бедных, мудрецов и идиотов, дилетантов и крестьян, в трагическом и веселом, правдоподобном и гротескном. У него острый взгляд на все наши пристрастия и глубокое сочувствие к удивительной сложности человеческой души» (с. 217).

Что было особенно важно Джеймсу, так это разнообразие точек зрения в книгах Тургенева. Рассказчики и, следовательно, точки зрения могли меняться, но при этом оставался неизменным интерес к изображению такого случая, лица или события, которое было бы характерно в нравственном отношении.

Джеймс отчасти предугадал то, что Достоевский называл «фантастическим реализмом». Говоря о тургеневском рассказе «Призраки», Джеймс отмечал: «Здесь реальность выражена еще сильнее, потому что она затронута элементом фантастического, что отнюдь не искажает ее» (с. 215).

Забегая вперед, отметим, что по-своему воспринял нравственное и социальное начало в прозе Тургенева и отец Генри Джеймса, американский философ, оказавший существенное влияние на эстетические взгляды своих сыновей, один из которых стал известным философом, другой – писателем. Генри Джеймс-отец 19 июня 1874 г., уже после появления в печати первой статьи его сына о русском писателе, сообщая Тургеневу, что книги того пользуются в Америке огромным успехом, дал свою оценку тургеневских романов: «В ваших руках роман приобрел новую силу и обладает теперь большим очарованием, чем когда-либо» (т. 10, с. 628).

Национальное своеобразие тургеневской прозы и жизнь писателя за пределами России заставляли Джеймса задумываться о собственной судьбе и судьбе своих книг, и он находил некоторые черты сходства. Проблемы национальной литературы становились определяющими для американского писателя.

Еще в рецензии 1872 г. на роман Тургенева «Дым» Хоуэллс отметил бросавшееся в глаза сходство между Россией и Америкой. И он был не первым, не единственным, кто сравнивал две страны. Рабство американских негров и крепостное право в России, их одновременная отмена и последствия сопоставлялись в печати.

Мысль о том, что Тургенев как бы предвосхитил развитие американской прозы (хотя история литературы США и не подтвердила этого прогноза, ибо каждая нация и ее культура развиваются по своим внутренним законам), выразил также Бойесен в статье о Тургеневе, появившейся в апреле 1874 г., т. е. одновременно с первой статьей Генри Джеймса о русском писателе. Рассказ о встрече с Тургеневым в Париже в 1873 г. Бойесен заканчивал сопоставлением русской и американской литературы: «Мне часто приходилось слышать о сходстве между русскими и американцами»[43].

Не менее остро воспринимал национальные особенности творчества Тургенева и Генри Джеймс. «Тургеневские темы – сугубо русские, – писал он. – Иногда действие происходит в другой стране, но действующие лица – истые русские. Писатель рисует русский характер, и этот тип таит для него загадку, привлекает и вдохновляет его. Произведения Тургенева, как и книги всех великих романистов, несут аромат родной земли, и каждый, кто читал их, испытывает странное чувство, будто он давно знает Россию. Кажется, мы путешествовали по ней во сне, жили там в нашем прошлом существовании» (с. 220).

Национальный опыт Соединенных Штатов ограничивался к тому времени одним столетием, торжественно отпразднованным через два года после появления статьи Джеймса о Тургеневе. В Америке, особенно в результате гражданской войны, ускоренным темпом шел процесс формирования национального характера, что получило отражение в литературе, и в частности в книгах самого Генри Джеймса. Показательны в этом отношении названия его романов: «Американец», «Европейцы», «Международное происшествие» (в русском переводе «Американки»), «Сцены американской жизни».

Вернувшись из России в Карлсбад, Тургенев отправил письмо Джеймсу, которое положило начало их переписке. Сообщая, что письмо Джеймса не дошло до него и затерялось, Тургенев подтверждал, что посланный Джеймсом апрельский номер «Североамериканского обозрения» со статьей о нем он получил только в июле, когда был в России. «Я прочел вашу статью очень внимательно… Статья меня поразила, ибо она вдохновлена тонким пониманием справедливости и истины; в ней есть мужественность, психологическая проницательность и отчетливо выраженный литературный вкус. Должен лишь заметить, что пессимизм, в котором вы меня упрекаете, пожалуй – или даже наверное – непроизволен. Мой „избыток пронии“, как вы это называете, не доставляет мне никакого удовольствия – даже горького, о котором говорят иные» (т. 10, с. 445).

Именно эта первая статья о Тургеневе послужила поводом для встречи двух писателей в Париже. Джеймс вспоминал: «Вследствие моей статьи о нем я нашел повод встретиться с Тургеневым в Париже, где он жил в 1875 г. … Конечно, не ради хвалебной критической статьи о его книгах удостоил Тургенев меня таким дружеским приемом, ибо моя статья имела для него очень мало значения»[44].

Через несколько лет Джеймс опубликовал в американском журнале «Нейшн» рецензию на французский перевод романа «Новь», повторив высокую оценку произведений Тургенева. «Среди живущих романистов есть только двое, выход новых книг которых может быть признан литературным событием». Один – это автор «Даниела Деронды» [Дж. Элиот], другой – Тургенев, которого «все – даже те, кто принужден читать его в несовершенных переводах, – признали одним из глубочайших наблюдателей и одним из самых изумительных рассказчиков»[45].

Тургенев всегда живо интересовался Америкой. В беседе с Бойесеном он говорил: «Это была моя всегдашняя idée fixe посетить вашу страну»[46].

Из длившейся восемь лет переписки Тургенева и Джеймса сохранились только письма русского писателя, опубликованные впервые в 1949 г. В них тоже проявляется постоянный интерес к Америке и ее культуре.

Тургенев не поехал в Америку, и, очевидно, это не случайно. Но в Париж приехал Генри Джеймс. Характерно, что позднее Тургенев уже всерьез не возвращался к вопросу о поездке в Америку. По-видимому, кто-то (Полина Виардо?) удерживал его от путешествия в Новый Свет.

Тургенев был хорошо знаком с американской литературой. Он не только высоко отзывался о Н. Готорне, но и с удовольствием читал Г. У. Лонгфелло, Э. По, Брет Гарта. Одно время он очень интересовался произведениями Уолта Уитмена и перевел его известное стихотворение «Бейте, бейте, барабаны» почти на 40 лет раньше, чем эти стихи американского поэта стали известны в России[47].

Великий русский писатель встречался с Г. Бичер-Стоу, Дж. Р. Лоуэллом, М. Твеном. Особенно восхищался он твеновским юмором. Бойесен вспоминал, что, когда в его присутствии французы стали оспаривать талант юмориста у Твена, Тургенев не согласился с ними и в качестве довода привел роман Твена «Налегке». В 1883 г. Бойесен опубликовал воспоминания о Тургеневе, где рассказал о впечатлении, произведенном М. Твеном на Тургенева[48], а через 12 лет в «Североамериканском обозрении» уточнил этот рассказ. Когда Бойесен впервые увидел Тургенева после визита к нему м-ра Клеменса (Марка Твена), которого он познакомил с русским писателем весной 1879 г. в Париже, то Тургенев воскликнул: «Наконец-то я видел настоящего американца, первого американца, отвечающего моим представлениям о том, каким должен быть американец. Он кровный сын своей земли. Ваши американские друзья мистер О. [писатель Томас Б. Олдрич] и мистер Г. [редактор журнала «Скрибнерс» Р. У. Гилдер] немногим отличаются от европейцев. Они прекрасные люди, но лишены своей почвы»[49].

Возглавлявшийся Хоуэллсом журнал «Атлантик мансли» постоянно обращался к творчеству Тургенева и в специальных статьях и в общих обзорах литературы. Неудивительно, что именно в этом журнале появилась после смерти Тургенева третья и наиболее обстоятельная статья Джеймса о русском писателе. В ней Джеймс пересмотрел некоторые положения первой статьи, в частности отказался от пресловутого утверждения об «аристократическом темпераменте» Тургенева. Вспоминая о написанной за десятилетие до того статье, Джеймс говорил, что в ней он попытался выразить свое восхищение произведениями Тургенева. «Я позволил себе сказать, что у него аристократический темперамент. В свете всего, что я узнал о нем позднее, это замечание представляется мне исключительно нелепым» (с. 296).

Творчество русского писателя, поразившее Джеймса своей «необычайной естественностью», представлялось американскому писателю сочетанием двух элементов: реализма и красоты. Еще в статье 1874 г. он писал: «Никто из романистов не создал такого количества образов, которые дышат, двигаются и разговаривают столь же своеобычно, как и в жизни, никто, думается нам, не владел таким мастерством портрета, никто не сочетал такой идеальной красоты с таким беспощадным изображением реальности» (с. 250). Теперь Джеймс глубже развил свои взгляды на реалистическую природу творчества Тургенева, которую он постигал через личность самого писателя.

Реализм Тургенева впервые донес до англичан, французов, немцев и до американцев художественное воплощение жизни русского народа.

Джеймс отдавал должное силе реализма Тургенева и его пониманию типического как главной сути реалистического изображения действительности. Полагая, что герои Диккенса не обладают такими свойствами, Джеймс удивлялся, почему Тургенев столь высоко ценил английского романиста. «Книгам Диккенса не суждена долгая жизнь, – писал Джеймс, – так как его герои индивидуальны, не будучи типичными, выражают частное, не отражая всеобщего, потому что мы не ощущаем их причастности ко всему человечеству» (с. 318).

Национальная сторона творчества Тургенева особенно привлекала Джеймса именно в силу того же принципа находить в частном – общее, в чужом – свое, в далеком – близкое, отбирать из инонационального то, что волнует и требует художественного решения. Для Джеймса 70–80-х годов таким вопросом представлялась национальная сущность американцев и творческое освоение этой проблемы.

С честностью большого художника определил Джеймс отличие тургеневского реализма от своего, где «манера преобладала над сутью изображаемого». Джеймс видел в Тургеневе не только мастера формы, но и социального писателя. Именно с этим связана отмечаемая Джеймсом страстная приверженность Тургенева к России, к русской земле и ее народу.

В четвертой статье о Тургеневе (1897) Генри Джеймс подвел итоги своим оценкам наследия русского писателя и сравнивал его с Толстым.

Для Джеймса Тургенев оставался прежде всего великим мастером художественной формы. Отсюда его определение Тургенева как «романиста романистов» (the novelists’ novelist).

Особое внимание Джеймс уделил женским образам Тургенева, которыми он не переставал восхищаться. По существу у Джеймса впервые в американской критике получила выражение точка зрения, затем довольно широко распространенная в зарубежной литературе о Тургеневе и опиравшаяся на слова Потугина из «Дыма»: «Человек слаб, женщина сильна, случай всесилен». Тургеневские мужчины по большей части ищут спасения и защиты у представительниц противоположного пола. Женщины изображены сильными, за что их образы так ценит американский писатель. Кэтрин Слоупер, героиня его романа «Вашингтонская площадь» (1880), как и многие другие героини раннего творчества Джеймса, многим обязана тургеневским женщинам, о которых он писал: «Большинство его героинь изумительно сильные личности и подчас, можно прибавить, даже вызывают восхищение»[50].

Главную причину неувядаемой прелести тургеневской прозы Джеймс видел в ее исконно русском национальном колорите. «Не найдется другого иностранного автора, который бы столь органично, как Тургенев, вошел, по мнению англоязычного читателя, в канон Всемирной литературы»[51].

В американской и английской критике имеется немало компаративистских работ, в которых романы Г. Джеймса сравниваются с книгами Тургенева, самым внимательным образом прослеживается влияние тургеневских персонажей и ситуаций на произведения Джеймса, а раннее творчество американского писателя объясняется исходя из эстетических канонов Тургенева[52]. Однако, как правило, такие исследования мало дают для изучения типологии русского и американского реализма, понятой как историческая реальность одновременного существования художественного метода в литературах разных стран. И чем «убедительнее» сопоставления героев «Родрика Хадсона», «Американца», «Женского портрета», «Вашингтонской площади» или «Принцессы Казамассима» с тургеневскими героями, тем менее убеждают эти сопоставления в чем-то главном, без чего нет литературы.

Чем больше частных сходств и совпадений предлагают вашему вниманию американские и английские литературоведы, пишущие о Джеймсе и Тургеневе, тем труднее становится проследить и понять то главное, за что ценим мы этих писателей: неповторимое национальное своеобразие их систем художественного мышления, развивавшихся в контексте всемирной литературы с ее общими закономерностями, но по своим собственным обычаям и способам национального творческого мышления.

Среди других американских писателей конца XIX в., обращавшихся к творчеству Тургенева, следует отметить южанина Джорджа Вашингтона Кейбла (1844–1924), автора книги новелл «Старые креольские времена» (1879). Когда весной 1882 г. профессор Московского университета М. М. Ковалевский отправился в США, Тургенев дал ему рекомендательное письмо к Я. Бойесену – последнее послание русского писателя, обращенное к Америке. От Бойесена Ковалевский и услышал впервые имя американского писателя Кейбла.

«Кто это такой? – спросил я, совершенно наивно. – Как кто! – отвечал Бойезен. – Кэбль, да это самый оригинальный наш рассказчик, это автор наших таких же „Записок охотника“, это наш реалист-художник, тот, которому лучше известен Юг, кто там всех знает и кого там всего менее любят. Познакомьтесь с ним и его повестями, и вы увидите, как вам мало известно в Европе то, что поистине заслуживает изучения в нашей литературе»[53].

Сохранилась запись беседы Ковалевского с Кейблом, к которому он ездил в Новый Орлеан с рекомендательным письмом от Бойесена. Прочтя его, Кейбл сказал: «Бойезен пишет мне, что вы знаете Тургенева. Как я рад видеть кого-нибудь, знакомого с ним. Ведь это величайший из современных писателей, первый художник и самый трезвый реалист. Мы все его здесь очень ценим»[54].

В воспоминаниях о Тургеневе Ковалевский вполне убедительно объяснял, почему русского писателя ценили тогда больше в Америке, чем в Англии.

«Поэтический реализм» Тургенева способствовал развитию и укреплению реалистического направления в американской литературе конца ХІХ в. и в известной мере противостоял влиянию французских натуралистов. Интерес к Тургеневу сыграл благотворную роль в развитии русско-американских литературных и культурных связей. Тургенев стал первым русским писателем, получившим национальное признание в США и открывшим Россию американским читателям и писателям. Прочитав роман «Отцы и дети» в переводе Ю. Скайлера, писатель Хэмлин Гарленд (1860–1940) заносит в записную книжку 16 октября 1884 г.: «Закончил читать „Отцов и детей“ с чувством глубокого уважения к автору и гораздо большим пониманием, чем прежде, русского образа мышления. В этой книге писатель проник в самые глубины человеческой души»[55].

Шведский исследователь литературы американского натурализма Ларс Онебринк отмечал, что Гарленд многим обязан Тургеневу в своих ранних книгах «Под колесом» (1890), «Главные проезжие дороги» (1891), «Джейсон Эдвардс» (1892), «Люди прерий» (1893), «Роза с фермы Датчера» (1895). Онебринк полагал, что особое значение для Гарленда имели романы «Отцы и дети», «Рудин» и в меньшей степени «Накануне», «Дым» и «Записки охотника». Следы чтения Тургенева он находит также в ранней повести Стивена Крейна «Мать Джорджа» (1896). Внимание Фрэнка Норриса привлекали четыре романа Тургенева: «Рудин», «Отцы и дети», «Новь» и «Дым», а влияние русского писателя может быть прослежено в романах «Спрут» и «Омут»[56].

У современников возникало сравнение Джека Лондона с Тургеневым. В связи со своим рассказом «Белое безмолвие» Лондон писал 27 февраля 1899 г. молодому писателю-социалисту Клоудесли Джонсу: «Я вел такую бродячую жизнь, что в моем чтении и образовании создались огромные пробелы… Я, конечно, понимаю, что, сравнив меня с Тургеневым, Вы сделали мне большой комплимент, но, хотя я знаю, какое высокое место он занимает в литературе, мне он почти неизвестен. Кажется, в Японии, я читал «Дворянское гнездо»; но это единственная его книга, которая мне знакома»[57].

Русская литература нередко доходила до американских писателей окольными путями. Английский писатель Джордж Мур заметил как-то, что «Генри Джеймс отправился во Францию читать Тургенева, а У. Д. Хоуэллс остался дома и читал Генри Джеймса»[58]. Конечно, Хоуэллс и сам читал Тургенева, но для него русский писатель не стал объектом прямых жизненных контактов, как для Джеймса. Американские писатели последующих десятилетий воспринимали Тургенева уже с исторической дистанции среди других великих имен русской литературы – Толстого и Достоевского, Чехова и Горького. Так, Теодор Драйзер писал в 1911 г., что он восхищается русскими писателями – Толстым, Тургеневым, Гоголем[59].

Новое прочтение Тургенева американскими писателями после Октябрьской революции открывается предисловием Джона Рида к нью-йоркскому изданию романа «Дым» в 1919 г. Хотя и несколько прямолинейно, но по существу правильно понял Рид общественно-историческое значение творчества Тургенева. Говоря о «Записках охотника», он отмечал, что русский писатель «так ярко показал тяжелую жизнь крестьян, что общественное мнение России было разбужено, и с невиданной до того настойчивостью стали раздаваться требования отмены крепостного права»[60]. Сравнивая политическую ситуацию в России, когда появились «Записки охотника», с положением в Америке накануне гражданской войны, Рид сопоставлял книгу Тургенева с «Хижиной дяди Тома» Бичер-Стоу, появившейся почти одновременно. Тема освобождения крестьян пронизывает произведения Тургенева, как мотив необходимости освобождения американских негров пронизывает роман Бичер-Стоу.

Джон Рид одним из первых в Америке понял и раскрыл социально-политическое содержание книг Тургенева, рассказал, почему в Советской России правительство выпускает собрание сочинений Тургенева. «Огромный интерес, вызванный произведениями Тургенева в России, объясняется, в частности, тем, что в них присутствует политическая проблематика, тем, что они, помимо лаконизма и изящества художественной формы, отличаются пропагандистской направленностью, тем, что в них ставятся жгучие вопросы своего времени. „Дым“ – это, в частности, отклик Тургенева на острые споры между славянофилами и теми, кто отстаивал для России западные идеалы»[61].

Четверть века спустя, в годину новых тяжелых испытаний для Советской страны – в 1943 г. – к наследию Тургенева обратился другой выдающийся писатель Америки, Синклер Льюис. В предисловии к нью-йоркскому переизданию романа «Отцы и дети» в переводе Констанс Гарнет он рассматривает произведения Тургенева в контексте событий второй мировой войны.

В Тургеневе Синклер Льюис находил «нежность души» – это «слишком редкое качество», которое нельзя не ценить. «Именно благодаря этой замечательной особенности его прославленный „русский характер“ приобрел гармонические и спокойные тона, смягчавшие те гнетущие черные или, напротив, раздражающие светлые краски, которыми пользовались другие русские мастера. И, возможно, поэтому мы, американцы, отнюдь не склонные замыкаться в себе, понимаем его героев, смеемся над ними, любим их»[62].

Синклер Льюис возражал тем критикам, которые считали, что тургеневские романы были интересны лишь для своего времени. «Роман Тургенева устарел не больше, чем любая пьеса О’Нила или роман Хемингуэя. В 1943 году, как и в 1862-м, когда роман увидел свет, он продолжает волновать умы, ибо говорит о том, что озадачивает и мучит поколение за поколением»[63]. Американский писатель считал, что образ Базарова относится к тем немногим созданиям художественной литературы, которые продолжают жить в веках, подобно героям Сервантеса и Диккенса, «и мало кто из исторических личностей поспорит с ними в долговечности своей славы. Время от времени его следует представлять новому поколению читателей»[64].

Сравнивая русский и американский пейзаж, Льюис находил много общего в жизни двух народов. «Американский читатель со Среднего Запада откроет в русских пейзажах Тургенева что-то трогательно знакомое: холмистые поля с редкими перелесками, речонками, березовые рощи, небосвод, оглашаемый пением жаворонка; пшеницу, ячмень, лошадей за плугом… и крепостные крестьяне вместо наших рабов, которых мы затем превратили в испольщиков Юга, в то время как наши северные либералы толковали об освобождении точно так же, как это делали более просвещенные тургеневские помещики»[65].

К 1920-м годам значение русского реализма для американской литературы окончательно определилось. Шервуд Андерсон в 1923 г. в письме своему другу литератору Роджеру Серджелу рассказывал, что познакомился с русской прозой где-то в начале 10-х годов. «Однажды мне попались „Записки охотника“ Тургенева. Не могу забыть, как дрожали мои руки, когда я переворачивал страницы. Я прочитал всю книгу запоем»[66]. 19 сентября 1939 г. он писал: «Если бы я был начинающим писателем, то учился бы не у ловких и безвкусных журнальных писак, а у подлинных мастеров – читал бы рассказы Чехова, такие книги, как „Записки охотника“ и им подобные»[67].

Особый интерес представляют письма Шервуда Андерсона его русскому переводчику П. Ф. Охрименко. В них дается развернутая оценка русского реализма Толстого, Тургенева, Чехова, которых Андерсон ставил выше всего, что ему доводилось читать. Американский писатель в одном из первых писем Охрименко в январе 1923 г. сообщал: «У нас в Америке существует плохая литературная традиция, идущая от англичан и французов. Наши рассказы и повести в популярных журналах отличаются искусной разработкой сюжета, всякого рода ловкими трюками»[68].

Любовь к Тургеневу Андерсон сохранил на всю жизнь. Незадолго до смерти он писал молодому литератору из Мичигана Кэрроу де Фризу: «Чем больше вы станете читать „Записки охотника“, тем больше вам даст эта книга. Незабываемые картины навсегда остаются в вашей памяти. И чем дольше вы думаете о них, тем совершеннее они вам представляются»[69]. Жена Ш. Андерсона вспоминала, что ее муж «постоянно читал русских писателей – Тургенева, Достоевского, Горького, Чехова»[70]. А в опубликованном каталоге библиотеки писателя наряду с переводами Гоголя, Толстого, Достоевского, Чехова, Горького больше всего значится (восемь книг) произведений Тургенева[71].

Американский поэт Уоллес Стивенс (1879–1955), один из тончайших мастеров аналитической поэзии, писал в 1939 г., что наследие Тургенева звучит для него по-особому. «Я читал его еще в колледже, и все в нем мне нравилось. Тогда Россия еще была частью Европы, а русский романист – обычным человеком, изображавшим обычных людей. Год или два назад мне захотелось перечитать Тургенева, но я обнаружил, что полное издание его сочинений достать нелегко»[72].

Воздействие художественного опыта Тургенева и всего русского реализма ощущается в творчестве Фолкнера и Хемингуэя. При этом отношение к наследию Тургенева не оставалось одинаковым в различные периоды жизни писателей. Молодой Хемингуэй во время работы над повестью-пародией «Вешние воды», название которой заимствовано у Тургенева, писал 25 декабря 1925 г. Фицджеральду, что Тургенев и его «Отцы и дети» ныне уже не волнуют так, как волновали читателей своего времени, а это «чертовски плохо для всякой книги»[73].

Десять лет спустя в книге «Зеленые холмы Африки» (1935) Хемингуэй говорит о творчестве Тургенева как о чем-то весьма близком его собственному художественному опыту: «Я думал о том, как реальна для меня Россия времен нашей Гражданской войны, реальна, как любое другое место, как Мичиган или прерии к северу от нашего города и леса вокруг птичьего питомника Эванса, и я думал, что благодаря Тургеневу я сам жил в России»[74].

Наследие Тургенева вошло в культуру и литературу Америки ХХ в. Теперь Тургенев воспринимается уже не как одинокая вершина русской литературы, а предстает в ряду крупнейших русских писателей-реалистов.