Американская революция как трансатлантическая гражданская война: новый взгляд на знакомые темы^*

Исэров Андрей Александрович

The author addresses the need to develop Atlantic studies in US history studies. In the center of his analysis are two monuments to American liberty in Greystoke Castle (modern Cumbria) and Parlington Hall (West Riding, Yorkshire). They were erected after the Paris peace treaty by Charles Howard, 11^th Duke of Norfolk, and Thomas Gascoigne – Rockingham Whigs with Catholic background. Their political stance and peculiar Whiggish patriotism challenges common views about the pro-American movement in Great Britain which is often described as largely urban, merchant and artisan, radical, often connected to dissenters, and ceasing with the advent of open hostilities and the Franco-American alliance of 1778.

---

 

Последние пятнадцать лет американские историки все настойчивее осознают необходимость вписывать историю США во всемирный контекст, преодолевать историографический изоляционизм и провинциализм^[1]. В частности, ставится задача «транснациональной», или «глобальной» истории, цель которой – изучение явлений, которые невозможно замкнуть в пределах национальных историй и государственных границ^[2]. В определенном смысле подобные призывы – не новость, ведь еще Леопольд фон Ранке, призывал выяснять, насколько «явления жизни всех народов… в их взаимной связи… сосуществуя друг с другом или следуя одни за другими в тесном преемстве, действительно образуют единое живое целое».

«Атлантическая история» (Atlantic History), упомянутая в данном сборнике в статьях М.О. Трояновской и И.Ю. Хрулевой, по сути, не что иное, как частное проявление «транснациональной», или «перекрестной» истории. То же можно сказать и о географически близкой нам «Тихоокеанской истории», в изучение которой выдающийся вклад внесли российские исследователи, в первую очередь, академики А.Л. Нарочницкий и Н.Н. Болховитинов и их ученики и сподвижники. Однако, что нового могут сказать отечественные американисты в области истории далекого Атлантического мира? Или же, как утверждал А.Я. Гуревич в отношении российской медиевистики, бахтинская «вненаходимость», лишая нас некоторых возможностей, может предоставить и определенные преимущества?^[3]

Перед попыткой ответа на этот вопрос сперва позволю себе не согласиться с А.А. Ярыгиным, полагающим, что нам, «потомкам крепостных и помещиков легче дать объективную оценку рабству, нежели потомкам рабов и рабовладельцев»^[4]. Потомков помещиков легче разыскать в Париже, но вот разве являемся мы, не выброшенные Гражданской войной в изгнание, повсеместно потомками крепостных? Боюсь, это определенное упрощение в духе Ричарда Пайпса. Напомню, что по последней ревизии 1858 г. крепостные составляли 37% населения Российской империи, много, конечно, но меньше половины. В северных и степных (велико-, мало- и новороссийских) губерниях, а особенно на Вятке и в Сибири крепостных вообще почти не было.

Есть, впрочем, в истории Нового Света и Атлантики тема, которая – при всей условности аналогий такого рода – действительно звучит для нас до боли близко. Речь идет о стремительном распаде государств, чье единство, скрепленное не только центральной властью, но и общим происхождением, наследием и, как сказали бы сегодня, «мягкой силой» (soft power), пережило столь многие испытания и казалось незыблемым.

В 1806 г. «предтеча» независимости Испанской Америки Франсиско де Миранда высадился с десантом на венесуэльском побережье, стремясь поднять освободительную войну против Испании, но жители прибрежного городка Коро, увидев революционные листовки, либо заперлись в своих домах, либо покинули их – почти как москвичи спустя шесть лет. Прождав десять дней, Миранда понял, что восстание не получилось, и узнав о приближающихся испанских отрядах, успел бежать через Тринидад. Столь несокрушимыми казались испанское господство, верность испанской короне. Кто бы – помимо немногочисленных революционеров – мог бы тогда сказать, что уже через четыре года восстания вспыхнут на всем пространстве от Мехико до Чили и Аргентины, через 10 лет начнется решающий подъем освободительного движения, а через через 20 лет капитулируют последние испанские гарнизоны, и власть европейской метрополии сохранится в Новом Свете лишь на Кубе и Пуэрто-Рико^[5].

Жители 13 британских колоний, которым суждено будет составить Соединенные Штаты Америки, тоже вряд ли думали, скажем, в победном 1763 г., что всего через 12 лет начнется вооруженная борьба за отделение от метрополии. Война за независимость – это война гражданская, как внутри американских колоний, так и в «трансатлантическом» смысле, о чем писали еще историки «имперской» школы, в первую очередь – Лоуренс Гипсон^[6]. Следовательно, понять независимость США невозможно без рассмотрения внутриполитической ситуации в метрополии, того соотношения сил при дворе, в парламенте и в общественном мнении, которые привели к известным нам событиям. Все ли мы знаем о борьбе радикальных вигов против кабинета лорда Норта? Приведу пример того, как попытка широко взглянуть на изучаемую эпоху, раздвинуть привычное исследовательское поле может натолкнуть на свежие мысли и находки.

Читая знаменитую работу Николая Певзнера об английском искусстве, я обратил внимание на дважды упомянутые им – в общем-то, мимоходом – мемориалы в честь независимости США в английских поместьях. Для Певзнера такие монументы – свидетельство свободы, независимости и нетерпимости к принуждению любого рода, что сознательно выражено в самой философии английского парка (в противовес регулярному французскому парку). Говоря о «многочисленных украшениях и архитектурных причудах, созданных во многих английских поместьях в честь получения Америкой независимости», великий немецкий искусствовед, нашедший убежище в Англии после прихода к власти Гитлера, заметил: «Подобные проявления сочувствия врагам короля вряд ли бы остались безнаказанными в какой-нибудь другой стране в то время и вряд ли возможны где-либо сегодня». Непосредственно в своей книге Певзнер приводит два примера таких мемориалов^[7].

Довольно быстро удалось найти владельцев имений, решившихся возвести столь вызывающие сооружения. Это были Чарльз Ховард (1746–1815), 11-й герцог Норфолкский (с 1786, в 1777–1786 – граф Суррей) и Томас Гаскойн (Thomas Gascoigne, 1745–1810)^[8]. Многое их объединяет: оба происходили из знатных католических семей, связанных с йоркширской и в целом североанглийской политикой и соответственно с Чарльзом Уотсоном-Уэнтвортом, 2-м маркизом Рокингемом (1730–1782) – покровителем Эдмунда Берка, вигским премьер-министром в 1765–1766 и 1782 гг.

Чтобы иметь возможность участвовать в политической жизни, Чарльз Ховард и Томас Гаскойн торжественно перешли в англиканскую веру 4 июня 1780 г., в день рождения Георга III, в лондонской резиденции архиепископа Кентерберийского и в его личном присутствии. Это отречение было широко разрекламировано в прессе и попало в «Annual Register». Публика, впрочем, подозревала, что аристократы отреклись от веры отцов лишь формально, для избрания в Парламент от фракции рокингемовских вигов. И действительно, Томас Гаскойн в будущем построит в Аберфорде католическую часовню, а в имении его будут жить монахи-бенедиктинцы. Согласно слухам, стареющего Чарльза Ховарда постоянно сопровождал католический священник – более того, по другому анекдоту, умирая, он послал за дожидавшимся его англиканским священником, но слуга якобы не увидел святого отца – и герцог умер без причастия. Может, он уже был тайно приобщен католических таинств?

После принятия государственной религии ничто не мешало Ховарду и Гаскойну пройти в Парламент при патронаже маркиза Рокингема. Ховард был членом Палаты общин вплоть до 1786 г., когда он унаследовал титул лорда. Несмотря на знатное происхождение, «норфолкского жокея» Ховарда отличал эксцентричный демократизм – сановитый толстяк, дебошир и обжора не носил парик, одевался подчеркнуто скромно и небрежно, чем-то напоминая Ивана Андреевича Крылова.

В политике Ховард поддерживал не только маркиза Рокингема, но и главного радикала в британском Establishment’e – Чарльза Джеймса Фокса, был сторонником отмены работорговли и рабства. В декабре 1782 г. лорд Шелберн предложил ему представлять Великобританию при подписании мирного договора с Соединенными Штатами, но Ховард отказался, сославшись на нежелание надолго покидать Англию. В 1798 г. Ховард потерял почетный титул лорда-наместника йоркширского Вест-Райдинга (где, кстати, находилось поместье Гаскойна), что случилось после того, как 24 января, в день рождения Фокса, он провозгласил тост «за здоровье нашего государя: его величество народ» («Our sovereign’s health: the majesty of the people»). Разве подобный карнавально-праздничный республиканизм не напоминает политическую культуру ранней американской республики!^[9]

Эксцентричный и независимый, подобно своему далекому прямому предку, племяннику Анны Болейн и основоположнику английского сонета и белого стиха Генри Ховарду, «норфолкский жокей» смолоду мечтал торжественно отметить 600-летие Великой хартии вольностей, собрав потомков баронов, которые вынудили Иоанна Безземельного ограничить свою власть. 15 июня 1815 г. настали долгожданные дни праздника – ужин и бал посетили почти 400 человек. Ховард и здесь дал волю своему вольнодумству, провозгласив тосты не за короля, а за прекрасных дам, герцога Веллингтона (как раз маршировавшего к Ватерлоо) и баронов, «заставивших короля Иоанна подписать Великую хартию».

В замке Грейсток (Greystoke Castle, совр. графство Камбрия) Ховард ок. 1789 г. возвел три причудливо-готические сельскохозяйственные постройки, больше похожие на игрушечные замки: один называется форт Патнэм в честь возведенной американцами в 1778 г. крепости в Вест-Пойнте, другой – Банкерс-Хилл, третий – Джефферсон.

Томас Гаскойн, тоже, кстати, потомок, правда, косвенный, выдающегося английского поэта XVI в., занимал место в Палате общин до 1784 г. и в 1795–1796 гг., оставшись влиятельным деятелем вигской партии в Йоркшире. В своем поместье Парлингтон-холл (Parlington Hall) он возвел в 1783 г. триумфальную арку в честь мира с колониями. Надпись на ней должна была гласить: «Доблести, что ряд лет сопротивлялась угнетению и славным миром спасла свою страну и миллионы от рабства, Т.Г. посвящает эту арку. 1782», – но известный архитектор Томас Левертон (1743–1824) убедил Гаскойна сократить текст^[10]. В итоге Гаскойн избрал лаконичную формулу: «Liberty in N.America Triumphant MDCCLXXXIII».

Дворянская вольность на страже гражданских прав против угнетения – вот, что, видимо, символизируют монументы независимости США в британских поместьях. Ховард и Гаскойн показывали верность вигизму и патриотизм провинциальной знати, направленный против посягнувшего на права британцев дворцового «заговора против свободы» Георга III и лорда Норта.

Что дает историку подобный усадебный экскурс? Разумеется, Война за независимость превосходно изучена с обеих сторон^[11]. Крупнейший исследователь георгианской Британии Джон Пламб в своей новаторской статье призвал изучать широкие круги поддержки американских колонистов^[12]. Исследователи спорят с Джорджем Рюде, считавшим, что проамериканские настроения в 1-й пол. 1770-х гг. были свойственны лишь некоторым представителям верхов, и успешно доказывают наличие сильного радикального проамериканского движения, в первую очередь, в торгово-промышленной и ремесленной городской среде^[13]. В частности, очевидна проамериканская позиция религиозных радикалов-диссентеров^[14].

А как же католики? Джон Пламб указывает, что война с американскими колониями получила поддержку именно среди ирландских католиков, в массе своей обездоленных и готовых завербоваться в Британскую армию, чтобы подавить далекое восстание. Более того, они выступили за Квебекский акт, ставший первым шагом на долгом пути к окончательной католической эмансипации 1829 г.^[15] Изучая борьбу петиций за и против вооруженного подавления колоний, Линда Колли в своей известной монографии делает вывод, что в традиционно роялистских северных графствах, где сохранялось сильное торийское и католическое присутствие, войну с колониями поддержали, считая повстанцами своего рода наследниками диссентеров эпохи Гражданской войны^[16]. Итак, о проамериканских нонконформистах-радикалах (dissenters) пишут много, но о разделявших такие взгляды нонконформистах-консерваторах (recusants) литература молчит. Более того, упомянутые историки повсеместно утверждают, что волна поддержки американских колоний ослабла с началом военного противостояния и стихла окончательно, когда франко-американский союз 1778 г. превратил внутренний спор в европейскую войну. В этих устоявшихся трактовках не находится места усадебным причудам Ховарда и Гаскойна.

Не поднимаются затронутые нами темы и в фундаментальных исследованиях по истории рокингемовских вигов^[17]. Бернард Бейлин определил, как серьезно радикальная вигская литература повлияла на аргументацию отцов-основателей США^[18]. А какова была роль американских колоний в становлении и развитии вигского дискурса? И был ли этот дискурс порожден исключительно радикалами, в т.ч. диссентерами, из купцов и промышленников – творцов промышленной революции, или из лондонских простолюдинов? Очевидно, что тема заслуживает дальнейшего внимательного изучения, и мы находимся лишь в самом начале пути.

Так совершенно неожиданно усадебные памятники и постройки Северной Англии выводят на неизвестные страницы из истории политической культуры, символики и идеологии (в т.ч. представлений о патриотизме/верности/предательстве) георгианской Англии, связей внутри империи. А ведь, казалось бы, Война за независимость США и становление англо-американских отношений – сюжет, исследованный во всех подробностях представителями по крайней мере двух историографических сверхдержав. Думаю, что приведенный мною пример доказывает плодотворность новых разысканий в классических темах. «Атлантические революции» неисчерпаемы, и российская историография может сказать в вечном споре о них свое продуманное слово. Будет ли оно услышано в мире, – увы, во многом зависит уже не от нас, а от веяний гуманитарной моды.