Идея «американской исключительности» в понимании «Молодой Америки» (середина XIX в.)

М.М. Сиротинская

Сиротинская Мария Моисеевна — кандидат исторических наук, доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики ФМОиЗР ИАИ РГГУ; старший научный сотрудник Центра североамериканских исследований. Институт всеобщей истории РАН.

В последнее время не только ученые, но и государственные деятели, политики, журналисты много говорят о так называемой «американской исключительности» («American exceptionalism»). Если в 1980–2000-е гг., по подсчетам журналиста Т. Маккоя, в американских изданиях федерального уровня данное словосочетание использовалось 457 раз, то в 2000-е гг. количество упоминаний достигает цифры 2558, а в 2010—2012 гг. — уже 4172 раза![1]

Представляется интересным рассмотреть идею «американской исключительности» в историческом контексте, проследить, на примере «Молодой Америки», как сами современники в середине XIX в. определяли место и роль США в мире, политику Вашингтона в отношении революционной Европы. В начале 1850-х гг. к «младоамериканцам» относили преимущественно группировку в Демократической партии США. В Конгрессе они были представлены сенаторами от Иллинойса С. Дугласом, уроженцем Ирландии Дж. Шилдзом, депутатом из Луизианы П. Сулэ, А. Уокером (Висконсин), Р. Стоктоном (Нью-Джерси). Кандидатом в президенты от «Молодой Америки» был выдвинут Дуглас. Их печатный орган, журнал «United States Magazine and Democratic Review» (редактор в конце 1851–1852 гг. — Дж.Н. Сэндерс), уделял большое внимание европейским революциям, внешней политике Соединенных Штатов. С «Democratic Review» сотрудничали ирландский революционер, член «Молодой Ирландии» Т. Девин Райлли, бывший редактор журнала Дж. О’Салливен. В конце 1851 — первой половине 1852 гг. в Соединенных Штатах широко обсуждались последствия интервенции России в Венгрию в 1849 г. в связи с визитом в Новый Свет лидера мадьярского национального движения Л. Кошута.

Термин «американская исключительность» неопределенный. Ряд специалистов выделяют несколько подходов к пониманию концепции «американской исключительности»: первый — североамериканская республика как качественно отличная от Старого Света, имея в виду, прежде всего, обстоятельства ее основания. Америка рассматривается как «изгой», аутсайдер, не подчиняющийся законам истории о неизбежности взлета и падения республик. «Исключительность» рассматривается с точки зрения объективной реальности. Порой, в особенности в период «холодной войны», данная теория анализировалась в контексте оживленной полемики между советскими и зарубежными историками по поводу того, характеризует ли республику Нового Света отсутствие или незначительная роль социального антагонизма, слабость социалистической традиции. Проводились сопоставления Американской и Французской революций. Второй подход акцентирует внимание на уникальной миссии Соединенных Штатов, их «избранности», особой ответственности за судьбы всего человечества, их особом месте в мировой истории. Как считают многие исследователи, специальная миссия Вашингтона подразумевает превосходство США, их стремление к лидерству, гегемонии, политическому, экономическому, культурному доминированию в мире[2].

Словосочетание «американская исключительность» «молодыми демократами», преимущественно джексоновскими и постджексоновскими демократами, европейскими иммигрантами, насколько можно судить, не использовалось. Особый упор делался на уникальность республиканских институтов, политической системы США, в противовес Европе. Молодая республика, по словам Дж.Л. О’Салливена, не несет первородного греха, она начинает как бы с «чистого листа», радикальным образом перечеркивая законы мировой истории: «вся история должна быть переписана», политические науки, нравственные догмы целесообразно рассмотреть в свете демократического принципа. «Наше рождение как нации было началом новой истории», приходил к выводу редактор в своей статье «Великая нация грядущего» (ноябрь 1839 г.)[3]. Америку называли «землей надежд», «маяком свободы» для европейских изгнанников; говорилось о ее материальном процветании, благоприятном географическом положении и т.д. «Democratic Review» противопоставлял положение рабов на плантациях Юга участи английских рабочих.

Было ли представление об уникальности Соединенных Штатов лишь конструктом, мифом? Политические институты североамериканской республики, действительно, были отличны. Даже такой скептик в отношении «американской исключительности», как британский журналист Г. Ходжсон (он находит ее мифом), приходит к выводу, что Американская революция открыла наиболее уникальный период в истории США. Были провозглашены республиканская форма правления, принцип народного суверенитета, декларированы гражданские свободы. В годы «джексоновской демократии» белые мужчины имели возможность шире, чем в Европе того времени, принимать участие в политической деятельности. К середине XIX столетия нация сделала значительные шаги в направлении всеобщего избирательного права для белых мужчин[4]. Но, как показали историки, оно все же распространялось не на всех, избирательным правом в Соединенных Штатах не пользовались значительные категории населения: афроамериканцы, аборигены, женщины, в ряде случаев иммигранты. По заключению профессора В.В. Согрина, возможность социального продвижения низших слоев белого населения в верхний класс оставалась невысокой, показатели вертикальной социальной мобильности были скромными. Реального эгалитаризма среди белых американцев в период «джексоновской демократии» не существовало[5].

Таким образом, восторженно-«триумфалистские» заявления демократов не соответствовали реальной действительности. Влияние американского примера на Европу явно преувеличивалось. Когда публицисты «Democratic Review», многие лидеры «молодых демократов» вели речь о превосходстве политических институтов США, они в основном сохраняли молчание по теме рабства в североамериканской республике. И это не случайно: они были противниками аболиционистов. А в «особом институте», по заключению некоторых ученых, как раз ничего «исключительного» не было[6]: рабство существовало в указанный период в «атлантическом мире» — в Бразилии, Испанской Америке. Американский историк Дж. Макферсон выдвигает предположение о том, что по крайней мере до начала Гражданской войны, скорее, урбанизированный Север, а не Юг, со своими традиционными ценностями, незначительным количеством иммигрантов, недоверием к большим городам, был «исключительным» и находился вне «мейнстрима» исторического развития[7].

Думается, в 1840-е гг. прямая антитеза: мирная Молодая Америка — неспокойная, потрясенная классовыми различиями Европа, — проводилась преимущественно современниками во Франции, главным образом французскими умеренными либералами-орлеанистами и, частично, легитимистами. «Democratic Review» отмечал идеологическое родство «Молодой Америки» и революционных организаций Европы. Революции Старого Света представлялись наследницами Американской, причем подчеркивался радикальный характер последней. В этом смысле, концепцию «американской исключительности», в духе ее понимания приверженцами теории «консенсуса», «молодые демократы» в целом не разделяли.

Исследователи, при объяснении «американской исключительности», истоки которой, по мнению большинства специалистов, надо искать в пуританском мировоззрении, справедливо придают большое значение концепции «предопределения судьбы» («Manifest Destiny»). Собственно, это словосочетание впервые появилось в журнале «United States Magazine and Democratic Review» (далее: «Democratic Review») в 1845 г. в статье «Аннексия», предположительно, Дж.Л. О’Салливена. Республика Нового Света, выступая инструментом божественной воли, призвана осуществить провиденциальную миссию по распространению свободы на всем континенте. Ее рождение связывается с демократическим принципом, который приобретает религиозный подтекст, «священный» характер. О’Салливен сотрудничал со своим детищем и позднее.

Само словосочетание «Manifest Destiny» встречается в «Democratic Review» в 1852 г.; порой повторяется тезис о богоизбранности Соединенных Штатов. Доктрина «предопределения судьбы», в ее понимании «молодыми демократами», подразумевает расовое превосходство белого населения. Расовые предубеждения особенно сильны в отношении афроамериканцев, мексиканцев. Однако идея англо-саксонского превосходства в целом не свойственна «младоамериканцам». «Manifest Destiny» напориста и воинственна, означает экспансию североамериканской республики, которая по существу не имеет границ. Сенатор Дж. Шилдз в 1850 г. говорит об энергичных молодых людях, которые «закладывают основы великой империи на побережье Тихого океана», «могущественной империи», которая в будущем позволит «пронести американский флаг», оружие, распространить американские торговлю, искусство, ценности в Азию и, далее, в Западную Европу[8]. То есть, можно сказать, прибегая к современной терминологии[9], сочетание приемов «жесткой» и «мягкой» силы.

Экспансия связывается с интервенционистской политикой США в отношении европейских революций. При обсуждении в 1851–1852 гг. в Конгрессе резолюций о характере приема Кошута, внешнеполитического курса Вашингтона депутаты говорят о двух измерениях миссии североамериканской республики: миссия посредством примера («exemplarist») и посредством интервенции. Первая, с точки зрения ряда исследователей, подразумевает политику невмешательства, отказ от заключения союзов с другими государствами (в XX в. этот внешнеполитический курс получит название «изоляционистского»). Вторая версия предполагает интервенционизм, или, как его еще принято называть, — «интернационализм», «либеральный интернационизм»[10].

Миссию обучения примером отстаивали практически все сенаторы-южане, большинство вигов. Резонанс имела короткая встреча Кошута с уже больным лидером вигов Генри Клеем, который выступил противником отказа от традиционного курса невмешательства в европейские дела. Он заявил: «Для нас, для Венгрии и для дела свободы будет гораздо лучше, если, <...> избегая далеких войн в Европе, мы будем держать факел ярко горящим в этом, Западном полушарии, в качестве светоча всем нациям, нежели станем подвергать нашу республику риску полного уничтожения среди руин канувших в лету и погибающих республик в Европе»[11].

Многие «прогрессивные демократы», «Democratic Review» развивают идею о возможности не только дипломатического, экономического, но и вооруженного вмешательства США в дела других стран. По словам П. Сулэ (выступление 22 марта 1852 г.), государственные деятели «прогрессивной школы» пытаются начать «систему интервенции в дела других наций». Североамериканская республика, утверждают они, первоначально насчитывавшая лишь тринадцать колоний, после завершения Мексиканской войны достигла зрелости. Она стала намного могущественнее, вошла в число государств первого ранга и должна играть более активную роль на международной арене. Сулэ, Уокер призывают к отказу от политики невмешательства. Уокер в декабре 1851 г. говорит о «неполитичной, немудрой, несправедливой системе нейтралитета»[12].

С. Дуглас (его слова цитирует «Democratic Review»[13]), Р. Стоктон, одобряя принцип интервенции, высказываются о возможном вмешательстве североамериканской республики в защиту Венгрии более осторожно, откладывая его на неопределенное будущее и оговаривая вмешательство национальными интересами Соединенных Штатов, соображениями безопасности, политической целесообразности, международной обстановкой. Стоктон прямо заявляет, что не готов воевать с Россией, так как она «наш старый, и подлинный, и верный друг», а венгерская свобода, посредством США, в настоящее время идея утопичная. Доводы о возможности интервенции дополняются ссылками на влияние американского примера на народы Европы[14].

Сам принцип интервенции, в истолковании сторонниками «Молодой Америки», ассоциируется с эпохой Французской революции, когда был заключен союз Великобритании, Австрии, Пруссии и других держав против революционной республики. Американское вмешательство в дела других наций оправдывается, в числе прочего, аргументами, созвучными современности, — необходимостью якобы оказания помощи, выражения сочувствия национально-освободительным движениям в соответствии с традицией «справедливой войны», «права на восстание». Осуждается интервенция Российской империи в поддержку Вены как нарушение «права народов». Уокер заявляет о праве Вашингтона, возможно, в союзе с Великобританией, «использовать моральную и физическую силу» в знак протеста против царской интервенции, и даже говорит, что «война против интервенции будет священной для дела мира». Речь Уокера вызвала большой резонанс в общественно-политических кругах. В истолковании официального органа Демократической партии вашингтонской газеты «The Daily Union» Уокер провозгласил необходимость Соединенных Штатов «вмешаться (intervene) против интервенции» в дела Венгрии[15]. Американские современники иногда используют формулировку «интервенция в пользу невмешательства» («intervention for non-intervention»), заимствованную, по-видимому, от Кошута. «Democratic Review» поддерживает призывы французских демократов к оказанию помощи «угнетенным национальностям» Европы и подвергает критике министра иностранных дел Временной республики Франции А. Ламартина за то, что последний в 1848 г. не поддержал польских и ирландских патриотов.

Европейские революции 1848—1849 гг. нередко рассматриваются не только в контексте Американской революции, но и англо-американской войны 1812—1815 гг., войны за независимость в Латинской Америке, борьбы кубинского народа против испанского колониального владычества («младоамериканцы» поддерживали флибустьерские экспедиции на Кубу), борьбы за «освобождение» Мексики, а также в свете Французской революции. О социальных мероприятиях Французской республики, отмене рабства в колониях Франции в 1848 г. практически не упоминается.

Таким образом, в представлении многих «прогрессивных демократов», сама миссия Вашингтона, политического ли характера или освященная Провидением, свидетельствует об особой ответственности североамериканской республики. В то же время основополагающее событие истории США рассматривается в международном контексте. На понимание «Democratic Review» принципа интервенции оказывали влияние и европейские идеи. В интерпретации ряда «младоамериканцев» миссии Соединенных Штатов посредством примера и посредством интервенции нередко неотделимы друг от друга, взаимодействуют друг с другом, они не всегда «привязываются» к определенному внешнеполитическому курсу Вашингтона.

Представления лидеров «молодых демократов» о внешнеполитическом курсе Америки в отношении Европы можно вывести из дискурса настоящего. Многие из них поддерживали национальные движения в Старом Свете, европейских республиканцев, приветствовали иммигрантов, что можно объяснить и стремлением получить голоса последних на очередных президентских выборах (в 1852 г. подходил к концу срок президентства вигской администрации Филлмора). Репрезентации приверженцами «Молодой Америки» миссии США, европейского «Другого» вносили вклад в выстраивание собственной национальной идентичности. Многие из них, по-видимому, ощущали свою принадлежность трансатлантическому сообществу. При этом, безусловно, их сознание было расово окрашенным.