Маргарет Фуллер – иностранный корреспондент в Европе

М.П. Кизима

Кизима Марина Прокофьевна — доктор филологических наук, профессор кафедры мировой литературы и культуры. Московский государственный институт международных отношений (университет) МИД РФ.

В качестве иностранного корреспондента в Европе Маргарет Фуллер (1810–1850) работала с августа 1846 г. по начало 1850 г.: ее последняя депеша, датированная 6 января, была опубликована газетой «Нью-Йорк Трибюн» 13 февраля. Это был завершающий и самый плодотворный период недолгой жизни Фуллер, трагически оборвавшейся в результате кораблекрушения. На пути домой, в США, погибли сама Маргарет и ее семья — муж и ребенок. Погиб и ее главный, как она сама считала, труд — хроника революционных движений в Европе, в первую очередь в Италии, свидетелем и участником которых она была. Несмотря на утрату рукописи, благодаря журналистской деятельности Фуллер мы имеем чрезвычайно важный материал — ее корреспондентские депеши из Европы, регулярно публиковавшиеся в «Нью-Йорк Трибюн». Их с нетерпением ждали тогдашние читатели; ныне, собранные все вместе и опубликованные вновь[1], депеши дают нам прекрасный исторический и литературный источник — возможность окунуться непосредственно в гущу событий того времени и увидеть их глазами талантливого публициста, одной из самых образованных женщин своего времени, мыслителя, обладавшего глубиной и проницательностью взгляда.

Вся предшествовавшая журналистская деятельность подготовила Фуллер к тому, чтобы стать фактически первым постоянным иностранным корреспондентом США в Европе; ее путь отразил и важные тенденции в развитии страны. Фуллер начинала в качестве первого редактора журнала писателей-трансценденталистов «Дайл», рассчитанного на довольно узкий круг интеллектуальной элиты Новой Англии. Однако в середине 1840-х гг. Соединенные Штаты становились все более урбанистическими, развитие промышленности и мощный приток новых иммигрантов меняли картину культурной жизни — Нью-Йорк решительно оттеснял Бостон с позиции главного центра страны. Маргарет Фуллер обладала удивительным общественным чутьем: в 1844 г. она переехала в Нью-Йорк, приняла приглашение Роберта Грили и стала работать в его газете «Нью-Йорк Трибюн» (с этой газетой оказалась в дальнейшем связана вся ее журналистская деятельность). «Нью-Йорк Трибюн» находилась в гуще жизни большого города и менявшейся на глазах страны, ориентировалась не столько на интеллектуальную элиту, сколько на широкую читающую публику, разнородную по своему составу. Фуллер вела в ней свой раздел и три раза в неделю писала на литературные и социальные темы, — это были весьма острые публикации. Роберт Грили – человек, обеспокоенный положением трудового люда и городских низов, воодушевляемый идеями социальных реформ, — определял общую направленность газеты; Маргарет разделяла его позицию. В 1846 г. Фуллер стала иностранным корреспондентом «Нью-Йорк Трибюн» в Европе.

Надо сказать, что вначале все обстоятельства поездки Маргарет в Европу были отмечены знаком своего времени. Будучи женщиной, Фуллер, — хотя к тому времени уже видный критик и обозреватель газеты, — вынуждена была ехать в сопровождении друзей. Фуллер отправилась с супругами Маркусом и Ребеккой Спринг в качестве их компаньонки и учительницы их двенадцатилетнего сына; за эти услуги Спринги взялись оплатить расходы Фуллер на дорогу и проживание (финансовое положение Маргарет всегда было весьма затруднительным). Отметим, однако, что Грили выплатил Фуллер аванс за ее первые пятнадцать депеш из Европы, что дало ей определенную финансовую независимость от Спрингов.

Следует признать к тому же, что в определенном смысле Спринги были Фуллер в помощь: друзья Грили, они разделяли его интерес к социальным реформам, в Европе хотели посмотреть не только достопримечательности, но и познакомиться с условиями жизни различных слоев населения, посетить образовательные и исправительные учреждения, а это во многом совпадало с тем, чего хотела Фуллер.

По форме ее депеши — вначале из Британии, а потом из континентальной Европы — были своеобразными путевыми заметками путешественницы, но сразу же стало очевидно, что непосредственные «репортажные» впечатления от увиденного и услышанного подвергаются в них критическому анализу, нравственной оценке, несут в себе элементы журналистского расследования, полны общественного пафоса и интереса к устройству социальной жизни. Фуллер пишет не только о встречах со знаменитыми людьми и о красотах природы, она пишет о бедности и страданиях, которые видит и в городах, и в сельской местности Англии и Шотландии. Она говорит об «ужасающем неравенстве» между людьми, замечает, что Бог вряд ли может быть доволен существующим положением дел; солидаризируется с американскими реформаторами, стремящимися не допустить подобной ситуации в США (72).

Вряд ли найдется еще какой-нибудь иностранный корреспондент (тем более женщина), который бы, как Фуллер, спустился в угольную шахту в Ньюкасле, — а она спустилась и откровенно призналась, что предполагала дойти до места, где работают шахтеры, но обнаружила, что до него после спуска еще полторы мили по тоннелю при свете только свечи, среди сырости и грязи, и, не выдержав, уже через полмили попросилась наверх. Это откровенное признание подчеркивает невыносимость условий труда английских шахтеров.

Путевые заметки соединяются в депешах с социальной критикой, с раздумьями над своим историческим наследием. В них постоянно присутствует особая перспектива рассмотрения: Европа глазами американки, сравнение Европы и Америки, столь характерное для американской культуры, стоявшей в XIX в. перед задачей определения своей самости.

Фуллер родилась и выросла в пуританской Новой Англии, но обладала широким религиозным взглядом на мир, терпимым, свободным от узости и фанатизма. К своим соотечественникам, в подавляющем большинстве с предубеждением относившимся к католицизму, она обращает размышления о кафедральном соборе Йорка. Восхищаясь внешним обликом этого храма, построенного в католические времена, она называет его «мечтой о красоте, ставшей реальностью», а далее пишет о том, с какой печалью увидела его голые стены внутри, лишенные убранства, присущего католической вере, — ее глазам было больно от этого разорения. «Такая церковь разрушена протестантизмом; ее восхитительный внешний облик кажется гробницей, внутри нет соответствующей ему жизни», — сетует она (83). Но уже в следующем параграфе Фуллер с уважением вспоминает о протестанте, основателе Общества друзей Джордже Фоксе, когда-то узнике совести в Йорке, посадившем там дерево грецкого ореха. Плод этого дерева ее спутники взяли с собой, чтобы посадить его в Америке, и Маргарет высказывает надежду, что из этого ореха вырастет дерево, под сенью которого будут жить те, кто, не придавая значения квакерским условностям, унаследует дух Фокса.

Чтобы вполне оценить значение и достоинства депеш Фуллер, необходимо вспомнить об особой роли публицистики в истории американской культуры. Еще с XVII в., начиная с традиций проповеди, заложенных пуританами, формирование американской литературы и общественной мысли было самым непосредственным образом связано с публицистикой в ее разнообразных жанрах. Публицистами были деятели Американской революции (Джефферсон, Пейн, Франклин). Для романтиков-трансценденталистов, к числу которых принадлежала Фуллер, публицистика также была важнейшей формой литературного творчества. Романтическое движение, охватившее в первой половине XIX в. Европу, а затем и Америку, определило многие содержательные моменты и саму форму письма. Такие реформаторские движения того времени, как утопический социализм, основывались в значительной мере на романтической философии, поддерживались романтиками по обе стороны Атлантического океана (фурьеристские общины в Америке, скажем Брук Фарм, которую Фуллер неоднократно посещала, хотя членом ее не была). Именно в романтизме возник не только глубокий интерес к истории современных народов, но и жанры исторического романа, исторической драмы, что повлияло и на публицистическое творчество.

Депеши Фуллер многоплановы по форме и содержанию: это и репортаж, и дневник, и историческая хроника, историческая драма, проповедь и политический манифест. Начавшись как путевые заметки, они в итоге стали хроникой революционной Европы, публицистическим осмыслением исторических событий, утверждением республиканских позиций революционных сил, свидетельством радикального поворота во взглядах самой Фуллер. В этом повороте отразилась знаменательная тенденция в развитии литературы и общественного сознания того времени: многие крупные поэты и писатели были среди лидеров революционных движений (Герцен, Беранже, Мицкевич, Ламартин и др.).

Еще в Лондоне, до отъезда во Францию, Фуллер впервые знакомится с эмигрантами из континентальной Европы и начинает реально ощущать предреволюционную ситуацию. Фуллер знала немецкий язык, была знатоком немецкой литературы и внесла немалый вклад в знакомство с ней американской читающей публики. В депеше, опубликованной 19 февраля 1847 г., она с печалью отмечает, что проезжала в Лондоне мимо дома, где в тот момент нашел временное убежище поэт Фердинанд Фрейлиграт (1810–1876), вынужденный зарабатывать себе и своей семье на хлеб насущный в коммерческой компании. Фрейлиграт выступал за демократические перемены в Германии, ему не раз приходилось бежать из своей страны. «Англия дает изгнанникам кров, но берет с них налог и за кров, и за окна, и подушно», — пишет Фуллер (98); об Аркадии, открытой для гениев и одаривающей их плодами земными, остается только мечтать, с горькой иронией замечает она (ей мечталось, чтобы такой Аркадией была Америка). В 1848 г. Фрейлиграт возвратился в Германию, но из-за стихотворения «Мертвые живым» вынужден был вновь покинуть родину. Перевод данного стихотворения, выполненный Дж.Б. Тэйлором, был опубликован в «Нью-Йорк Трибюн» 27 октября 1848 г., — позволю себе высказать предположение, что отчасти в этом заслуга и Фуллер, обратившей внимание американцев на творчество Фрейлиграта.

Первая судьбоносная встреча с одним из лидеров итальянских революционеров Джузеппе Мадзини (1805–1872) также произошла в Лондоне. В числе своих самых ярких лондонских впечатлений Фуллер называет посещение школы для итальянских мальчиков из бедных семей, организованной их соотечественниками-эмигрантами, в первую очередь Мадзини. Она подчеркивает, что школа — живое и самое сильное выражение идей Мадзини, что его имя известно в США всем, кто верен духу демократии, что он является носителем этой великой идеи. Размышления о деятельности Мадзини полны религиозных образов и аллюзий: Фуллер уподобляет его усилия усилиям Христа, говорит, что подобно тому, как в Иудее среди рыбаков и бедноты были выбраны те, кто стал «закваской» для всей современной Европы, так и эти итальянские мальчики из бедных семей могут стать «закваской» для своего народа. Школа притягивает к себе представителей разных стран: там работает англичанин, разделяющий идеи Мадзини, а среди посетителей школы Фуллер видела ссыльных поляков. Она называет Мадзини «законодателем ХРИСТИАНСКОЙ республики» (99), говорит о том, что в его школе сажается «древо Царствия Небесного», уподобленное в Евангелиях горчичному зернышку, вырастающему в могучее древо (100).

Уже в английских депешах ощущается недовольство Фуллер лицемерием псевдореформаторов. Так, в Лондоне она побывала в Клубе реформ, основанном для радикалов в 1832 г., и с язвительной иронией описывает свой визит: от радикализма в Клубе ничего не осталось, а вот комфорт достигает небывалого уровня, всё сделано для того, чтобы посещающим его джентльменам было удобно есть, пить и даже спать; женщин она увидела только на кухне, но и там они лишь прислуживали прислуге. Фуллер, убежденная сторонница равноправия женщин и автор первого в США феминистского трактата «Женщина в девятнадцатом столетии» (1845), замечает с сарказмом: «Меня, впрочем, не печалит, когда вижу, что мужчины господствуют на кухне, поскольку надеюсь, что с прогрессом кухня и стирка постепенно станут их заботой, ведь это они представляют собой “сильный пол”» (96); устройство же кухни ей понравилось — «всё так удобно, опрятно, даже элегантно», «сам Фурье был бы доволен» (96).

По мере развития революционных событий взгляды Фуллер становились все более радикальными, в ее душе нарастало чувство солидарности с борющимися народами Европы. Она выступает в поддержку революционных сил во Франции, Венгрии, Польше; в Италии сама становится участником революции, руководит госпиталем для раненых. Фуллер создает в депешах своеобразную хронику революции. Депеши обращены к американцам, она стремится побудить своих соотечественников к моральной поддержке Италии и других народов Европы.

Ход истории для Фуллер — это не только события во времени и пространстве, но и проявление невидимой духовной силы, всеобщего закона. Центральной является для Фуллер идея Демократии как вдохновляющего принципа, в котором Америка первенствует. Однако она с горечью вопрошает: «Где же истинная Демократия, для которой священны права всех людей?» (163). Обозревая Европу, Фуллер видит «чудовищное богатство и жестокую бедность» (164), но Европа, по мнению Маргарет, находится в борении сама с собой, в ней назревает новый пожар, который уничтожит «старые преступные дворцы» (164). Фуллер считает, что борьба идет «между принципом Демократии и старыми властями, утратившими свою легитимность» (277–278), она подчеркивает, что это будет долгая и кровавая борьба, но в следующем веке республики победят по всей Европе. В этом контексте она вновь обращает свой взор к родной стране: США, по мнению Фуллер, должны были быть авангардом Человечества, провозвестником Прогресса, но слишком часто предают эту высокую миссию. Мессианские идеи весьма сильны в творчестве Фуллер, но они используются ею не для утверждения американского превосходства, а, напротив, — для того, чтобы подвергнуть критике существующее в США положение, чтобы вдохновить соотечественников на изменение ситуации в стране и поддержку революционных сил в Европе.

Фуллер вступает в международную информационную войну вокруг событий в Италии. Ее возмущает, что американская пресса принимает за чистую монету и перепечатывает все, что публикует о революционных движениях лондонская «Таймс». Фуллер подчеркивает, что в Европе нет газеты, которая была бы более яростным противником дела свободы, чем «Таймс», что этой газете нельзя доверять — она «раболепствует перед английской аристократией», которая, по мнению Фуллер, «настроена еще более против республиканских движений, чем аристократия российская, поскольку в Англии аристократическая ненависть обостряется страхом» (294).

Фуллер постоянно обсуждает с читателями и американскую политику в отношении революционной Европы. Американский поверенный в делах Льюис Касс жил в Риме, но не признавал правительства республики. Касс был направлен в Рим в январе 1849 г. с инструкцией не вручать верительных грамот ни министру иностранных дел Папы Пия IX, ни революционному правительству вплоть до последующих инструкций от государственного департамента. Можно сказать, что США занимали выжидательную позицию. Сам Касс входил в число друзей Фуллер, но ей не была близка позиция США, которой Касс вынужден был придерживаться. Хотя Фуллер считала справедливым и правильным то, что Америка не должна вмешиваться в дела Европы, ее печалило, что США не оказывают моральной поддержки, ведь Рим, как и США в свое время, сверг правление, ставшее невыносимым через избирательное право, сформировал другое правление и стоит на том же основании, что и США. Фуллер прямо выражает свою поддержку действий Ричарда Раша, назначенного президентом Полком в марте 1847 г. американским посланником во Франции. Раш стал свидетелем февральской революции и, не дожидаясь инструкций из Вашингтона, официально признал новую республику. «Г-н Раш оказал нам высокую честь своей готовностью признать принцип, который представляет французское временное правительство» (277), — пишет Фуллер. Она сожалеет, что у Касса нет таких полномочий: если бы это было не так, «наша страна поступила бы благородно и всё, что есть в Америке истинно американского, высказалось бы в поддержку слабеющих надежд европейской демократии» (277).

Общественно-политические взгляды Фуллер к концу ее пребывания в Европе трудно охарактеризовать однозначно. Соглашусь с Дж. Рейнолдсом и С. Беласко Смит в том, что наиболее точно взгляды Фуллер конца 1840-х гг. можно определить, пожалуй, как христианский социализм (35). Фуллер подчеркивала значимость не только национально-освободительной борьбы, но и борьбы социальной. Свои надежды она связывала с социализмом: «В то, что называется Социализмом, как неизбежное следствие тенденций и потребностей эпохи, я верила и до приезда в Европу, но не думала, что эти огромные перемены в способах правления, в образовании и в повседневной жизни будут осуществлены быстро, как я думаю сейчас, потому что так и должно быть. Мир больше не может устоять без них» (320). Фуллер была свидетелем и подъема революционных движений, и наступления реакции. Разгром Римской республики, кровавые жертвы, которые понес итальянский народ, не заставили Фуллер усомниться в целях революционеров, но пролитая кровь побудила ее писать о необходимости поиска иных способов достижения целей: «устранить ужасные социальные язвы Европы путем мирной, хотя и радикальной революции, а не путем кровавого конфликта» (320). Все размышления Фуллер пронизаны христианской образностью, опираются на христианские смыслы. Последнее послание из Европы целиком построено в проповедническом стиле: иеремиаду в отношении европейских деспотов сменяет пророчество о пришествии Мессии, хвала Господу и молитва о мире и любви между людьми.

Подводя итоги, можно сказать, что корреспондентские депеши Фуллер являются важным документом эпохи, вехой в развитии журналистики, литературы и общественной мысли США.