Британский колониальный опыт и китайская модель народной войны в оценках экспертов корпорации РЭНД

С.Г. Малкин

Малкин Станислав Геннадьевич – доктор исторических наук, заведующий кафедрой всеобщей истории, права и методики обучения. ФГБОУ ВО «Самарский государственный социально-педагогический университет».

DOI: 10.32608/1010-5557-2020-2020-191-197

---

Наследие европейских колониальных империй является «недостающим измерением» истории внешней политики США после Второй мировой войны. При этом основной формой этих усилий являлась проекция особенностей колониальных войн на политику Вашингтона в странах «третьего мира». Трансфер колониального опыта европейских держав был реализован в различных формах. Он осуществлялся в рамках деятельности Британской консультативной миссии в Южном Вьетнаме под началом сэра Роберта Томпсона, распространялся благодаря публикациям мемуаров и военно-теоретических трудов, прежде всего, британских и французских экспертов по организации контрпартизанской борьбы. Этот процесс затронул и военные академии США, где преподавали офицеры колониальной службы, главным образом британцы, и военные академии Великобритании, где стажировались американские офицеры; различные «фабрики мысли», и, прежде всего, корпорацию РЭНД, организовывавшую симпозиумы и публиковавшую многочисленные доклады по различным аспектам антиповстанчества[1].

С другой стороны, многие доклады экспертов, заказанные Пентагоном, составлялись по заданной переменной. Показательным примером является анализ британской политики в Малайе в условиях чрезвычайного положения 1948–1960 гг., подготовленный корпорацией РЭНД[2]. Несмотря на внушительный объем (5 томов, 657 листов машинописного текста), он содержит целый ряд принципиальных допущений. Эксперт Р. Сандерлэнд использовал лишь цензурированные источники и не имел возможности перепроверить полученные сведения. В результате аналитик пришел к выводам, устраивавшим британских военных, которые и таким еще образом опосредованно формировали у американских коллег благоприятное впечатление о колониальном опыте антиповстанческих операций с точки зрения организации контрпартизанской борьбы и способствовали его применению во время войны во Вьетнаме.

В этой связи не удивительно, что наиболее последовательными апологетами практической применимости европейского колониального опыта в политике США в странах третьего мира выступали сами британцы. Дело заключалось не только в том, они в качестве консультантов привлекались к организации контрпартизанской борьбы (например, как сэр Роберт Томпсон) или в качестве информантов для составления аналитических докладов (как в случае с корпорацией РЭНД). В условиях падения веса Великобритании на международной арене после Второй мировой войны формирование и внедрение представления о ней как о государстве, обладающим уникальным знанием о странах, освобождавшихся из-под колониальной зависимости, превратилось в один из центральных элементов британской политики в отношениях с США в том, что касалось участи бывших европейских колоний.

Британские военные и дипломаты намеревались убедить американских коллег в том, что их страна – незаменимый партнер для США в бывших колониях. Это была нетривиальная попытка повлиять на политику Вашингтона в отношении как стран третьего мира, так и самой Великобритании. Вместе с тем, имея в виду противоречивые и непоследовательные попытки внедрения малайского опыта контрпартизанской борьбы в 1950-е гг. во Вьетнаме в 1960-х – первой половине 1970-х гг. (программа строительства «стратегических деревень» при президенте США Дж.Ф. Кеннеди, вьетнамизация конфликта и расширение специальных операций и военного присутствия как условие вывода войск из Вьетнама при президента США Р. Никсоне), можно предположить, что руководство Соединенных Штатов, в свою очередь, использовало этот внешнеполитический расчет британцев в своих интересах, в том числе и на риторическом уровне – главным образом в пропагандистских целях (речь шла об оправдании политики во Вьетнаме ссылками на авторитетное мнение британских экспертов).

Одновременно с этим в качестве самостоятельной темы экспертных дискуссий в США в это время предстает маоистская модель народной войны, интерес к которой так же был обусловлен, прежде всего, Вьетнамской войной. В Пентагоне «китайский» случай как образец революционной войны стали воспринимать после победы коммунистов в гражданской войне в Китае в 1949 г., когда борьба европейских колониальных держав с повстанческими движениями в Юго-Восточной Азии под руководством местных коммунистов обнаружила эталонный, как считали многие аналитики, характер китайской модели народной войны[3]. При этом эксперты, включая сотрудников корпорации РЭНД, осмысливали этот «ренессанс герильи» в ядерный век в контексте глобального противостояния сверхдержав эпохи «холодной войны»[4].

В этом смысле ключевым докладом по проблеме, подготовленным этой корпорацией, и единственным непосредственно посвященным анализу партизанской войны в Китае в 1930-е гг. стала аналитическая работа доктора политических наук Чонга-Сик Ли «Антиповстанчество в Маньчжурии: японский опыт, 1931–1940», выполненная по контракту с Пентагоном и представленная в январе 1967 г.[5] Исследование было подготовлено в рамках более масштабного и длительного проекта РЭНД по изучению исторических прецедентов антиповстанчества на предмет выявления универсальных «уроков истории», которые вооруженные силы США могут применить во Вьетнаме[6]. Именно поэтому меморандум Ли среди других докладов корпорации РЭНД, подготовленных в 1960-е гг., вызывает особый интерес. Он является одновременно типичным для своей группы и уникальным с точки зрения выбранной темы, хотя опосредованно авторы практически всех работ, связанных с проблематикой контрпартизанской борьбы во Вьетнаме, затрагивали маоистскую модель народной войны.

В этой связи не удивительно, что меморандум больше говорит не о японской политике в Маньчжурии в 1930-е гг., а об актуальной политике США во Вьетнаме в 1960-е гг. Обстоятельный разбор японской политики массовой организации «коллективных» или «оборонительных» поселений представлял собой, по сути, завуалированную критику политики США по организации «стратегических деревень» во Вьетнаме. Этот сюжет недвусмысленно отсылал потенциальных читателей и заказчика аналитической продукции к аналогичному британскому опыту в Малайе в 1950-е гг. в связи с повстанческой активностью коммунистов из числа этнических китайцев, опиравшихся на местную китайскую общину. Прежде всего это касалось физического разделения инсургентов и гражданского населения, а также ограничения доступа повстанцев к продуктам питания и (в теории чаще, чем на практике) повышения экономической эффективности домохозяйств в организованных колониальными властями новых укрепленных поселениях.

Интригующим остается вопрос о том, являлись ли (и если да, то до какой степени) «новые деревни» в Малайе во время режима чрезвычайного положения в 1950-е гг. осознанным заимствованием японского опыта «коллективных/оборонительных поселений» в Маньчжурии в 1930–1940-е гг. – особенно если допустить весьма вероятное обращение японцев к более раннему британскому колониальному опыту по учреждению в Индии института политических офицеров в XIX в. (прежде всего, для работы в Северо-Западной пограничной провинции и полосе независимых племен на неспокойной границе с Афганистаном). В меморандуме Ли речь идет о деятельности японских «политических офицеров» в Маньчжурии[7]. Если это предположение не лишено оснований, то, следовательно, опиравшаяся на малайский опыт практика возведения «стратегических деревень» в Южном Вьетнаме вполне возможно являлась опосредованной рецепцией японского опыта в Маньчжурии (помимо его целенаправленного анализа в одном из меморандумов РЭНД).

Кроме того, параллели с британским опытом в Малайе без труда угадываются в заметном внимании автора меморандума к определенной этнической политике в государстве Маньчжоу-го (попытки японцев опереться в Маньчжурии на лояльное корейское меньшинство в 1930-е гг. были созвучны мерам британской колониальной администрации по расширению поддержки малайского большинства в 1950-е гг.), формированию и обучению отрядов самообороны «коллективных поселений» (как и в случае с «новыми деревнями» в Малайе и «стратегическими деревнями» во Вьетнаме), а также к выделению этапов организации контрпартизанской борьбы в Маньчжурии (отражавших, как и в Малайе, эволюцию военного мышления в части выбора приоритетов антиповстанческой деятельности).

В целом Ли не мог не учитывать малайский опыт, который в 1960-е гг. определял интеллектуальный климат в отделах корпорации РЭНД, изучавших проблемы антиповстанческой деятельности. Как заметил штатный аналитик РЭНД Р. Сандерлэнд, автор целой серии уже упомянутых меморандумов об организации контрпартизанской борьбы в британской Малайе, восстание в этой колонии было организовано «по модели китайских коммунистов»[8].

В этой связи и в меморандуме, и в рапортах японских офицеров в приложении к нему содержится общая рекомендация: в Маньчжурии необходимо учредить должность, которая по своим функциям совмещала бы военную и гражданскую власть, аналогичную должности Верховного комиссара Малайи, подразумевая наиболее близкий американским экспертам в 1960-е гг. пример[9]. Главный урок, по мнению автора меморандума, заключается в том, что военные операции и умиротворение должны идти рука об руку. И в этом смысле «специальные операции» японцев в Маньчжурии в 1930-е гг., по мнению Ли, служат хорошим примером. Фактически речь шла о различных антиповстанческих мерах, предполагавших реализацию как плана-минимума – сокращение поддержки повстанцев среди местного населения, так и плана-максимума – завоевание массовой поддержки с его стороны, которая, однако, как указывал Ли, возможна только в ограниченных масштабах[10].

Общий вывод относительно реакции японских военных на повстанческую активность в Маньчжурии вполне разделяли – только применительно к поведению американских военных уже во Вьетнаме – практически все аналитики корпорации РЭНД вне зависимости от того, какую стратегическую линию контрпартизанской борьбы они считали наиболее действенной. Руководство Квантунской армии, как отмечается в меморандуме, не сразу осознало (к 1936 г., когда коммунисты уже, очевидно, доминировали в антияпонском партизанском движении в Маньчжурии), что герилья это другой, особый тип войны, а не продолжение конвенционального конфликта, хотя и в весьма специфической форме. Утверждалось: «Те, кто находился в руководстве Манчьжоу-го и руководители японской армии [в Маньчжурии] все еще были заняты решением проблемы уничтожения партизан скорее, чем [решением] долгосрочной проблемы завоевания активной поддержки масс»[11].

Таким образом, в целом японский опыт организации контрпартизанской борьбы в Маньчжурии в 1930-е гг. в Пентагоне в 1960-е гг. воспринимали двояко. С одной стороны, именно в нем усматривали истоки той формы революционной войны, с которой пришлось иметь дело во Вьетнаме и других странах «третьего мира». С другой стороны, недавняя история Китая предлагала, как казалось аналитикам РЭНД, пример успешной антиповстанческой деятельности Вооруженных сил Маньчжоу-го и японской Квантунской армии в Манчжурии в 1930-е гг. «Китайский» случай в межвоенный период давал, как полагали эксперты на этом этапе «холодной войны», развернутые ответы сразу на два основных вопроса стратегии и тактики борьбы с повстанческими движениями в различных странах третьего мира: как о самом противнике, так и о том, каким образом его одолеть. Иными словами, необходимо было решить «две основные задачи: [преодолеть] сопротивление организованных вооруженных групп и [обеспечить] умиротворение враждебного населения»[12].

При этом принципиально важный побудительный мотив для перехода той или иной политически мотивированной группы к китайской модели народной войны, т.е. лишенное легитимности в глазах местного населения иностранное военно-политическое присутствие, аналитики РЭНД часто выводили за скобки, преувеличивая, а часто ошибочно усматривая роль пресловутой «руки Москвы» (или Пекина) в этом процессе. Кроме того, заказчик аналитической продукции корпорации РЭНД, которым являлось Министерство обороны США, рассчитывал получить от этой «фабрики мысли» практические рекомендации по решению поставленных Вашингтоном задач, а не развернутую критику внешнеполитического курса Соединенных Штатов в отношении стран третьего мира. Такое методологическое самоограничение, обусловленное спецификой контрактных отношений, в свою очередь, не только снижало критическую ценность меморандумов, посвященных теории и практике антиповстанческой деятельности, но и облегчало проникновение ключевых для американской общественно-политической жизни 1960-х гг. мифологем о китайской модели народной войны в исследования экспертов корпорации РЭНД.

Следовательно, обращение к особенностям аналитического сопровождения политики США в Юго-Восточной Азии с целью организации контрпартизанской борьбы в условиях народной войны по китайской модели, предполагавшего использование как практического, так и символического экспертного знания уходивших в прошлое колониальных империй, позволяет выявить зазор не только между экспертизой внешнеполитических решений и принятой бюрократической логикой, но и между принятой «фабриками мысли» методологией моделирования асимметричных конфликтов и внутренней логикой исторического контекста изучаемых в ее рамках примеров организации контрпартизанской борьбы.