К вопросу о движущих силах внешней политики США

В.О. Печатнов

Печатнов Владимир Олегович — доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории и политики стран Европы и Америки. Московский государственный институт международных отношений (университет) МИД РФ.

Что движет внешней политикой США? Старая, еще с советских времен, но отнюдь не устаревшая и, можно сказать, вечная постановка вопроса. Она часто теряется в деталях, исследованиях частных, узких внешнеполитических тем. Но сам вопрос остается принципиальным, особенно сейчас, когда он так политизирован и подвергается тенденциозным и даже одиозным толкованиям – вплоть до конспирологии в разных ее вариантах.

В США на сей счет тоже существует разноголосица мнений. Основные школы хорошо известны: 1) «реализм» (геополитика, баланс сил), 2) «идеализм» (вильсонизм, «Ideal Politik» вместо «Real Politik» по выражению С. Тэлбота), 3) экономические интересы (школа ревизионистов, начиная с работ У. Уильямса, и доктрина «открытых дверей» как ключ ко всей внешней политике США). Речь при этом идет, естественно, не о чистых «идеальных типах», а о преобладающих тенденциях в интерпретации. В реальной политике все эти подходы тесно и подчас неразрывно переплетаются. Но есть одно ключевое понятие, в котором все они сплавляются в единое целое, своего рода амальгаму – «национальная безопасность».

Понятие это, как известно, относительно молодое в отличие от «национального интереса», начинающего свой отчет с отцов-основателей. Но уже со времени Закона о национальной безопасности 1947 г. оно утвердилось в ключевых доктринальных документах США как интегральная комплексная задача, обеспечение которой и составляет основную цель американской внешней и военной политики. Другое дело, что само содержание этого понятия и методы его обеспечения постоянно меняются под влиянием: 1) появления новых угроз безопасности (как, например, кибер-безопасность), 2) расширения сферы его применения (например, от континентального к глобальному подходу), 3) смены стоящих у власти партийно-политических группировок, нередко имеющих различные представления о путях и методах обеспечения национальной безопасности. Мой главный тезис состоит в том, что именно этот совокупный интерес, а не отдельно взятые геополитический, экономический или политический факторы, ставится во главу угла при выработке внешнеполитического курса. Даже беглый анализ доступного историкам огромного массива первоисточников по внешней политике США показывает, что крайне редко какой-либо один из этих факторов, взятый в отдельности, непосредственно определяет выбор того или иного внешнеполитического курса.

И все же если выделять основной компонент содержания национальной безопасности, его твердое ядро, то это, на мой взгляд, будет геополитическая установка на предотвращение перехода жизненно важных для США регионов под контроль враждебного центра силы, будь то отдельное государство или комбинация государств. Эта установка, воспроизводящая в глобальном масштабе традиционную стратегию Великобритании в отношении континентальной Европы, была путеводной звездой всей американской стратегии в ХХ в. Во имя этого США воевали в Первой мировой войне против Четверного союза, во Второй мировой войне – против стран «оси» и вели «холодную войну» против СССР и его союзников.

Та же задача во многом сохраняется и поныне, в том числе в отношении так называемого постсоветского пространства, где стратегия США направлена на заполнение вакуума мощи, образовавшегося после распада Советского Союза и ОВД, и на создание и поддержание ситуации «геостратегического плюрализма» (по известной формуле 3. Бжезинского). В нашей литературе она удачно описана А.Д. Богатуровым как «стратегия перемалывания»: речь идет о культивировании на этом пространстве конгломерата сравнительно небольших государств, подверженных экономическому и политическому влиянию США. В рамках этой стратегии Россия как огромная страна и интеграционный центр, к тому же плохо вписывающийся в евро-атлантическую систему, выступает в качестве главного препятствия, и не удивительно, что конкуренция за влияние на этом пространстве является одним из основных противоречий между нашими странами, на мой взгляд – даже самым главным из них. Здесь напрашивается аналогия с классической «холодной войной», выросшей, как известно, из борьбы за сферы влияния в Восточной и Центральной Европе. Существенная разница состоит в том, что тогда речь шла о сравнительно удаленных от российского ядра Германии, Польше, Балканах, а сейчас борьба идет за Украину, Закавказье и Центральную Азию, что во многом объясняет остроту российской реакции на события в Грузии и на Украине.

Но сводить основные пружины американского поведения в мире к одной геополитике было бы упрощением, и я бы даже сказал – принижением американских амбиций. Поддержание силового дисбаланса, предотвращение появления глобального конкурента – это только часть сверхзадачи США по сохранению американоцентристского миропорядка, который начал складываться после Второй мировой войны и получил второе дыхание после окончания «холодной войны». Расширение и укрепление западного сообщества под руководством США – так, наверное, можно обозначить магистральное направление американской «большой стратегии», неразрывно связанной с идеей американской исключительности и мирового лидерства. Недаром В.В. Согрин в своей недавно вышедшей большой работе[1] назвал этот имперский мессианизм Соединенных Штатов «материальным фактором» их внешней политики. И действительно, налицо довольно органичное сочетание американских ценностей (принципов свободы и демократии) и их весьма прозаических – геополитических, экономических и других – интересов. Было бы неверно считать это «демократическо-имперское мессианство» лишь средством легитимации или демагогического прикрытия подлинных корыстных интересов США. Расширение рыночно-демократического пространства соответствует не только американским принципам, но и американским интересам, поскольку делает окружающий Америку мир более открытым для американских товаров, капиталов и идей, более «внушаемым» и податливым американскому влиянию, более предсказуемым и безопасным для США.

Может показаться, что эти весьма абстрактные обобщения мало связаны с нашим сегодняшним предметом – практическими задачами изучения внешней политики США. Но без общего, хотя бы примерного представления о движущих силах и долгосрочных, константных целях американской политики мы не увидим за деревьями леса и можем заблудиться в частностях. Конечно, история конкретна, в ней лучше всего идти от частного к общему и делать серьезные обобщения на большом фактическом материале. Поэтому для подтверждения, корректировки или опровержения предложенных вашему вниманию тезисов нужны целые серии работ.

Нужда в конкретно-исторических исследованиях внешней политики США в отечественной историографии, разумеется, остается. Существует много проблемных пластов и хронологических периодов, мало разработанных в нашей исторической американистике. Здесь можно назвать процесс разработки и принятия внешнеполитических решений (того, как делается внешняя политика), роль в этом процессе корпоративной и военной элиты, разведывательного и политико-академического сообщества, СМИ и общественного мнения, значение торгово-экономической и информационно-пропагандистской составляющих американской политики. В хронологическом измерении у нас существуют серьезные пробелы по внешней политике администраций Д. Эйзенхауэра и Л. Джонсона, периоду разрядки, окончанию «холодной войны». В последние годы немало сделано в изучении американской дипломатии времен Второй мировой войны, во многом благодаря работам историков Вятского государственного гуманитарного университета под руководством ректора ВГГУ профессора В.Т. Юнгблюда. Есть интересные новые исследования историков Томского государственного университета – профессора В.П. Румянцева и его коллег по внешней политике администрации Дж.Ф. Кеннеди. Надеюсь, что они сами расскажут об этом на конференции. Крайне мало работ по американской историографии внешней политики США, без чего также невозможно ее серьезное систематическое изучение. Понятно, что время централизованного планирования наших исследований безвозвратно ушло в прошлое, и все центры и индивидуальные исследователи работают по своим программам и сообразно своим возможностям. Но мне кажется, что роль нашей Российской ассоциации историков-американистов важна не только в качестве профессиональной площадки по обмену опытом, но и для оказания помощи в совместном определении перспективных направлений научных исследований и организации совместных научных проектов по этим направлениям. Надеюсь, что и данная конференция будет способствовать решению этих задач.