Парагвайская революция первой половины XIX в. в историографии США

М. С. Альперович

Бурные события первой четверти XIX в. в Латинской Америке и их последствия, давно привлекая внимание североамериканских историков, и поныне занимают заметное место в их научной продукции. Освободительное движение той эпохи в Мексике, Аргентине, Бразилии, Венесуэле, Колумбии, Перу, Чили и других странах, увенчавшееся установлением их политической независимости, основательно и систематически изучается учеными США.

Одной из важных и ярких страниц латиноамериканской истории указанного периода является революция 1811 г. и диктатура Франсии (1814—1840 гг.) в Парагвае — единственной стране Латинской Америки, где свержение колониального ига Испании сопровождалось существенными социально-экономическими преобразованиями. К тому же особенности ее исторического развития имеют немаловажное значение для понимания причин того, почему именно здесь сохранился чуть ли не последний на американском континенте террористический режим военно-полицейской диктатуры старого типа.

Тем не менее вплоть до конца прошлого столетия в мире существовало самое превратное представление о парагвайской революции и порожденной ею диктатуре Франсии; в возникновении подобного мнения известную роль сыграли публикации некоторых североамериканских авторов.

*

Вслед за майской революцией 1810 г. в Буэнос-Айресе — столице вице-королевства Рио-де-ла-Платы¹, революционным брожением был охвачен и Парагвай. Однако местные патриоты выступили против притязаний буэнос-айресской хунты на гегемонию в бассейне Ла-Платы и оказали сопротивление армии Бельграно, посланной из Буэнос-Айреса для изгнания испанцев. В мае 1811 г. парагвайцы сами свергли испанское владычество и вскоре провозгласили независимость страны. В октябре 1813 г. была установлена республика, возглавлявшаяся двумя консулами. Год спустя национальный конгресс избрал одного из них — доктора Хосе Гаспара Родригеса де Франсию «верховным диктатором» на пятилетний срок, а в 1816 г. объявил его диктатуру пожизненной.

С отъездом из парагвайской столицы Асунсьона эмиссара буэнос-айресского правительства Эрреры (октябрь 1813 г.) отношения с Буэнос-Айресом были фактически разорваны, что означало ограничение, а затем почти полное прекращение контактов и с другими государствами, поскольку Буэнос-Айрес контролировал устье Параны — основной транспортной артерии, связывавшей Парагвай, расположенный в глубине южноамериканского континента, с внешним миром. В сложившейся обстановке правительство Франсии, стремясь избежать вмешательства извне во внутренние дела республики и не желая принимать участия в вооруженной борьбе между странами Ла-Платы, вынуждено было со временем вступить на путь изоляции Парагвая. Границы его были закрыты, для въезда или выезда требовалось особое разрешение, переписка с заграницей подвергалась строжайшей цензуре.

Естественно, что в этих условиях даже соседи Парагвая не знали толком, что происходит в этой таинственной стране. Поэтому, например, столь осведомленный автор, как видный деятель Майской революции декан кафедрального собора в Кордове Грегорио Фунес, в своем объемистом труде, вышедшем в Буэнос-Айресе в 1817 г., касаясь периода борьбы за независимость Парагвая, ограничился лишь мимолетным упоминанием о походе Бельграно и его последствиях.

Первые сведения о положении в Парагвае исходили от североамериканских дипломатов, побывавших на Рио-де-ла-Плате. Еще в феврале 1811 г. в Буэнос-Айрес приехал торговый агент США Джоэль Робертс Пойнсетт. В ноябре того же года он направился в Чили, откуда возвратился лишь в конце 1814 г. и вскоре отбыл на родину. Подготовленный им доклад государственному департаменту освещал главным образом обстановку в Чили, но в нем нашли отражение и революционные события на Рио-де-ла-Плате². Однако он не был опубликован.

Новые успехи освободительного движения в Южной Америке, в частности провозглашение независимости Объединенных провинций Рио-де-ла-Платы Тукуманским конгрессом (9 июля 1816 г.) и победоносный поход Андской армии Сан-Мартина в Чили (январь — февраль 1817 г.), оживили интерес правящих кругов и общественности США к южноамериканским делам. Желая выяснить, что происходит в Южной Америке, правительство президента Дж. Монро направило в декабре 1817 г. дипломатическую миссию в составе бывшего министра юстиции Цезаря О. Родни, высокопоставленного чиновника государственного департамента Джона Грэхема, судьи Теодорика Блэнда и секретаря миссии Генри М. Брэкенриджа.

Посетив в начале 1818 г. Рио-де-Жанейро и Монтевидео, миссия прибыла 28 февраля в Буэнос-Айрес, где оставалась до 24 апреля. За это время североамериканские представители имели встречи и беседы с «верховным правителем» Объединенных провинций Пуэйрредоном, министром иностранных дел Тагле, получили информацию о революционных событиях на Ла-Плате, знакомились с печатными материалами. Затем Т. Блэнд предпринял поездку в Чили, а его коллеги в конце июля вернулись в США³.

Поскольку мнения членов миссии по поводу положения на Рио-де-ла-Плате разошлись и их выводы далеко не совпадали, они не смогли подготовить единого доклада правительству и каждый из них представил отдельное донесение на имя государственного секретаря Дж. К. Адамса. Самым пространным и продуманным был отчет Т. Блэнда от 2 ноября 1818 г., весьма критически оценивавший ситуацию на Ла-Плате. Более поверхностный и оптимистичный характер носили доклады, представленные 5 ноября Ц. О. Родни, исходившим из целесообразности признания независимости Объединенных провинций, и Дж. Грэхемом, занимавшим более осторожную позицию. Составленная одновременно по просьбе Адамса докладная записка Дж. Р. Пойнсетта от 4 ноября, которая содержала отчасти устаревшие, но в некоторых отношениях ценные сведения, была выдержана в тоне, неблагоприятном восставшим колониям⁴.

17 ноября доклады Родни и Грэхема были направлены конгрессу и в конце месяца опубликованы⁵. В 1819 г. они были изданы отдельной книгой в Англии⁶. 15 декабря 1818 г. президент Монро передал конгрессу остальные доклады — Блэнда и Пойнсетта, которые палата представителей 2 февраля 1819 г. постановила размножить в количестве 1200 экземпляров⁷. В августе того же года доклад Пойнсетта появился также на страницах приложения к влиятельному балтиморскому еженедельнику «Niles’ Weekly Register»⁸. Самый младший по рангу член миссии — ее секретарь Г. М. Брэкенридж, свободно владевший испанским языком и горячо симпатизировавший испаноамериканским патриотам, изложил свои наблюдения в двухтомном «Путешествии в Южную Америку», вышедшем в 1819 г.⁹

Однако доклады и книги дипломатов США, ставшие в 1818—1819 гг. достоянием гласности, содержали лишь весьма краткие, отрывочные и неточные данные о Парагвае, ибо их авторы сами там не бывали и располагали только очень скудной и тенденциозной информацией, полученной в Буэнос-Айресе из официальных и иных источников.

Как уже отмечалось, подробнее своих коллег писал о Парагвае Блэнд, считавший его «во многих отношениях самой интересной и важной» из стран Ла-Платы. Он кратко описал парагвайскую природу, климат, население, естественные богатства, сельское хозяйство, промышленность. Рассказывая о неудачном походе армии Бельграно, Блэнд отмечал, что целью этой кампании являлось не столько изгнание испанцев, сколько подчинение Парагвая власти Буэнос-Айреса. Заставив вторгшиеся войска отступить, указывал он, парагвайцы вскоре сами свергли колониальную администрацию, провозгласили независимость, создали собственное правительство и прекратили всякие сношения (включая торговлю) с Буэнос-Айресом, а затем и с другими лаплатскими провинциями; они мало общаются с соседними странами, хотя не находятся в состоянии войны с ними. Бразды правления в Парагвае, сообщал Блэнд, держит в своих руках Франсиа, который правит на манер консулов Древнего Рима¹⁰.

Примерно о том же, но еще короче, подчеркивая главным образом обособленность Парагвая, писали Дж. Р. Пойнсетт и Ц. О. Родни¹¹. Дж. Грэхем заявил, что нет оснований подозревать парагвайцев в тайном желании восстановить прежние порядки (т. е. колониальный режим)¹², и констатировал, что до сих пор им удавалось в значительной мере избегать бедствий войны¹³. Если вышеупомянутые авторы, излагая сведения о Парагвае, не касались положения населения, то Г. М. Брэкенридж утверждал, что под управлением Франсии его соотечественники живут мирно и спокойно¹⁴. Пытаясь выявить корни враждебного отношения асунсьонского правительства к Буэнос-Айресу, нашедшего свое выражение в разрыве связей, он высказал мнение, что, может быть, метисы, составлявшие привилегированный высший слой парагвайского общества, недовольны революционными декретами буэнос-айресских властей, устанавливавшими свободу и равноправие индейцев. Другой причиной антагонизма Брэкенридж склонен был считать лингвистические различия между Парагваем, где преобладал язык гуарани, и остальными странами Рио-де-ла-Платы, население которых говорило преимущественно по-испански¹⁵.

Опубликованные в североамериканской (а вслед за тем английской) печати и отдельными изданиями материалы миссии США в Южную Америку в течение продолжительного времени являлись по существу единственным источником каких бы то ни было сведений (хотя крайне скудных) о Парагвае.

Более подробные данные относительно событий, происходивших в этой южноамериканской республике, поступили лишь несколько лет спустя из Европы. В августе 1824 г. лондонская газета «The Morning Chronicle» напечатала анонимную статью «Парагвай», автор которой был хорошо осведомлен о положении в стране. В ноябре-декабре того же года ее сокращенное изложение поместили крупные периодические издания США¹⁶. При этом в примечании к публикации влиятельной филадельфийской газеты указывалось, что «вышеизложенное сообщение исходит, без сомнения, от представителя Парагвая». Подобное утверждение, возможно, основывалось на полученной информации, но не исключено, что оно явилось результатом анализа статьи, при чтении которой сразу бросалось в глаза явное стремление неизвестного автора приукрасить парагвайскую действительность и идеализировать Франсию и установленный им режим¹⁷.

Хотя статья «Парагвай» вызвала определенный отклик в США, о ней вскоре забыли, как, впрочем, и о ряде других публикаций тех лет, содержавших сведения о Парагвае: книге английского путешественника Александра Колдклю, посетившего в 1819—1821 гг. Южную Америку, «Письмах из Парагвая» французского натуралиста Жана-Батиста-Ришара Грансира, изданных Александром фон Гумбольдтом, анонимной брошюре, приписываемой боливийскому публицисту и дипломату Висенте Пасосу Канки¹⁸. В трудах, посвященных Америке, о Парагвае в лучшем случае только упоминалось. Так, видный дипломат Александр Эверетт в обзоре политического положения государств американского континента, вышедшем в 1827 г. в Филадельфии, отметив, что о Парагвае ему ничего не известно, ограничился брошенным вскользь замечанием, что Франсиа — сильная личность и правит, пользуясь методами, применявшимися в свое время иезуитами¹⁹.

Положение несколько изменилось только после выхода в свет книги швейцарских врачей Ренггера и Лоншана, которые, находясь в Парагвае с 1819 по 1825 г., имели возможность непосредственно наблюдать происходившие события и оказались в состоянии оценить их более или менее объективно. Подвергая критике некоторые действия Франсии, они указывали и на положительные стороны его деятельности, стремясь взвесить все «за» и «против»²⁰.

Из такого же, если не благожелательного, то во всяком случае вполне «нейтрального» отношения к Парагваю, обусловленного стремлением осмыслить особенности его исторического развития, исходил и автор двухтомного труда «История Южной Америки и Мексики» сенатор Джон М. Найлс. По его словам, главной опорой диктатуры Франсии являлась армия, состоявшая из регулярных частей и ополчения. Диктатор сосредоточил в своих руках всю полноту власти, которая не ограничена никакими законами. Он отменил свободу печати²¹ и выслал всех иностранцев. Но зато в Парагвае, подчеркивал Найлс, нет знати, а Франсиа не имеет фаворитов и не использует свое положение в личных целях. При нем в стране царят патриархальные порядки; народ, привыкший к послушанию и покорности, поддерживает правительство и оно управляет государством подобно тому, как отец — своей семьей²².

Суждения Найлса в общем соответствовали тону, преобладавшему тогда в исторической литературе при характеристике режима Франсии. Однако с конца 30-х годов ситуация стала меняться. Сигналом послужил выход в свет (в Англии) крайне тенденциозного сочинения братьев Робертсон «Письма о Парагвае», от начала до конца проникнутого недоброжелательностью по отношению к «верховному диктатору». Почти одновременно вышла книга британского дипломата В. Пэриша, где диктатура Франсии изображалась аналогичным образом. В 40-х годах появились написанные в таком же духе замечания участника революционных событий 1811 г. П. Сомельеры на книгу Ренггера и Лоншана и брошюра Х. А. Хельн под названием «Парагвай: каким он был, какой он есть, каким он будет», а в 50—60-х годах — новые свидетельства враждебных Франсии очевидцев (М. П. де Пенья, Р. Хиль Наварро, М. А. Молас).

На этом фоне и следует рассматривать освещение данного вопроса североамериканскими авторами середины и третьей четверти ХІХ в., позиция которых определялась, разумеется, и другими обстоятельствами, связанными с интересами США в Южной Америке.

Прежде всего обращает на себя внимание колоритная фигура Эдварда Огэстеса Гопкинса (1822—1891), чья деятельность на протяжении почти целого десятилетия отражала стремление Белого дома и некоторых деловых кругов США воспользоваться решимостью преемника Франсии К. А. Лопеса покончить с изоляцией Парагвая для установления своего влияния в этой стране. «Ни один американский школьник, — пишет Г. Ф. Питерсон, — возможно, никогда не слыхал имени Эдварда Огэстеса Гопкинса. С другой стороны, лишь немногие парагвайские учащиеся не знают о Гопкинсе»²³.

Этот предприимчивый, склонный к авантюрам 22-летний молодой человек в середине 1845 г. отправился по поручению президента Полка в Парагвай для ознакомления с обстановкой. Прибыв 8 ноября в Асунсьон, он уже на третий день получил аудиенцию у президента Лопеса и по собственной инициативе (не имея на то никаких официальных полномочий) поспешил заверить его, что ближайшая сессия конгресса США признает независимость Парагвая, а также предложил посредничество вашингтонского правительства на предмет урегулирования затяжного аргентино-парагвайского конфликта²⁴.

В конце того же месяца Гопкинс направил государственному секретарю Д. Бьюкенену пространное донесение, в котором настойчиво призывал к установлению отношений с Парагваем. Мотивируя свою позицию, он усиленно расхваливал парагвайцев — этот, по его выражению, «во всех отношениях замечательный народ. Уровень их производства гораздо выше, чем у любого другого народа этого континента. Все их обычаи просты и непосредственны, они в высшей степени гостеприимны». Превознося достижения правительства Лопеса и заявляя о его популярности среди населения, Гопкинс противопоставлял этот режим диктатуре Франсии²⁵. В феврале 1846 г. он докладывал Бьюкенену: «Я уверен, что в настоящее время Парагвай является богатейшей, наиболее сплоченной и сильнейшей нацией Нового света, за исключением нашей»²⁶.

За превышение данных ему инструкций Гопкинса отозвали, а заверения, данные им Лопесу, были дезавуированы. В августе-сентябре 1846 г. Асунсьон посетил американский консул в Буэнос-Айресе Джозеф Грэхем, который по возвращении опубликовал доклад, где положение в Парагвае рисовалось, в отличие от донесений Гопкинса, в весьма мрачных красках²⁷. Тем не менее Гопкинс продолжал энергично добиваться дипломатического признания Парагвайской республики, еще дважды съездил туда и наконец в 1852 г. был назначен консулом в Асунсьоне. Вместе с тем он проявил незаурядные способности дельца и по его инициативе, поддержанной рядом крупных предпринимателей США, в Парагвае начала функционировать американская судоходная компания. Но вскоре у него возникли осложнения с правительством Лопеса и в 1854 г. он был окончательно отозван.

Еще под свежим впечатлением первого посещения Парагвая Гопкинс в сентябре 1847 г. опубликовал в нью-йоркском журнале статью «Республика Парагвай после смерти диктатора Франсии»²⁸. Вскоре по возвращении из третьей поездки, предпринятой в 1851 г., он прочитал на заседании Американского географического и статистического общества (Нью-Йорк) 13 января 1852 г. доклад о Парагвае²⁹. В статье и впоследствии в докладе Гопкинс утверждал, что независимость Парагвая, а в дальнейшем «ужасная тирания» Франсии порождены главным образом изолированным географическим положением этой страны. В деятельности парагвайского диктатора он усматривал исключительно негативные моменты: по его словам, Франсиа захватил власть насильственным путем и удерживал ее при помощи полной изоляции республики от внешнего мира, насаждения поголовного шпионажа, разжигания всеобщей подозрительности и вражды между различными слоями общества. Эпоху Франсии, заявлял Гопкинс, характеризовали разрушение религии и семьи, упадок торговли и истощение государственной казны, распространение страха и взаимного недоверия среди населения. Обильно цитируя книгу Робертсонов, он вместе с тем подчеркивал, что в действительности правление Франсии выглядело якобы гораздо более мрачно, нежели в их изображении³⁰.

Примерно в том же духе высказывался командир североамериканского военного судна «Water-Witch», исследовавшего бассейн Ла-Платы, лейтенант Томас Джефферсон Пэйдж. Он находился в парагвайских водах и на территории Парагвая около года (1853—1854). Франсиа, по его мнению, «совершил серию преступлений, перечень которых наполняет нас ужасом». В число этих «преступлений», заявлял Пэйдж, входили бесчисленные казни и множество арестов (он полагал, что к моменту смерти «верховного диктатора» в тюрьмах Асунсьона томились свыше 700 заключенных)³¹. Соглашаясь, что в то время как другие государства Рио-де-ла-Платы раздирались анархией, в Парагвае царило сравнительное спокойствие, Пэйдж замечал: «То был покой… политического и социального паралича, вызванного системой Франсии, которая унижала национальный дух, делая его покорным любой власти, без моральной или физической решимости противиться угнетению»³².

Если Э. О. Гопкинс и Т. Дж. Пэйдж, недвусмысленно осуждая диктатуру Франсии, касались ее весьма бегло, то Парагвайская война 1864—1870 гг. породила исторический труд, в котором данный вопрос впервые в историографии США рассматривался довольно обстоятельно. Речь идет о двухтомной «Истории Парагвая» Чарлза Эймса Уошберна, вышедшей вскоре же после окончания войны³³. Будучи с 1861 г. посланником США в Асунсьоне, автор, вероятно не без ведома государственного департамента, вел враждебную Парагваю деятельность, в связи с чем был в 1868 г. выслан. Стремясь снять с себя обвинения в организации заговора против правительства Ф. Солано Лопеса, он написал книгу, второй том которой целиком посвящен войне, освещавшейся, конечно, с резко антипарагвайских позиций. Но для того чтобы возложить всю ответственность за развязывание войны на Парагвай, нужно было и предшествующую историю страны представить в негативном свете. Подобный подход определил оценку Уошберном эпохи Франсии, занимающей значительное место (около 200 страниц текста) в первом томе его объемистого произведения (гл. IX—XXI).

Уошберн находился в более выгодном положении, чем его предшественники. Он имел возможность основательно использовать свидетельства очевидцев Ренггера и Лоншана, Робертсонов, Сомельеры. Кроме того, за годы пребывания в Парагвае ему удалось побеседовать с некоторыми современниками Франсии (в частности, с бывшим депутатом конгресса Франсиско Ла Гуардией, учителем Хуаном Педро Эскаладой) и получить у них сведения, представлявшие определенный интерес³⁴. Однако информаторы Уошберна были в то время уже глубокими стариками и их данные, по его собственному признанию, не отличались особой точностью³⁵. К тому же, поскольку в период диктатуры они подвергались гонениям, от них трудно было ожидать беспристрастности³⁶. Но эти обстоятельства не смущали автора, который вообще не склонен был критически относиться к используемым источникам, хотя тенденциозность некоторых из них не подлежала сомнению. Да это и понятно, если учесть, что в его задачу входило не объективное исследование, а обоснование уже готовой идеи, предпринятое с заранее обдуманным намерением.

Заимствуя из имевшихся в его распоряжении материалов преимущественно отрицательные моменты и игнорируя положительные, Уошберн нарисовал крайне одностороннюю картину истории Парагвая 1810—1840 гг. В соответствии с версией о решающей роли Сомельеры в революционных событиях 14—15 мая 1811 г. в Асунсьоне он отрицал участие Франсии в Майской революции³⁷. Выступая против распространенного представления о парагвайском диктаторе, как человеке большого ума, таланта, обширных знаний, автор заявлял, будто тот вовсе не обладал такими качествами, зато отличался огромным самомнением, эгоизмом, невероятным тщеславием и вызывал всеобщую ненависть. Он безжалостно расправлялся не только с инакомыслящими, но и со всеми способными и образованными людьми, пользовавшимися влиянием и уважением в обществе³⁸. Антиправительственного заговора, на который ссылались Франсиа и его апологеты для оправдания массовых репрессий, в действительности, по словам Уошберна, не существовало. Его якобы выдумал сам диктатор в поисках предлога для того, чтобы уничтожить нежелательных лиц и терроризировать весь народ³⁹. Установленный Франсией режим автор рассматривал как лишь незначительно модифицированную систему управления, применявшуюся в свое время иезуитами в парагвайских редукциях⁴⁰.

Признавая, что существовавшая в эпоху диктатуры изоляция страны стимулировала развитие сельского хозяйства и промышленного производства, Уошберн считал, что эти успехи были куплены слишком дорогой ценой и никак не компенсировали тяжелых лишений, выпавших на долю парагвайцев⁴¹.

По его утверждению, Франсиа с целью упрочения своей власти усиленно прибегал к социальной демагогии. Нисколько не заботясь в глубине души о благе народа, он вместе с тем старался, чтобы низшие слои не испытывали голода и нужды, которые могли бы восстановить их против правительства. Как уверял Уошберн, при плодородии почвы и обилии скота в Парагвае было не трудно обеспечить население продуктами питания. К тому же диктатор заставлял богатых помещиков отправлять скот на государственные бойни, а мясо бесплатно раздавалось малоимущим семьям. Подобная политика, по мнению автора, способствовала популярности Франсии среди городских низов, а также поощряла их лень, праздность и распущенность, вызывала антагонизм между различными классами общества⁴².

Подводя итоги долголетнего правления Франсии, Уошберн заявлял, будто оно привело к обнищанию и духовному вырождению парагвайского народа, ставшего, по его словам, угрюмым, недоверчивым, замкнутым, невежественным и менее гостеприимным⁴³.

Книга Уошберна явилась последней в историографии США попыткой безоговорочного осуждения революции в Парагвае. Продиктованная сугубо политическими мотивами, она соответствовала той оценке, которая доминировала со второй половины 40-х годов XIX в. в мировой исторической литературе и стала меняться лишь с конца прошлого века, когда открылся доступ к архивным фондам, был издан ряд важных документов, начали выпускаться серьезные научные исследования.

Эти изменения нашли отражение и в североамериканской историографии, однако только спустя столетие после выхода в свет труда Уошберна в США появились специальные работы исследовательского характера на данную тему. Разумеется, она в той или иной связи неоднократно затрагивалась на протяжении этого времени, но преимущественно в порядке интерпретации известных источников, уже введенных ранее в научный оборот, и суждений зарубежных ученых.

Новые тенденции дали о себе знать в годы первой мировой войны, причем первоначально — в жанре исторического романа. Следует заметить, что своеобразная личность парагвайского диктатора быстро привлекла внимание писателей-беллетристов и давно вошла в художественную литературу. Так, еще в начале 50-х годов XIX в. английский автор Э. К. Шэперд выпустил повесть под названием «Франсиа, повесть о революции в Парагвае»⁴⁴, основной сюжет которой был связан с неудавшимся заговором начала 20-х годов против Франсии. Это сочинение, выдержанное в стиле дешевой мелодрамы, имело очень мало общего с реальными фактами. Почти все действующие лица (за исключением самого диктатора и некоторых других) были вымышленными: побочный сын Франсии Родриго Медрано, его верный друг Яго, шпион-провокатор Педро Пинто, благородная красавица Долорес Калатрава и др.

В поэме испанского литератора Хосе С. Басана «Диктатор Франсиа» фигурировали в основном подлинные события описываемой эпохи и их участники, но в тенденциозном освещении⁴⁵. Гораздо более крупным произведением явился роман американского писателя Эдварда Л. Уайта «Верховный. Роман о великом диктаторе Парагвая», вышедший в 1916 г.⁴⁶ и выдержавший с тех пор 12 изданий. Автор широко использовал книги братьев Робертсон, а, возможно, также Ренггера и Лоншана. Большинство персонажей романа, в том числе даже второстепенных, — исторические личности. Вместе с тем в произведении весьма значителен элемент художественного вымысла. Для Уайта Франсиа был «одним из величайших людей в мире и, безусловно, самым замечательным человеком, родившимся когда-либо в Северной или Южной Америке»⁴⁷. Иронически посвятив свое творение «шокированным и негодующим призракам» Робертсонов, он изобразил Франсию суровым и неумолимым, но в то же время скромным и аскетичным человеком, проявлявшим долготерпение по отношению к противникам и прибегшим к изоляции страны лишь для предотвращения заговоров.

Известный историк-латиноамериканист Уильям Спенс Робертсон опубликовал в 1918 г. сборник биографий руководителей войны за независимость испанских колоний, где уделил внимание и Франсии. Воздерживаясь от однозначной оценки парагвайской диктатуры, он пытался сбалансировать все ее плюсы и минусы. Робертсон относил Франсию к числу революционных лидеров Южной Америки, не желавших установления подлинно республиканского строя. «Под видом республики Франсиа создал в Парагвае автократическое государство», — писал он⁴⁸. Диктатор правил, по его словам, деспотично, создал широкую сеть шпионажа, заподозренных им людей бросали в тюрьмы, пытали, казнили, причем число жертв исчислялось тысячами; страна была почти полностью изолирована от внешнего мира. Но вместе с тем, подчеркивал Робертсон, этот незаурядный человек, весьма образованный и обладавший выдающимися способностями, стимулировал развитие земледелия, скотоводства, ремесленного производства, добился довольно высокого уровня экономического процветания, роста доходов казны, явился основателем парагвайской нации, в значительной мере обязанной ему своей независимостью⁴⁹.

Если У. С. Робертсон, оставляя вопрос открытым, предоставлял самому читателю разобраться и дать оценку диктатуре Франсии, то историки, касавшиеся этой проблемы в последующие десятилетия, занимали несравненно более определенную позицию, недвусмысленно высказываясь в пользу диктаторского режима, обеспечившего успешное решение важных государственных задач политического, экономического и социального характера.

Так, Льюис У. Билер в очерке «Франсиа, верховный диктатор Парагвая» весьма одобрительно отзывался о внешней и внутренней политике Франсии. Он указывал, что последний стремился к миру и дружбе со всеми странами, неуклонно придерживался принципа невмешательства в дела соседних государств. Изоляция Парагвая была вынужденной мерой, вызванной угрозой извне. Билер положительно характеризовал успехи режима Франсии в развитии сельского хозяйства, реконструкции столицы, сохранении внутреннего порядка и спокойствия, подготовке армии (выполнявшей, по его словам, исключительно оборонительные функции). Признавая, что диктатор допускал иногда крайности, он напоминал, что подобные действия не слишком отличались от практики, принятой тогда в других странах Ла-Платы. В основном же Билер оправдывал деятельность Франсии, подчеркивая, что власть была для него не самоцелью, а лишь средством обеспечить благополучие парагвайцев⁵⁰.

С точки зрения Гарриса Г. Уоррена, идейные предпосылки парагвайского освободительного движения восходят не к лозунгам Майской революции 1810 г. в Буэнос-Айресе, а к воззрениям Руссо и других французских просветителей XVIII в. Он рассматривает Франсию как революционного руководителя, пытавшегося применить идеи Просвещения и Великой французской революции к Парагваю первой половины XIX в. Но, будучи по своим убеждениям республиканцем и демократом, придерживаясь принципов народного суверенитета, свободы и равенства людей, священных прав человека, Франсиа вместе с тем считал, как кажется Уоррену, большинство своих соотечественников политически еще не подготовленными к восприятию этих идеалов. А поскольку независимости республики угрожали внешние и внутренние враги, он не видел иного выхода, кроме установления неограниченной диктатуры, беспощадного подавления заговорщиков, подстрекавшихся и поддерживавшихся извне, почти полной изоляции страны. Признавая, что диктатор был суров и даже жесток, действовал методами принуждения и террора (хотя сведения об этом сильно преувеличены критиками Франсии, которые не останавливаются подчас перед вымыслом и клеветой), добился от подчиненных и всего населения слепого повиновения, граничившего с раболепием, обходился без каких-либо демократических институтов и представительных органов, что единственным законом являлись его воля или прихоть, Уоррен в то же время видел в этом человеке одного из самых бескорыстных патриотов за всю историю Парагвая. Проводившаяся им политика избавила страну от гражданских войн, раздоров и беспорядков, раздиравших соседние государства, позволила сохранить национальную независимость, обеспечила существенные экономические успехи: переход в руки государства значительной части территории, расширение фонда обрабатываемых земель, внедрение новых сельскохозяйственных культур, рост поголовья скота, развитие промышленного производства и т. д. Что же касается репрессий по отношению к политическим противникам, то после расправы с большинством из них режим диктатуры стал менее жестоким⁵¹.

Дональд Уорчестер посвятил Франсии очерк, где защищал его от нападок со стороны людей, которые «игнорировали тот факт, что тиран может иногда оказаться истинным патриотом»⁵². Повторяя в основном аргументы Л. У. Билера и Г. Г. Уоррена, он заявлял, что правительство Франсии — подлинного основателя современного Парагвая — дало стране стабильность и вело ее по пути прогресса, проявляло большую заботу о благе народа и особенно о бедняках⁵³.

В последние десятилетия заметно возрос интерес североамериканских ученых к выяснению социального характера и политической структуры парагвайской диктатуры.

Еще в конце 1920-х годов Иллинойский университет издал расширенный текст докторской диссертации «Происхождение Парагвайской войны», представленной молодым английским историком П. Х. Боксом⁵⁴. Хотя в книге, охватывающей в основном эпоху 50—60-х годов прошлого столетия, периоду 1810—1840 гг. уделено менее десятка страниц, автор высказал по поводу парагвайской революции и диктатуры Франсии некоторые оригинальные, однако весьма спорные соображения, получившие впоследствии отклик в исторической литературе. Бокс подчеркивал, что в Парагвае «переплетаются социальная революция и национальная революция»⁵⁵. Испанское иго свергла, по его мнению, «креольская буржуазия» Асунсьона, которая в свою очередь была вытеснена с политической арены благодаря усилиям Франсии, использовавшего ненависть индейцев к испанцам и креолам. Опираясь на поддержку крестьян-гуарани, правительство Франсии вело, как считал Бокс, борьбу против аристократии и буржуазии (испанской и местной) и будто бы полностью подчинило частную инициативу контролю со стороны государства, вследствие чего в Парагвае сложилась система своеобразного «государственного социализма»⁵⁶.

Эти мысли в дальнейшем отчасти воспроизвели некоторые североамериканские авторы. Так, Филип Рэйн, выпустивший в середине 50-х годов обзорную работу о Парагвае, тоже обнаружил в парагвайском обществе первой половины XIX в. следы «примитивного государственного социализма», при котором народные массы были сыты и могли, как правило, рассчитывать на защиту закона даже от богатых и власть имущих⁵⁷. Под управлением Франсии Парагвай превратился, по словам Рэйна, в эгалитарное государство, где равенство было достигнуто путем устранения испано-креольского населения, поощрения метисов и индейцев, а также резкого снижения жизненного и культурного уровня народа⁵⁸.

Профессор Алабамского университета Альфред Б. Томас, посвятивший диктатуре Франсии небольшой раздел общего курса по истории Латинской Америки (1956 г.), отмечает, что политика диктатора привела к укреплению границ Парагвая, ослаблению влияния церкви, подъему земледелия, скотоводства и ремесла, сохранению мира. Особо он подчеркивает неустанную заботу правительства Франсии о материальном благополучии индейцев гуарани, напоминая, однако, что их лишили свободы, держали в полном невежестве, требовали от них беспрекословного повиновения. Противопоставляя Парагвай соседним государствам, Томас указывает, что он «являл собой резкий контраст по сравнению с бряцавшими оружием республиками, войска которых придвинулись к его границам». После всего этого несколько неожиданно звучит вывод автора о том, что «правление Франсии в конечном счете не принесло пользы Парагваю»⁵⁹.

О. Карлос Штёцер видит во Франсии наиболее законченного представителя «просвещенного деспотизма» (el despotismo ilustrado), причем той разновидности, когда главным элементом является автократия, а просвещение играет весьма незначительную роль⁶⁰. Сильное влияние оказал, по его словам, на парагвайского диктатора Наполеон, и путь Франсии к неограниченной власти якобы во многом напоминал сложную политическую эволюцию великого корсиканца⁶¹.

В недавно вышедших работах о политических структурах латиноамериканских стран Парагвай фигурирует как определенная модель социального и политического развития. Рассматривая провозглашение независимости и образование парагвайского государства прежде всего как реакцию на попытки Буэнос-Айреса навязать свою гегемонию, североамериканские ученые именно этим обстоятельством склонны главным образом объяснять изоляцию Парагвая. Последняя имела, на их взгляд, вредные последствия: экономический застой, низкий уровень жизни населения⁶². Но она способствовала, как полагает Гарри Кантор, расово-этнической однородности парагвайцев, а экономическая автаркия стимулировала пробуждение у них уверенности в собственных силах и рост национального производства⁶³.

В сборнике статей «Политические системы Латинской Америки» (1964 г.) указывается, что правительство Франсии ликвидировало прежнюю классовую структуру Парагвая и заменило ее обществом эгалитарного типа, где все граждане оказались одинаково бесправными. Вместе с тем в качестве примера достижений режима Франсии приводится факт внутриполитической стабильности Парагвая на фоне анархии, царившей в ту пору в других республиках Южной Америки⁶⁴.

Особое место в североамериканской историографии вопроса занимают интересные труды профессора Индианского университета (Терре-Хот) Джона Х. Уильямса, который на протяжении ряда лет внимательно изучает диктатуру Франсии. В процессе этой большой работы он подготовил докторскую диссертацию и на основе ее — книгу (пока неопубликованную) о роли Франсии в создании Парагвайской республики (1810—1814 гг.)⁶⁵. В начале 70-х годов Уильямс выступил со статьями, посвященными важным аспектам проблемы.

Эти сравнительно небольшие по объему публикации существенно отличаются от всего, изданного по данной теме в США за полтора столетия. Они являются первыми в американской историографии специальными исследованиями политики Франсии, осуществленными на базе тщательного критического анализа различных материалов, которыми располагает современная наука: опубликованных источников, обширной литературы, многочисленных документов, хранящихся в архивах Асунсьона, Буэнос-Айреса, Рио-де-Жанейро, Монтевидео, Мадрида и др.

Одно из них посвящено переговорам губернатора Веласко с генерал-капитаном бразильской провинции Риу-Гранди-ду-Сул об оказании последним военной помощи Парагваю. Уильямс рассматривает вопрос о реальности угрозы сговора испанских колониальных властей с португальцами против надвигавшейся парагвайской революции⁶⁶. В другой статье освещается частный (хотя и крайне любопытный) эпизод — основание на восточном берегу реки Парагвай колонии Тевего, призванной служить барьером от вторжений диких племен из Чако в Восточный Парагвай. Население ее составляли исключительно «цветные» (негры и мулаты). Этот эксперимент оказался безуспешным и через 10 лет (в 1823 г.) был прекращен⁶⁷.

Особое значение имеет работа Уильямса «Изоляция Парагвая при д-ре Франсии», в которой предпринята попытка пересмотреть традиционные представления об одном из основных элементов политики Франсии. В результате изучения архивных и других документов автор пришел к выводу о том, что распространенное в исторической литературе мнение о почти абсолютной изоляции Парагвайской республики в эпоху диктатуры⁶⁸ не соответствует действительности.

С точки зрения Уильямса, изолированность Парагвая от окружающего мира не была делом рук «верховного диктатора», а сложилась исторически вследствие обособленного географического положения страны и отличия этнического состава ее населения (преобладание индейского элемента) от национального облика других областей Рио-де-ла-Платы. К этим факторам после 1811 г. прибавилось враждебное отношение соседей к политической независимости Парагвая. В связи с воинственной позицией Буэнос-Айреса, активными действиями вождя патриотов Восточного Берега Артигаса, вооруженными столкновениями с португальцами в первые годы правления Франсии изоляция, как указывает Уильямс, была и в самом деле большей, чем прежняя привычная замкнутость. С 1813 по 1818 г. между Парагваем и соседними странами не поддерживались ни дипломатические контакты, ни торговые отношения, если не считать торговли с португальцами из бразильской провинции Мату-Гросу, привозившими время от времени товары в Консепсьон и форт Бурбон на севере Парагвая⁶⁹.

Однако уже с 1818 г., несмотря на официальные запреты и экономическую блокаду Парагвая, фактически развернулся довольно интенсивный товарообмен с Буэнос-Айресом, шедший через Пилар-де-Ньеэмбуку — порт на р. Парагвай, к северу от ее впадения в Парану. Торговым судам, следовавшим с грузами товаров из Парагвая, в свою очередь при необходимости разрешался проход до Ла-Платы. Значительная часть парагвайской продукции направлялась в Корриентес (порт на Паране, южнее места ее слияния с Парагваем), откуда реэкспортировалась в Буэнос-Айрес.

Правда, обострение отношений между правительством Франсии и каудильо прибрежной провинции Энтре-Риос Рамиресом вызвало в 1820—1821 гг. кратковременный перерыв в торговле. Но уже с начала 1822 г. она возобновилась и не прекращалась на протяжении всего последующего периода диктатуры. Наряду с легальными коммерческими операциями значительного развития достигла и контрабандная торговля с Буэнос-Айресом⁷⁰.

Ссылаясь на исследование парагвайского историка Р. Антонио Рамоса и архивные материалы, Уильямс указывает, что по крайней мере начиная с 1819 г. бразильские купцы пытались вести через Итапуа (порт на Паране) торговлю с Парагваем, которая в 1823 г. была узаконена и строго регламентирована⁷¹.

Помимо внушительных масштабов внешней торговли, укоренившееся представление о строгой изоляции Парагвая опровергается, по словам Уильямса, отношением Франсии к иностранцам. Соглашаясь с приводимыми обычно в литературе фактами насильственного задержания французского натуралиста Бонплана, швейцарских врачей Ренггера и Лоншана, а также других европейцев, внушавших Франсии подозрение, арестов и переселения из пограничных районов уроженцев Корриентес, Энтре-Риос, Санта-Фе, ограничения влияния иностранцев в торговле и других сферах, он считает гораздо более показательным неизменное предоставление «верховным диктатором» убежища сотням людей, бежавших из Бразилии и прибрежных провинций, включая беглых рабов⁷².

В итоге автор приходит к выводу, что практически изоляция Парагвая ограничивалась главным образом областью официальных, дипломатических сношений с другими странами, причем была не столько обусловлена позицией Франсии, сколько навязана ему политикой соседних государств (в частности, отказом Буэнос-Айреса и Бразилии признать Парагвайскую республику). Реальная же ситуация была такова, что за исключением чисто официальной сферы изоляция страны при Франсии являлась немногим большей, чем до его прихода к власти⁷³.

Высказываемые Дж. Х. Уильямсом соображения заслуживают серьезного внимания. Вряд ли правомерно считать изоляцию субъективной, сознательной целью правительства Франсии, неизменным принципом его политики. Видимо, есть основания рассматривать ее скорее как вынужденный шаг, явившийся следствием позиции Буэнос-Айреса, Бразилии и других государств, в частности их отказа официально признать независимость Парагвая. Притом следует иметь в виду, что, хотя в этих условиях запрет или жесткая регламентация сношений с другими странами стали постоянной тенденцией политики Франсии, последняя отличалась известным прагматизмом и гибкостью: даже при отсутствии дипломатических отношений парагвайское правительство старалось поддерживать по крайней мере необходимые внешнеэкономические связи. Но, разумеется, эта проблема, как и ряд иных аспектов истории Парагвая первой половины XIX в., нуждается в дополнительном изучении.