Эрик Фонер о новейших направлениях в американской историографии
(рабство, гражданская война, Реконструкция)

---

В апреле 1981 г. американский профессор Эрик Фонер посетил Советский Союз; он был гостем Института всеобщей истории АН СССР. За время пребывания в нашей стране Э. Фонер ознакомился с работой некоторых научно-исследовательских центров Академии наук СССР и университетов, встретился с историками-американистами, выступил с рядом лекций по истории США и американской исторической науки. В секторе истории США и Канады он выступил с докладом о новейших направлениях в американской историографии по вопросу рабства, гражданской войны и Реконструкции Юга. Его выступление вызвало интерес и обмен мнениями. Не со всеми его положениями можно согласиться. Точка зрения советских ученых по затронутым в докладе вопросам отражена в опубликованных статьях и монографиях[1]. Далее публикуется доклад Э. Фонера с некоторыми сокращениями.

Изучение американской истории претерпело за последнее десятилетие значительную трансформацию. Конец 60-х и 70-е годы явили новую картину в этой области, в которой место традиционного акцента на исследовании институтов и событий, идей и политики заняла социальная проблематика. В то же время появление новой техники, компьютера сделало возможным анализ большого числа количественных данных, касающихся рядовых или, как их именовали, «безымянных» американцев минувших поколений.

Вместо традиционного изложения фактов политического и интеллектуального развития американские историки 70-х годов создали множество работ по различным подтемам социальных исследований: история семьи, изучение социальной мобильности, история отношений полов, преступности, проблемы детства. Под влиянием нового подхода к истории «снизу вверх» изменились старые темы и возникли новые.

Так, например, история рабочего класса, ранее сводившаяся к институционному изучению профсоюзов, ныне проявляет интерес к культуре и образу жизни пролетариата. Те исследования, которые ранее были посвящены связям между историей и литературой, теперь повернуты в сторону массовой культуры, подразумевая под ней все: от кино и рекламных объявлений до разделов юмора в журналах и газетах. Изменилась и политическая история, поднялся интерес к изучению влияния этнических и религиозных аспектов и упал — к изучению деятельности национальных лидеров и идеологических вопросов.

Одновременно возникли совершенно новые области исследования. Негритянская история, прежде изучавшаяся лишь в негритянских колледжах южных штатов, к концу 70-х годов прочно утвердилась в программах многих университетов. По сути дела не существовавшая вплоть до последних лет история женщин дала новаторские работы об историческом опыте американских женщин на работе, в семье и в политических движениях.

Очевидно, что эта трансформация исторических исследований в значительной степени явилась побочным продуктом волнений в 60-х годах. Негры, а вслед за ними женщины, этнические и прочие группы смотрят на историю, как на «пригодное к употреблению» прошлое и решительно осуждают бытовавшее прежде их фактическое исключение из исторических исследований. Традиционные исторические повествования, в особенности относящиеся к доминировавшей недавно школе «консенсуса», оказались неспособными объяснить повторяющееся возникновение глубоких коллизий в американской действительности. Призыв к изучению истории «снизу» возник как протест «новых левых», отражая их неприязнь к элитизму…

Не подлежит сомнению то, что новая история расширила и трансформировала наше понимание американского опыта. Она буквально вгрызлась в области, до этого полностью игнорируемые, вынудив всех американских историков занять более критическую позицию по отношению к своим доказательствам и подвергнуть сомнению широкие обобщения, базирующиеся на отрывочных данных или на опыте нескольких выдающихся личностей. Большинство историков, по-видимому, осознало тот факт, что выведение на арену новых аспектов истории негров, женщин, рабочих и других оказалось полезным для написания американской истории. Кое-кто, разумеется, недоволен этим. Оскар Хэндлин из Гарвардского университета недавно опубликовал обличительную работу, направленную якобы против искажения новыми историками минувших событий во имя современных политических целей. Под претенциозным названием «Истина в истории» Хэндлин нарисовал романтический портрет воображаемого золотого века, когда историки уважали «истину», игнорируя при этом тот факт, что значительное большинство населения — негры, женщины и другие — обычно так или иначе оказывались исключенными из описания американского прошлого.

Хэндлин тем не менее прав в своем предположении, что расширение нашего представления о прошлом Америки создает определенные проблемы, можно добавить равно как и успехи познания в любой области. Новые варианты истории 70-х годов так или иначе не складываются в новый комплексный обобщенный подход к американскому прошлому. Действительно, наиболее примечательным за последнее десятилетие было разветвление исторического исследования и самого представления о социальном процессе. Расширение интереса историков часто идет рука об руку с сужением их видения, и результат, как правило, оказывался ограниченным; даже заурядные вопросы перенасыщались методологией без особого интереса к широким проблемам исторической причинной связи. Мода на применение количественных методов, действительно, усилила среди американских историков эмпиризм. Компьютер часто обозначал контуры исторического исследования, определяя проблемы, нуждающиеся в изучении.

Наиболее огорчительным результатом преобладания новой социальной истории было резкое падение роли политики и идей как предметов исторического исследования. Отсутствие внимания к политике, под которой я подразумеваю не просто поведение на выборах и упорядочение законодательства, но и формы организации и осуществления власти в обществе, часто лишало социальную историю более широкого смысла, единственно способного наполнить содержанием ее находки. А все возрастающая склонность к специализации означала, что унифицированный взгляд на американскую историю, объединяющий итоги различных изысканий в социальной, экономической, политической и интеллектуальной истории, нельзя выработать из многих значительных достижений новых историков.

Говоря о том, что я считаю достижениями и ограниченностью новейших направлений в изучении американской истории, я хотел бы рассмотреть эти общие проблемы более детально, хотел бы выяснить, как изменилось за последнее десятилетие наше понимание наиболее важного для меня периода, Америки в XIX в. Направление исследований рабства, гражданской войны и Реконструкции отражает упомянутое мною развитие — изучение истории «снизу вверх», влияние количественных методов, уменьшение внимания к политике как предмету исследования и влияние сегодняшних забот и задач на переоценку прошлого Америки.

Ни одна тема в американской истории не претерпела столь глубокой трансформации, не являлась предметом изучения в столь многих крупных исследовательских трудах, как рабство. Вплоть до середины 50-х годов в изучении рабства доминировали труды Ульриха Б. Филлипса, сына плантатора из Джорджии, работа которого «Негритянское рабство в Америке» (1919) положила начало изучению этого специфического института Юга в современной историографии. Освещение Филлипса основывалось на исходном тезисе, что рабство имело цивилизующее влияние, неизбежно вытекавшее из расовой неполноценности афро-американцев. Он создал идиллическую картину жизни на плантациях с редкими наказаниями, приемлемыми жилищными условиями и взаимопониманием между хозяином и рабом, когда патронаж рабовладельцев якобы отражал заботу о благополучии их живой собственности. Рабство было не столько экономическим или политическим институтом, сколько школой, средством включения негров в американскую жизнь (хотя в ней и отсутствовал результат деятельности большинства школ — выпускники). Филлипс считал, что рабство не было экономически выгодным; существование его поддерживали не по экономическим, а по расовым мотивам. Другие авторы, как, например, Чарльз Рамсделл, исходя из этого положения, пришли к выводу, что рабство могло бы отмереть само собой и поэтому гражданская война не была необходимой.

Под влиянием изменившегося отношения к расовому вопросу и развертывания движения за гражданские права в 50–60-е годы XX в. каждый из доводов Филлипса был подвергнут критике. В работе «Особый институт» (1956) Кеннет Стэмп поставил целью опровергнуть мнение Филлипса о рабстве и в значительной мере достиг этого. Стэмп был северным либералом, находившимся под сильным влиянием движения за гражданские права. Стоило ему отвергнуть мнение Филлипса о том, что рабы были неполноценной расой, нуждавшейся в цивилизующем воздействии, как бастионы защиты рабства, выстроенные Филлипсом, рухнули. Используя в основном те же самые материалы и источники, что и Филлипс, — документы плантаций, газеты, отчеты путешественников, — Стэмп пришел к диаметрально противоположным выводам буквально в каждом пункте. И пища, и жилье были непригодными, а наказания жестокими. Рабство было экономически выгодным, а сам плантатор был просто капиталистом, эксплуатировавшим свою рабочую силу, а отнюдь не главой патерналистского плантационного сообщества. Вместо картины довольных рабов Стэмп изобразил жизнь на плантации как фактическое состояние войны, с восстаниями, побегами и повседневным сопротивлением рабов. Стэмп покончил с «романтическим» взглядом на рабство, но в одном аспекте ему нечего было сказать. Рассматривая раба всего лишь как жертву, он не сумел исследовать жизнь и культуру рабов. Для Стэмпа, пожалуй, раб находился «между двумя культурами»; утратив свое африканское наследие и будучи отрезан от общества белых, он жил в культурном вакууме.

Примечательно, что взгляд Стэмпа на рабство был сходен с критикой рабовладельческого Юга аболиционистами в 30–40-х годах XIX в., и его работа совпала с переоценкой современными исследователями исторической роли Гаррисона, Филлипса и других аболиционистов. Изображаемые прежде как фанатики, вызвавшие ненужную войну, аболиционисты ныне стали рассматриваться как смотрящие далеко вперед реформаторы, как истинная совесть нации. Если в антирабовладельческом движении и был какой-то недостаток, то он заключался в том, что радикализм этого движения не шел достаточно далеко, поскольку аболиционисты — как теперь утверждают многие авторы — не были полностью свободны от расизма, проникшего во все поры американского общества как на Севере, так и на Юге.

Спустя три года после появления работы Стэмпа Стэнли Элкинс в книге «Рабство» сделал попытку оценить тот аспект, от рассмотрения которого уклонился Стэмп, — влияние рабства на психологию и культуру самого раба. Находясь под впечатлением работ Фрэнка Танненбаума о различиях между отношением к расовой проблеме в Бразилии и США (Танненбаум утверждал, что в Бразилии было значительно меньше расовых предубеждений и к свободному негру относились, как к равному), Элкинс доказывал, что рабство в США было наиболее жестокой из существовавших когда-либо форм зависимости. Оно было закрытой системой, не оставлявшей рабу никаких вариантов спасения. Наиболее напрашивающейся аналогией американского рабства являются концентрационные лагеря в нацистской Германии — «тотальные институты», в которых чувство собственного достоинства и личность заключенного систематически уничтожались. Элкинса занимала проблема влияния института рабства на самого раба. Основываясь на различных психологических теориях и противоречивых показаниях о поведении заключенных в концентрационном лагере, Элкинс пришел к выводу, что рабство «инфантилизировало» черного раба, сделало его неспособным к бунту и психологически зависимым от своего хозяина. При такой постановке вопроса не было необходимости обсуждать «культуру рабов», ибо рабы полностью были подавлены белыми, проникшись их волей и их ценностями. Подобно узникам концентрационных лагерей, они не имели иного выбора, и Элкинс подчеркивал, что наследие зависимости от белых довлело над жизнью негров долгие годы и после отмены рабства.

Работа Элкинса изменила подход к изучению рабства, выдвинув на первый план проблему «культуры рабов», с тех пор доминирующую в исследованиях. Большое число исследователей, включающее как негров (Джон Блэссингейм и Стерлинг Стукей), так и белых (Джорж Рэвик, Юджин Дженовезе, Лоуренс Левин и Герберт Гатман), стремится опровергнуть тезис Элкинса об отсутствии «культуры рабов», подчеркивая создание рабами независимого образа жизни, своей системы ценностей и институтов. Многие из критиков Элкинса углубились в изучение новых источников — негритянских бытовых и духовных песен, воспоминаний беглых рабов, негритянского фольклора, чтобы продемонстрировать наличие у рабов своего собственного понимания индивидуальности, культуры и идеалов. Рабы были не просто жертвами, но активными действующими лицами на исторической сцене. Блэссингейм в работе «Сообщество рабов» и Левин в книге «Культура и сознание негров» весьма плодотворно использовали фольклор, в то время как Рэвик подготовил и издал многотомную серию воспоминаний бывших рабов, собранных в 30-е годы нашего века в рамках федеральной программы.

Наиболее заметными в этом перечне были работы Дженовезе и Гатмана. Дженовезе дал оценку экономическому влиянию рабства в «Политической экономии рабства» (1965), в которой он воскресил некоторые из положений Филлипса — об экономической невыгодности рабства и патерналистской идеологии класса плантаторов…

1975 год ознаменовался появлением, возможно, одной из самых противоречивых книг о рабстве — работы Роберта Фогела и Стэнли Энгермана «Время на кресте». Если упомянутые выше работы показали возрастающее преобладание социальных и культурных исследований в изучении американской истории, то «Время на кресте» отразило влияние применения количественных методов.

Используя экономические модели, армию ассистентов-исследователей, новейшую технику компьютеров, Фогел и Энгерман изучили экономику рабства и выделили в своих изысканиях политические и культурные аспекты. Они утверждали, что рабство было выгодной и эффективной экономической системой и что выпуск продукции на Юге в пересчете на душу населения был больше, чем на фермах Севера. Хотя эти выводы были достаточно противоречивы, еще более поразительными были обобщения, сделанные из них Фогелом и Энгерманом…

Методы и выводы «Времени на кресте» оказались под огнем критики сразу же после появления книги. Я не буду пересказывать здесь содержание бесчисленных дискуссий по поводу того, были ли подсчеты и формулы авторов достаточно точными. Более важным является то, что подход, примененный в книге «Время на кресте», обнаружил ограниченность количественного анализа. С того момента, как одни лишь свидетельства количественных методов стали считаться «научными», идеи, оценки и задачи, которые невозможно было получить с помощью этих методов, были признаны ненадежными. Выводы относительно культуры рабов стали просто извлекаться из статистических данных путем грубого экономического детерминизма…

Влияние этих и других работ на изучение американской истории велико. Сейчас уже больше невозможно рассматривать «особый институт» в качестве своего рода случайности или отклонения от основного пути развития нации. Рабство, скорее, было важнейшим элементом американского опыта, тесно связанным с заселением Западного полушария, американской революцией и развитием современной промышленности. Оно было именно тем, что определяло сущность старого Юга и направляло развитие южного общества по пути, все более обособлявшему его от остальной нации.

В то же самое время должно быть ясно, что возраставшее сосредоточение внимания на социальных и культурных аспектах рабства и на социальном опыте рабов привело к пренебрежению другими аспектами «особого института». Например, за последнее время не появилось ни одной работы, посвященной жившим на Юге белым, за исключением тех, что были посвящены незначительному меньшинству — владельцам плантаций. Экономическая история все более и более отдавалась на откуп клиометристам — было написано очень немного работ, посвященных анализу рабства как экономического института, функционировавшего в рамках развивавшейся и распространявшейся капиталистической экономики Соединенных Штатов. И, как ни парадоксально это звучит, сосредоточение внимания на культуре и социальных проблемах привело к тому, что историки перестали рассматривать рабство в качестве фундаментальной причины гражданской войны. Действительно, проблема причин гражданской войны, в течение многих лет определявшая и формировавшая единство исследований американских историков, занимавшихся XIX столетием, оказалась в последние годы в тени. В томе «Прошлое перед нами», посвященном состоянию американской истории, который был опубликован в 1980 г. Американской исторической ассоциацией, нет ни одного упоминания о гражданской войне.

Упадок, наступивший в области изучения гражданской войны, как я уже отмечал, — в определенной мере следствие изучения социальной истории «снизу вверх», а также специализации исторических исследований, происходившей в течение последних десяти лет. События, подобные гражданской войне, затронувшей все стороны жизни США, расплываются и тускнеют, если их раздробить на отдельные и притом не главные проблемы исторического исследования — историю семьи, историю общин, интеллектуальную, социальную, культурную историю и т. п. Более того, «новая политическая история», исследуя период гражданской войны, отодвинула с переднего плана такую важную для всей нации проблему, как рабство, заменив ее этнокультурными конфликтами между протестантами и католиками, либо враждой между иммигрантами и коренным населением. Авторы, принадлежащие к этой школе, начиная с Ли Бенсона, опубликовавшего работу «Концепция демократии Джексона» (1960), и его последователи в 70-х годах Пол Клеппнер, Майкл Холт и Роналд Формисано (каждый из которых занимался изучением политической жизни отдельных северных штатов) настаивают на том, что проблема рабства мало влияла на политическую позицию избирателей северных штатов. Историки, представляющие подобную точку зрения и обращающие внимание на такие вопросы, как иммиграция (вопросы, которым ранее мало уделялось внимания), не в состоянии объяснить, почему же гражданская война все же имела место. В результате Ли Бенсон настаивает на том, что война была вызвана действиями «небольшой группы» южан-заговорщиков — вывод вполне логичный, если учесть, что массы избирателей не обращали внимания на проблемы отдельных частей страны. Таким образом, и в этом заключается ирония положения, среди историков, претендующих на то, что они исследуют имеющиеся данные с помощью наиболее сложной техники, в последнее время вновь получили распространение теории «заговора», столь широко популярные в исторических работах периода 20—30-х годов XX в. Полученные результаты отражают трудности, с которыми столкнулись историки, пользующиеся статистическими методами, в своих попытках продвинуться от новых методов обработки материала к обобщающим объяснениям сложных исторических процессов.

Если гражданская война в современных исторических работах оказалась в тени, то с последствиями войны, с противоречивым периодом в истории США, известным как Реконструкция, ничего подобного не произошло. Здесь, как это случилось и с изучением рабства, на протяжении двух последних десятилетий в понимании событий историками произошли большие изменения…

Первые научные работы ревизионистского направления, подвергавшие историю Реконструкции пересмотру, появились, как известно, в 20–30-х годах. Фрэнсис Симкинс и Роберт Вуди в работе, посвященной Южной Каролине, попытались представить более сбалансированную картину Реконструкции, а У. Дюбуа в своем монументальном труде «Черная Реконструкция» (1935) не только указал на достижения правительств периода Реконструкции, такие, как введение на Юге первых демократических конституций и учреждение системы общественных школ, но и выдвинул в адрес профессиональных историков неопровержимое обвинение в расистских выводах и в фальсификации истории Реконструкции в политических и расистских целях.

Исследование Дюбуа, однако, долгое время игнорировали. «Америкэн хисторикэл ревю» не поместил даже рецензии на его книгу — и подлинная сила ревизионистского направления стала ощущаться лишь в 60-х годах. Только в результате движения за гражданские права негров в 60-х годах было отвергнуто представление о том, что предоставление гражданских прав неграм в период Реконструкции было ужасной ошибкой. Цель радикальных республиканцев — построение демократического многорасового общества — теперь перестала казаться угрожающей и возмутительной. Новые идеи ревизионистского направления[*] проникли в политическую историю. В работах Эрика Маккитрика «Эндрю Джонсон и Реконструкция» (1960) и Джона и Лауанды Кокс «Политика, принципы и предрассудки» (1963) президент Эндрю Джонсон предстал как политикан, не отличавшийся гибкостью и неспособный понять реальный круг проблем, стоявших перед Реконструкцией, как человек, отмеченный расистскими предубеждениями по отношению к черным. В то же время радикальные республиканцы в книге Ханса Л. Трифаусса «Радикальные республиканцы» (1969) были оправданы от обвинений в намерении мстить и предстали идеалистами в духе традиций реформизма XIX столетия.

Вслед за работой Джоэла Уиллиамсона, посвященной Южной Каролине (1965), появились книги, пересматривающие историю Реконструкции в отдельных южных штатах. Теперь симпатии историков были обращены к неграм и подчеркивали положительные стороны деятельности правительств периода Реконструкции, приуменьшая коррупцию, присущую этому периоду. Достигнув своего пика, пересмотр распространился на социальные и культурные сферы, позволив исследователям обрести новое понимание эволюции жизни негров, взаимоотношения между черными и белыми, сложившиеся в результате освобождения рабов. К концу 60-х годов старая интерпретация периода Реконструкции была, следовательно, не только дискредитирована, но и пересмотрена. Негры Юга изображались теперь героями, искупителями-злодеями, и если вся эпоха Реконструкции по-прежнему называлась трагической, то только потому, что перемены не были проведены достаточно последовательно, особенно это относили к неудаче попыток наделить бывших рабов землей.

Ближе к сегодняшним дням маятник историографии двинулся в обратном направлении. Более консервативные и пессимистические настроения 70-х годов нашли отражение в работах, посвященных Реконструкции. Вместо того чтобы рассматривать гражданскую войну и последующий период в качестве второй американской революции (как ее называл Чарлз Бирд), или как возвращение к варварству (точка зрения школы Даннинга), или в качестве пресеченного революционного скачка (историки 60-х годов), новая группа исследователей отрицала вообще происшедшие изменения на Юге в период Реконструкции. В книге «Отчим Янки» (1969) Уиллиам Макфили вывел организацию Бюро по делам освобожденных и ее директора генерала О. О. Говарда вместе с победоносной северной армией в качестве заговорщиков, замышлявших вместе с белыми южанами принудить негров вновь работать на плантациях. Сходным отношением к проблеме отмечена и очень серьезная работа Леона Литвака «Пребывавшие в буре так долго», вышедшая в 1979 г. Эта книга отразила сильные стороны современной историографии, ставящей целью создание социальной истории «снизу». Книга характеризуется глубоким знанием широкого круга источников, проникновением в суть предмета исследования — освобожденные негры в период 1865–1867 гг. — и способностью передать всю сложность и особенности этой напряженной эпохи в истории Соединенных Штатов. И все же Литвак, как и другие авторы, обнаружил крайне неправильный взгляд на Реконструкцию. В его книге нет белых южан, которые стали бы надежными друзьями освобожденных, и он намекает на то, что освобождение в конечном итоге внесло мало изменений в экономическое положение бывших рабов. Весьма показательно, что Литвак закончил свою книгу 1867 г., именно тем годом, когда черные обрели право голоса. Как и в других работах, в этой книге бросается в глаза отсутствие изложения политических сюжетов.

Темой других работ последних лет была также историческая преемственность. Книги, посвященные истории отдельных районов, разбросанных на обширной территории Юга, показали, что гражданская война не уничтожила класс плантаторов, который, как оказалось, выжил, удержал принадлежавшую ему земельную собственность и сохранил свой общественный престиж. Книга Джонатана Уайнера «Социальные истоки нового Юга» (1978), посвященная изучению истории штата Алабама, является лишь одной из целой серии работ, подчеркивающих постоянное доминирующее положение плантаторов в общественной жизни Юга после гражданской войны. Уайнер и другие авторы вносят важные коррективы в существовавшую среди историков ранее точку зрения относительно того, что война разрушила систему плантационного землевладения, однако в своем стремлении подчеркнуть ее постоянство они показывают Юг как общество, наиболее стабильное из всех существовавших на протяжении XIX в. общественных систем. Работы последних лет, посвященные негритянским общинам, также подчеркивают преемственность. Так, книга Томаса Холта «Черные над белыми», изданная в 1977 г., подчеркивает, что живучесть различий между неграми и мулатами, бывшими рабами и бывшими свободными неграми в Южной Каролине была одной из причин, по которым проведение Реконструкции в этом штате окончилось неудачей. Другие работы, посвященные политике в отношении расовых меньшинств, особенно книга Майкла Лес Бенедикта «Компромисс в отношении принципов» (1974), обращают внимание на умеренность республиканских лидеров и «консерватизм» целей законодательства периода Реконструкции. В более позднем исследовании, посвященном политике в отношении расовых меньшинств, — книге У. Джиллета «Отход от Реконструкции» (1979) рисуется удручающая картина предания забвению высоких принципов и оставления на произвол судьбы негров Юга в 70-х годах XIX в. Неудивительно, что в период бурных и наполненных политическими скандалами 70-х годов нашего века американские историки перенесли свое внимание с идеализма первых лет Реконструкции на столь коррумпированный период в политической жизни США, каким были годы президентства Гранта.

Особенностью подобного подхода, который можно назвать «пост-ревизионистским», является то, что Реконструкция рассматривается историками в качестве неотъемлемой части истории всей нации и Юга, нежели некоего причудливого отклонения, каковым она зачастую рисовалась в прежних работах. Последователи Фогела и Энгермана, как, например, Стефен Декэньен в книге «Сельское хозяйство послевоенного Юга» (1974), зашли так далеко, что начали подавать экономические последствия гражданской войны и рост системы издольного и долгового пеонажа в отношении освобожденных негров в качестве блестящего примера преимуществ свободного рынка и рациональности капиталистической системы экономики — совсем как это сделали в отношении рабства Фогел и Энгерман. В последние годы в изучении истории Юга был внесен реальный вклад, но из-за того, что историки отрицали изменения, происшедшие в жизни бывших рабов в указанный период, они оказались не в состоянии ни передать человеческую драму Реконструкции, ни дать отсутствующую по сию пору обобщенную оценку этого периода. О Реконструкции уже невозможно говорить как о неком периоде «временной слепоты со стороны честного правительства». Однако, несмотря на появление новых работ, посвященных политической жизни нации, в 70-х годах не появилось ни одной книги, дававшей бы положительную оценку периода Реконструкции и заменившей бы традиционную версию.

Следовательно, историки США оказались сегодня в совершенно неестественном положении в том, что касается их исследований, посвященных причинам и последствиям гражданской войны. С одной стороны, переориентирование исторических исследований, происшедшее в течение последних 10–15 лет, привело к появлению большого количества новых ценных работ, резкому росту разнообразной информации по проблемам рабства, гражданской войны и Реконструкции. Однако так или иначе, но этот значительно выросший объем знания, кажется, не привел нас ближе к обобщающей интерпретации или даже к лучшему пониманию существенных исторических проблем этого периода. Как я отмечал, это частично объясняется тем, что в эпоху гражданской войны возникли важнейшие жизненные проблемы, не разрешенные до сих пор. Проблемы, отношение к которым историков было и будет различным, — это вопросы взаимоотношений между правительствами штатов и федеральным правительством, баланса между использованием силы и методов убеждения, для того чтобы добиться лояльности по отношению к правительству, и, конечно, затрагивающая все и вся в жизни Соединенных Штатов расовая проблема.

Я также считаю, что одним из побочных эффектов переориентации исторической науки была фрагментация исторических исследований. История США подвергалась делению на более частные истории столь многократно, что ее идеал — воссоздание опыта прожитого — представляется сейчас гораздо более труднодостижимым, нежели когда бы то ни было. И может быть именно сейчас, когда историкам удалось поместить негров, женщин, индейцев и рабочих — всех тех, чье существование беззастенчиво игнорировалось на протяжении столь многих десятилетий, — на принадлежащие им места в американской истории, пришло время для новой интеграции прошлого США в единое целое, и в результате возникнет точная картина истории Америки, история, в которой все группы и классы будут взаимодействовать, представляя части единого целого, а не историю «снизу вверх» или «сверху вниз».