Динамика соперничества СССР и США в период «холодной войны», 1945–1991

«Круглый стол» Российской ассоциации историков-американистов

Семнадцатого июня 2015 г. в Институте всеобщей истории РАН (ИВИ РАН) Российская ассоциация историков-американистов провела «круглый стол» на тему «Динамика соперничества СССР и США в период „холодной войны“, 1945–1991». С основным докладом выступил председатель ассоциации, руководитель Центра североамериканских исследований ИВИ РАН (ЦСАИ ИВИ РАН) д. и. н., проф. В. В. Согрин. Затем состоялась плодотворная дискуссия. В ней приняли участие В. О. Печатнов (д. и. н., проф., заведующий кафедрой истории и политики стран Европы и Америки МГИМО (У) МИД РФ), Н. И. Егорова (д. и. н., руководитель Центра по изучению холодной войны ИВИ РАН), А. М. Филитов (д. и. н., главный научный сотрудник ИВИ РАН, проф. РГГУ), И. В. Быстрова (д. и. н., ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН, проф. РГГУ), В. В. Позняков (д. и. н., проф., ведущий научный сотрудник ИВИ РАН), А. А. Исэров (к. и. н., старший научный сотрудник Центра североамериканских исследований ИВИ РАН; доцент факультета истории НИУ-ВШЭ [Москва]), А. Ю. Петров (д. и. н., главный научный сотрудник ИВИ РАН), К. В. Миньяр-Белоручев (к. и. н., доцент; доцент кафедры Новой и новейшей истории исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова).

В. В. Согрин

1

«Холодная война», начавшаяся сразу после Второй мировой войны, была предопределена внутренними свойствами двух главных союзников антигитлеровской коалиции — США и СССР. Оба нацелились бороться за мировое лидерство между собой. «Холодная война» продолжалась с 1945 по 1991 г., пройдя три главных этапа: 1945–1960; 1961–1980; 1981–1991. Соотношение сил соперников в ходе «холодной войны» на каждом из этапов менялось.

Противостояние осуществлялось с конца 1940-х гг. в условиях обладания обеими державами радикально нового вида вооружения — ядерного, что реально обозначило перспективу, в случае перерастания войны «холодной» в войну «горячую», возможности, как стали говорить позднее, их гарантированного взаимоуничтожения. А это уже обусловило дополнение противоборства переговорным процессом и выработкой правил игры, предотвращавших такую возможность.

Советский лидер первого этапа И. Сталин руководствовался разными соображениями, а одним из главных было вслед за освобождением восточноевропейских стран, «установление и укрепление режимов „народной демократии“ и сплочение стран с таким режимом в единый лагерь»[1]. США действовали на оккупированных территориях по схожей логике. Соединенные Штаты с самого начала обладали серьезными экономическими и политическими преимуществами, которые с течением времени только упрочивались, в реализации этой цели. В сферу их влияния вошли побежденные капиталистические страны, в первую очередь Западная Германия, Италия, Япония, которые достаточно безболезненно интегрировали американские ценности. Монопольное обладание Вашингтоном ядерным оружием в начале «холодной войны» было важной причиной жесткой позиции в отношении СССР. Непоколебимое желание Москвы утвердить свою сферу влияния в Восточной Европе, закрыв глаза на ряд положений Ялтинских соглашений, укрепляло фундамент «холодной войны». Серьезный очаг «холодной войны» возник на Балканах, традиционно рассматривавшихся Россией как сфера ее национальных интересов. Главным противовесом России на Балканах до того выступала Великобритания. Но 21 февраля 1947 г., британское правительство информировало США, что оно не в состоянии поддержать законное греческое правительство в противостоянии с коммунистическими бунтовщиками. Великобритания ясно давала понять, что защита западных интересов и ценностей на Балканах под силу только Соединенным Штатам. Двенадцатого марта 1947 г. Трумэн обратился к Конгрессу США с просьбой выделить для поддержки греческого и турецкого правительств 400 млн долл. Европейский ареал стал для Соединенными Штатами центром противостояния с СССР. В 1948 г. важным способом укрепления и расширения американского плацдарма была избрана экономическая помощь, воплотившаяся в доктрине Маршалла 1948 г. В окончательно варианте план Маршалла содержал определенные политические условия, в частности исключение коммунистов из правительств стран, принявших помощь. Это весомо способствовало ослаблению влияния сильных компартий во Франции и Италии. План Маршалла помог главным послевоенным союзникам США — Великобритании, Федеративной Республике Германии и Франции — встать на ноги и сделать западную цивилизацию центром мирового экономического развития. В те же 1948–1949 гг. произошло оформление военно-политического союза — блока между США и западноевропейскими странами.

Вторым ареалом соперничества США и СССР стал Дальний Восток. В июле 1949 г. новый госсекретарь США Дин Ачесон признал полное фиаско многолетней ориентации правительства Соединенных Штатов в Китае на Гоминдан и Чан Кайши. Поддерживаемая частью американского политического класса идея полномасштабной интервенции США в Китай не имела, по заключению Ачесона, никакой перспективы. На «отступление» Вашингтона не могло не повлиять известие о том, что СССР в сентябре 1949 г. успешно испытал атомную бомбу. Первого октября 1949 г. в Пекине было объявлено о создании Китайской Народной Республики во главе с Мао Цзэдуном и компартией. Чан Кайши и Гоминдан, поддерживаемые США, отступили на Тайвань. Четырнадцатого февраля 1950 г. между КНР и СССР был заключен договор о дружбе, союзе и взаимной помощи. Это было серьезное поражение США на том этапе «холодной войны».

После создания Китайской Народной Республики резко усилились амбиции Северной Кореи, и 25 июня 1950 г., получив предварительное согласие И. Сталина, руководитель КНДР Ким Ир Сэн отдал приказ о вторжении в Южную Корею. США настояли на созыве Совета Безопасности ООН, немедленно осудившем действия Пхеньяна. При этом советский представитель в знак протеста против того, что в Совете Безопасности было сохранено место за карликовым гоминдановским государством вместо передачи его КНР, на заседание не явился и не использовал право вето. Совет Безопасности принял решение о создании контингента войск ООН для сопротивления агрессору. В этот контингент вошли воинские соединения из 14 государств, но львиную долю составляли войска США. Во главе контингента был поставлен также американец — генерал Д. Макартур. В сентябре-октябре 1950 г. он остановил наступление Северной Кореи, перешел в контрнаступление и занял столицу КНДР Пхеньян. Северная Корея обратилась за помощью к СССР и Китаю, и она была оказана. В начале 1951 г. китайская армия решительно отбросила американские войска и заняла столицу Южной Кореи Сеул. Макартур в отчаянии готов был прибегнуть к использованию ядерного оружия, но американское правительство, трезво оценивая возможности ответного ядерного удара со стороны противной стороны, сочло целесообразным обратиться к переговорам. Два корейских государства вернулись к исходным границам.

В традиционной вотчине США, Латинской Америке, Вашингтон закреплял позитивные для него результаты политики «доброго соседа» Ф. Д. Рузвельта и военно-политического сотрудничества с южными республиками в годы Второй мировой войны. После ее окончания доктрина Монро была развита: ответственность за защиту Нового Света от вмешательства не американских государств возлагалась отныне не только на США, но и на межамериканский военно-политический союз. Он создавался «пактом Рио», подписанным в 1947 г. Латиноамериканские государства, некоторые из которых, угождая США, порвали отношения с СССР, послушно голосовали в ООН за проекты Вашингтона. В 1948 г. военно-политический договор американских государств был подкреплен созданием Организации американских государств (ОАГ). Ее главным противником был объявлен коммунизм, хотя никаких признаков проникновения СССР в Латинскую Америку не существовало.

Противостояния США и СССР пока не возникало на другом крупном континенте — Африке. Зато оно зарождались в странах Ближнего Востока. Пятнадцатого мая 1948 г. в еврейской зоне бывшей подмандатной Англии Палестины было создано государство Израиль. Через два дня оно было признано США и СССР. Но не арабскими государствами, начавшими войну против Израиля. Израиль сумел отстоять право на существование, но жертвой войны стало арабское государство Палестина, территория которого была поделена между Египтом, Иорданией и Израилем. Арабские страны поставили целью ликвидацию Израиля. Главным защитником последнего на долгие десятилетия стали США, а позиция СССР, попытавшегося в противостоянии с Соединенными Штатами укреплять отношения с арабскими странами, стала меняться. На Ближнем Востоке зарождался еще один очаг «холодной войны».

В целом президентство Г. Трумэна с точки зрения соперничества с СССР выглядело противоречиво. С одной стороны, США прочно утвердились в качестве экономического и военно-политического лидера западной цивилизации. Они создали три военно-политических блока (НАТО, АНЗЮС и ОАГ), в то время как СССР не имел еще ни одного. С другой стороны, Соединенные Штаты не смогли поколебать позиций СССР в Восточной Европе. Они не смогли помочь Чан Кайши удержать власть в Китае, «потеряв» самую крупную страну Азии и всего мира. Если не с качественной, то с количественной точки зрения, тот период «холодной войны» не выглядел для Соединенных Штатов удачным.

Республиканцы, пришедшие к власти в результате выборов 1952 г. решили изменить тенденцию. Свою роль в ее развитии сыграл президент Д. Эйзенхауэр, но наиболее весомо влиял на нее государственный секретарь Дж. Даллес. Даллес характеризовал прежнюю концепцию «сдерживания коммунизма», как оборонительную и, по его мнению, пораженческую. Выдвигались доктрины «отбрасывания коммунизма», там, где он мог возникнуть, и «освобождения», т. е. пестования антикоммунистической оппозиции и помощи ей в свержении коммунистического режима в тех странах, где он уже был установлен. Массированное возмездие, вошедшее в американские внешнеполитические анналы в качестве еще одной доктрины Даллеса, означало готовность и способность США пресечь советское наступление в любой момент, в любой точке и любыми необходимыми для этого средствами вооружения, включая ядерные.

Радикальная стратегия Даллеса была поименована «балансированием на грани войны». Отношения США с СССР все же не исчерпывались этим «балансированием». В целом ряде случаев они были достаточно прагматичными. Позиция президента США, американских избирателей и союзников испытывала воздействие тех перемен, которые начались в СССР практически одновременно с вступлением Эйзенхауэра в президентскую должность. После смерти 5 марта 1953 г. И. Сталина перипетии внутриполитической борьбы привели к власти Н. Хрущева, выступившего в пользу определенной либерализации как внутренней, так и внешней политики Советского Союза.

Эйзенхауэр одобрил идею переговоров с СССР, и в июне 1955 г. в Женеве впервые за десять послевоенных лет состоялась встреча на высшем уровне бывших союзников, а теперь жестких врагов. Конкретных договоренностей между СССР и США достигнуто не было, тем не менее, стороны обнаружили способность к цивилизованному диалогу. В 1955 г. по инициативе Советского Союза союзники по Второй мировой войны приняли предложение СССР о выводе оккупационных войск из Австрии, признании ее суверенным и нейтральным государством. Даллес увидел в инициативах Хрущева признак некоторой советской слабости, которая могла использоваться для реализации доктрины «освобождения» европейских народов от коммунизма. Тенденции развития восточноевропейских стран, вызванные к жизни хрущевской «оттепелью», давали для этого повод. В нескольких из них произошли массовые выступления против тоталитарных социалистических порядков, а в Венгрии антисоциалистические настроения вылились в осеннее восстание 1956 года. США, одобряя антисоциалистические выступления в Восточной Европе, все же на открытую конфронтацию с СССР не решились. Военный конфликт с СССР в Европе был чреват реальной ядерной войной.

Но в других регионах США сохраняли верность «отбрасыванию коммунизма». В ответ на установление коммунистического режима в Северном Вьетнаме Эйзенхауэр заявил, что если этому процессу решительно не воспрепятствовать, сработает эффект домино — коммунисты поработят Индокитай, Бирму, Таиланд, Индонезию. «Теория домино», высказанная Эйзенхауэром в апреле 1954 г., санкционировала начало американской военной интервенции в Юго-Восточной Азии. В марте 1957 г. президент США потребовал пресекать на Ближнем и Среднем Востоке «агрессию любой страны, контролируемой международным коммунизмом». Понятие «коммунистической угрозы» не расшифровывалось, и на практике под ней стали понимать действия любой силы, угрожавшей геополитической гегемонии Соединенных Штатов. Еще в 1951–1953 гг. США отождествили с «коммунистической угрозой» деятельность иранского радикально-националистического политика М. Моссадыка. Конгресс США выделил на операцию 10 млн долл., потраченных на оплату уличных протестов против «левого» иранского премьера. Моссадык был свергнут в 1953 г., когда в действие были введены верные шаху воинские соединения. В 1955 г. меджлис Ирана одобрил законопроект о вступлении Ирана в созданный США для стран Среднего и Ближнего Востока Багдадский пакт.

Багдадский пакт, в котором Иран занял одну из ключевых позиций, был четвертым военно-политическим блоком, инициированным США в первое десятилетие «холодной войны». Он был предназначен для «сдерживания» и «отбрасывания» коммунизма на Ближнем и Среднем Востоке. При создании Багдадского пакта особые усилия прилагались для вовлечения в него Египта, ключевого государства Ближнего Востока, арабского мира и мусульманского сообщества. Они оказались тщетны. В начале 1952 г. власть в Египте взяла организация «Свободные офицеры» во главе с Г. А. Насером, политиком радикально националистических взглядов. Он поставил целью национализировать ключевые богатства страны, включая Суэцкий канал, имевший в мировой торговле не меньшее значение, чем Панамский канал. Это встревожило не только Великобританию и Францию, издавна главных собственников канала, но и США, сознававших, что подчинение канала правительству Египта сделает Насера влиятельнейшим политиком арабского мира и Ближнего Востока. «Умиротворение» Насера было важно и по той причине, что Египет уже занял ключевую позицию в цементировании арабской оппозиции Израилю.

На Насера не подействовали ни американский «пряник», ни «кнут», и в июле 1956 г. он издал декрет о национализации англо-французской компании Суэцкого канала. Великобритания, Франция и присоединившийся к ним Израиль в конце октября 1956 г. начали войну против Египта. В защиту Египта решительно выступил СССР, ультимативно потребовавший от Великобритании, Франции и Израиля прекратить агрессию и пригрозивший, в противном случае, использовать против агрессора силу. К полной неожиданности для мирового сообщества с осуждением агрессии Великобритании, Франции и Израиля выступили и Соединенные Штаты. Непредвиденная для многих позиция США объяснялась рядом причин. Сами Соединенные Штаты выпячивали «идеалистический» мотив: времена колониализма прошли, и пользоваться его принципами непозволительно даже ближайшим союзникам США. Другой, подспудный, мотив состоял в том, что война, в которой на стороне Насера жестко выступила ядерная держава СССР, заключала в себе больше зла, нежели «плохой мир». Анализ показывал, что продолжение войны делало ее непредсказуемой. Важным было также то, что практически весь арабский мир оказался на стороне Египта. Поддержка Вашингтоном Великобритании, Франции и Израиля имела реальным следствием утрату тесных отношений с большинством арабских стран, способных к тому же перейти на сторону СССР. Подобный вариант развития событий для США был неприемлем.

По завершении войны в Египте американские внешнеполитические аналитики продумали планы «сдерживания коммунизма» на Ближнем и Средним Востоке. Объектом практического применения стала Иордания. Не успела стихнуть политическая буря в этой стране, как еще более серьезная пертурбация случилась в Сирии. Пришедшая там к власти Партия Арабского социалистического возрождения (Баас) разорвала дипломатические отношения с Францией и Великобританией, а в августе 1957 г. заключила соглашение с Москвой о поставках в Сирию советского оружия. Госдепартамент США отреагировал тем заключением, что Сирия превращается в базу распространения «Советского коммунистического доминирования». Теперь деньги, отпущенные на реализацию доктрины Эйзенхауэра, было решено использовать для оформления альянса прозападных арабских режимов против Сирии и Египта и отправки турецкого воинского контингента к границам Сирии. Однако большинство арабских стран, среди них даже дружественные США, объявили о солидарности с Сирией по причине ее внешнеполитической «сверхзадачи» — уничтожение Израиля. В 1958 г. в Ираке произошла баасистская революция, свергнут король Фейсал, провозглашена республика с радикальной националистической программой. Страна вышла из Багдадского пакта. В целом политика США на Среднем и Ближнем Востоке понесла серьезные потери. Доктрина Эйзенхауэра обнаружила несостоятельность. В основе арабских революций лежали не происки мирового коммунизма, а радикальный антиколониальный национализм. Он включал не связанную с коммунизмом антизападную направленность, с чем не смогли согласиться лидеры США. Следствием были их серьезные внешнеполитические ошибки, которыми воспользовался СССР, начавший склонять влиятельные арабские страны на свою сторону.

В период президентства Эйзенхауэра США понесли первые серьезные потери в своей исторической «вотчине» — Латинской Америке. В 1950 г. президентом небольшой Гватемалы был избран Х. Арбенс, выдвинувший программу широкой национализации иностранной собственности, в том числе североамериканской «Юнайтед фрут компэни». В мае 1954 г. правительство Арбенса закупило партию оружия у социалистической Чехословакии. Эйзенхауэр счел это достаточным для указания ЦРУ устранить «левое» гватемальское правительство. Президент США высказал мнение, что «угроза коммунизма в Латинской Америке сильна, как никогда». Данная оценка была распространена на антидиктаторскую революцию на Кубе, одержавшую победу в 1958–1959 гг. Кубинские левые радикалы во главе с Ф. Кастро, свергнувшие Батисту, не выказывали антиамериканских намерений, и в феврале 1959 г. США признали правительство Кастро. Но уже вскоре выяснилось, что кубинский лидер, как и Арбенс, был твердо намерен осуществить массовую экспроприацию американской собственности. В марте 1960 г. Эйзенхауэр одобрил план ЦРУ по свержению правительства Кастро. Третьего января 1961 г. США разорвали дипломатические отношения с Гаваной. Покидая президентский пост, Эйзенхауэр передал Дж. Ф. Кеннеди программу вооруженного вторжения на Кубу.

Развитие событий на Ближнем и Среднем Востоке, как и в Латинской Америке, свидетельствовало о формировании в мире мощной «третьей силы», порожденной объективными внутренними запросами каждой из подключавшихся к ней стран. Практически во всех случаях радикальные политики, приходившие к власти в этих странах, отражали чаянья широких народных масс, но не были связаны с коммунизмом и СССР. Их протест был националистическим и, по сути, демократическим. США, объявлявшие себя выразителями мировой демократической революции, не смогли признать это и подчас собственными руками подталкивали радикалов к альянсу с СССР, который не упускал шанса укрепить собственные позиции. Но Советский Союз допускал собственные ошибки. Как и США, он руководствовался черно-белым видением происходившей в мире политической дифференциации и стремился включить страны, выпавшие из сферы влияния США, в лагерь социализма. Этот подход ложился в основу программных документов КПСС, объявивших на рубеже 1950–1960-х гг. о начале третьего и последнего этапа общего кризиса капитализма, должного завершиться его окончательным крахом. Энтузиазм советского руководства особенно укрепился в 1960 г., когда независимость обрели сразу 17 африканских колоний.

В целом геополитическое противостояние СССР и США на первом этапе «холодной войны» включало тенденцию определенного, но в разной степени (в наибольшей в Азии, в меньшей в Латинской Америке и Африке) изменения соотношения сил на большинстве континентов в пользу Советского Союза. Исключением была Европа. Западная Европа все теснее сплачивалась вокруг США, а те прилагали усилия для ее экономического подъема и политического упрочения. Восточноевропейские страны, включенные в лагерь социализма, при любом удобном случае демонстрировали желание его покинуть. Реальным успехом США в соперничестве с СССР и социализмом было упрочение их господствующей позиции в мировой экономике, как и усиливавшееся превосходство капиталистической экономики над социалистической в целом.

2

Изменение в содержании соперничества СССР и США с начала 1960-х гг. в значительной мере определялось с советской стороны повышением наступательного характера внешней политики Н. С. Хрущева, а с американской стороны — стратегическими нововведениями Дж. Ф. Кеннеди, избранного президентом США в ноябре 1960 г. Риторика последнего включала ту идею, что «холодная война» означала борьбу между американской (демократической) и советской (коммунистической) революциями. Но Кеннеди была присуща также идея, противоречившая желанию бороться бескомпромиссно с противниками мировой революции американского образца. Президент США подчеркивал готовность к переговорам с СССР. Главным было исключить опасность ядерной войны. Были сданы в архив даллесовские концепции, а первой доктриной новой стратегии «холодной войны», предложенной командой Кеннеди, было «гибкое реагирование». Президент создал первый государственный институт мягкой силы, инициировав Корпус мира. Правительство США, следуя стратегическим новациям и учитывая мнения избирателей, возобновило активный дипломатический диалог с СССР по широкому кругу вопросов. С самого начала диалог был трудным, и обе стороны не отказывались от возможности, в качестве способа давления на оппонента, «поиграть мускулами». Во время первой встречи между Н. С. Хрущевым и Дж. Ф. Кеннеди в Вене в июне 1961 г. острые дискуссии вызвал вопрос о статусе Западного Берлина. Хрущев угрожал отказом признавать интересы США и его союзников в Западном Берлине, если не будет одобрена советская позиция по германской проблеме в целом. Кеннеди заявил о готовности США в этом случае использовать силу, т. е. вступить в войну из-за Западного Берлина. В ответ СССР и Германская Демократическая Республика без всяких колебаний ночью 13 августа 1961 г. воздвигли между Восточным и Западным Берлином стену, перекрыв восточным немцам возможность бегства в «свободный мир». США и их союзники «проглотили» жесткую акцию Москвы, но переговоры по германской проблеме прекратились.

В 1962 г. СССР по договору с Ф. Кастро стал тайно размещать на Кубе ракеты с ядерными боеголовками. Размещение советских ракет на Кубе с точки зрения «равновесия страха» было объяснимо, поскольку американцы уже давно разместили ракеты вдоль границ СССР в Турции. Поведение как Хрущева, так и Кеннеди во время Кубинского кризиса было мудрым и мужественным, поскольку оба лидера противостояли «ястребам» в своих странах и смогли достойно вывести мир из опаснейшей ситуации и предотвратить ядерную катастрофу. Десятого июня 1963 г. Дж. Кеннеди заявил, что «ядерные державы должны избегать конфронтации, которая ставит противника перед выбором между унизительным поражением или ядерной войной». Условия и правила такой конфронтации стали вырабатываться. Для установления этих правил важны были реальные переговоры и сдерживающие меры. Первой мерой стало подписание 8 августа 1963 г. тремя ядерными державами — СССР, США и Великобританией — Договора о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космосе и под водой. Вторым принципиальным соглашением стал Договор о нераспространении ядерного оружия, подписанный теми же державами летом 1968 г. Наступила конфронтационная стабильность[2], а тяжесть конфронтации была перенесена в «периферийные» регионы.

На «периферии» НАТО и Варшавского договора борьба шла с переменным успехом. США пытались закрепить свои позиции с помощью военно-политических блоков и в их строительстве намного превзошли Москву. У последней их на «периферии» не было вообще. Но это превосходство США не подкреплялось в 1960-е–1970-е гг. перераспределением в их пользу «спорных» стран и территорий. Вашингтон рассматривал социалистический выбор практически любой страны как результат «происков» Москвы. С конца 1950-х гг. ситуация в Латинской Америке стала меняться в худшую для США сторону. Усиливались социалистические (в первую очередь) и коммунистические партии. К власти все чаще приходили национал-реформистские правительства, которые, хотя и отмежевывались от «левых» партий, на практике проводили мероприятия, в первую очередь национализацию собственности иностранных корпораций, аграрные реформы, импортозамещающую индустриализацию, которые совпадали с повесткой левых. Кеннеди ответил на латиноамериканский вызов стратегией, призванной стабилизировать национал-реформаторские режимы и снизить опасность их радикализации. Она воплотилась в его программе «Союз ради прогресса», одобренной 19 латиноамериканскими государствами на экономической конференции в августе 1961 г. в Парагвае. Но уже через два года после запуска программы США, столкнувшись с нежелательными для американской гегемонии последствиями либеральной политики, начали ее пересматривать. «Знаковыми» стали события в Доминиканской республике. В январе 1963 г. ее президентом стал Х. Бош, лидер национал-реформистской Доминиканской революционной партии. Бош незамедлительно начал реформы, соответствовавшие в целом программе «Союза ради прогресса». Очень скоро реформаторский курс стал ради кализироваться, представив опасность для национальной олигархии. Двадцать пятого сентября в результате путча «правых» Бош был свергнут. Началась гражданская война, а в апреле 1965 г. была свергнута уже военная хунта. В этот критический момент президент США, которым после убийства в ноябре 1963 г. Дж. Ф. Кеннеди стал Л. Джонсон, решительно выступил на стороне доминиканских «правых». Им была обнародована «доктрина Джонсона» (за три года до «доктрины Брежнева». — В. С.), которая провозгласила «право США на вооруженное вмешательство в любой стране Западного полушария с целью помешать установлению коммунистического правительства». Доктрина была поддержана Конгрессом США, и американские войска в количестве 30 тыс. человек подавили «доминиканскую весну». Интервенция США в Доминиканскую республику явилась кульминацией смены либерального латиноамериканского курса США на консервативный.

С большими сложностями США столкнулись в ближневосточной «периферии». Стратегический выбор Соединенных Штатов в этой ситуации заключался в ориентации на союз с консервативными арабскими режимами, в первую очередь с Саудовской Аравией, с которой Вашингтон к тому же был связан углублявшимися нефтяными интересами. По инициативе Саудовской Аравии в 1962 г. 17 мусульманских государств создали Лигу борьбы с «арабским социализмом», что соответствовало стратегической позиции США. Но Саудовская Аравия возглавила не только борьбу с «арабским социализмом», но также восприняла цель уже арабского мира в целом — ликвидацию государства Израиль, главного союзника США на Ближнем Востоке. Вашингтон вынужден был «сидеть на двух стульях» — израильском и саудитском, что требовало особого политико-дипломатического искусства.

Настоящая катастрофа ожидала Соединенные Штаты в борьбе за расширение сферы влияния в Юго-Восточной Азии. После предоставления в 1954 г. независимости Вьетнаму он разделился на два государства — северное и южное. Север оказался во власти коммунистов, а Юг — проамериканских сил. Расколом не были удовлетворены ни Север, ни Юг. На Юге сторонниками Хо Ши Мина был внедрен Фронт национального освобождения (Вьетконг), развернувший партизанскую войну против режима Нго Дин Дьема. Правительство Эйзенхауэра, вооружившееся доктриной «домино», последовательно помогало Нго Дин Дьему, а конечную цель видело в воссоединении Вьетнама по американскому сценарию. Кеннеди унаследовал подход Эйзенхауэра. Сменивший его на президентском посту Л. Джонсон продолжил вьетнамскую политику Кеннеди. Решающее значение в поражении США имела мощная атака Вьетконга в ночь с 30 на тридцать первого января 1968 г. (наступление вьетнамского Нового года) на крупнейшие города Южного Вьетнама. 31 марта в телевизионном обращении к нации Л. Джонсон объявил о прекращении бомбардировок Северного Вьетнама и о своем отказе баллотироваться на новый президентский срок.

В целом динамика военно-политического противоборства с СССР в 1960-е гг. для США выглядела не утешительно. Американцы понесли серьезные потери в Юго-Восточной Азии, сдали позиции на Ближнем Востоке и даже в Латинской Америке. Либеральная демократия не утвердилась ни в одной из стран, которую США с помощью материальной поддержки или военного вмешательства пытались «поднять» до своего конституционно-политического уровня. В реальности США пришлось сотрудничать с монархическими, авторитарными и диктаторскими режимами, опираться на их поддержку в борьбе с альтернативной революционной моделью.

Незыблемыми оставались позиции США в Западной Европе, где либерально-демократические режимы упрочились и развитие которой ознаменовалось серьезными экономическими успехами. Оценка избирателями США итогов восьмилетнего правления Демократической партии в ходе президентских выборов 1968 г. определялась внешнеполитическими неудачами правительства Кеннеди—Джонсона. Пришедшие к власти республиканцы во главе с Р. Никсоном предложили всесторонний пересмотр американской внешнеполитической стратегии. Ключевую позицию в выработке и проведении внешней политики заняли сам Р. Никсон (президент США до августа 1974 г.) и помощник президента по национальной безопасности Г. Киссинджер. Киссинджер мыслил системно и убедил Никсона в необходимости системного подхода. Системность означала, что было необходимо внести принципиальные изменения во всю стратегию американской внешней политики, переосмыслить контекст мировой политики. Оба руководителя рассматривали новый курс как долговременный. Двадцатилетнее «миссионерское рвение» США, подчеркивал Киссинджер, привело к драматическому, чреватому крахом «перенапряжению» военных и невоенных ресурсов и возможностей нации. Киссинджер признавал, что реализм сочетался у Никсона с вильсонианским мессианизмом[3]. Латентный, а порой и не латентный мессиазм Никсона служит серьезным основанием для предположения, что детант Никсона—Киссинджера с самого начала предназначался как тактическая передышка, шаг назад в реализации глобальной стратегической цели США в «холодной войне» — победы над СССР.

Первой стратегической новацией Вашингтона стала доктрина Никсона, или гуамская доктрина (обнародована впервые летом 1969 г. в речи на Гуаме), вносившая важное изменение в политику США в отношении военной помощи «союзникам и друзьям» и «обороны свободных стран мира». Никсон выступил в пользу «вьетнамизации» войны против Ханоя как важнейшего условия вывода из региона американских войск. Модель «вьетнамизации» предлагалось распространить на другую «периферию». Что касается Вьетнама, то реализовать эту модель оказалось в высшей степени затруднительно. «Гордиев узел» необходимо было распутывать иными средствами. Главным из них Киссинджер избрал «прорыв» в отношениях с СССР и Китаем, которые скорее, чем Вашингтон, могли склонить Вьетнам к компромиссам. Два государства находились в тот период между собой во враждебных отношениях, и Киссинджер разыгрывал «китайскую карту» против СССР и советскую против Китая. Киссинджеру и Никсону сопутствовал успех на обоих дипломатических «фронтах», в результате чего в мировой политике произошли серьезнейшие перемены и на несколько лет восторжествовал режим, получивший название «разрядки» (детанта).

Период 1969–1974 гг. явился самым плодотворным в стабилизации советско-американских отношений. После 1974 г. этот процесс прервался, хотя признаки антагонизма проявлялись и в 1969–1974 гг. Одним из «подводных камней» разрядки оказалась концепция «привязки», высказанная Никсоном в феврале 1969 г. Высказываясь за начало переговоров с СССР по стратегическим вооружениям, президент США вместе с тем заявил о важности «привязки» к ним достижения взаимопонимания по другим важным проблемам. Среди них он особо выделил вьетнамскую. В начале в «привязку» («linkage») включали международные проблемы, как и правила поведения на мировой арене. Но постепенно такое понимание трансформировалось в гораздо более широкую трактовку. Американские «ястребы» стали включать в «привязку» внутриполитические проблемы СССР, что противоречило провозглашенному Никсоном—Киссинджером принципу невмешательства во внутренние дела СССР и Китая. Злополучная «поправка Джексона—Вэника», как она стала известна, была одобрена в 1974 г. обеими палатами Конгресса. В ответ СССР денонсировал ряд экономических соглашений с США. «Разрядка» была торпедирована американскими консерваторами, главный мотив которых заключался в протесте против киссинджеровской доктрины «достаточности» и «равенства» с Советским Союзом в ядерных вооружениях. Консерваторы были против сокращения американской ядерной мощи, доказывая, что разрядка выгодна исключительно Москве. «Еврейский вопрос», как отмечал Киссинджер, явился не более, чем поводом, для достижения их главной цели[4].

«Разрядка» в мировой политике была поддержана западноевропейскими государствами. В декабре 1969 г. они согласились с предложением стран Варшавского договора, выдвинутым в марте того же года, провести Общеевропейское совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе при условия участия в нем США и Канады. Страны Варшавского договора дали согласие, и в результате был запущен Хельсинский процесс, имевший, как выяснилось позднее, опасные подводные камни для СССР. На финальном этапе процесса, Хельсинском совещании 1975 года на высшем уровне, были приняты решения, разворачивавшие соперничество двух сверхдержав и двух систем в направлении, выигрышном для Запада. Вот как формулировал выгодный для США итог Хельсинского процесса и заключительного совещания Г. Киссинджер:

«Наиболее важным положением Хельсинских соглашений явилась так называемая „третья корзина“ по вопросам прав человека („Первая“ и „вторая“ „корзины“ соответственно касались политических и экономических вопросов). „Третьей корзине“ было суждено сыграть ведущую роль в исчезновении орбиты советских сателлитов… Американская делегация, безусловно, внесла свой вклад в выработку заключительного акта Хельсинских соглашений… „Третья корзина“ обязывала все подписавшие соглашение страны претворять в жизнь и обеспечивать определенные, конкретно перечисленные основные права человека… Как выяснилось, герои-реформаторы в Восточной Европе использовали „третью корзину“ как фундамент сплочения в борьбе за освобождение своих стран от советского владычества… Европейское Совещание по безопасности, таким образом, сыграло важную роль двоякого характера: на предварительных этапах оно делало более умеренным советское поведение в Европе, а впоследствии — ускорило развал советской империи…»[5]

В период же Никсона — Киссинджера разрядка включила сокрушительное поражение США в Индокитае. Г. Киссинджер указал на принципиальную причину провала США во Вьетнаме: «Пропитанная верой в универсальную привлекательность собственных ценностей, Америка в огромном смысле недооценила препятствия, стоявшие на пути демократизации в обществе, сформированном конфуцианством, где народ сражался за политическую самобытность, очутившись в самом центре натиска посторонних сил… Американский идеализм породил как у официальных лиц, так и у их критиков ложное представление о том, будто бы вьетнамское общество может быть относительно легко и быстро преобразовано в демократию американского типа»[6].

Вьетнамский синдром на несколько лет приглушил веру американской нации в универсальность ее ценностей и приемлемость либеральной демократии для всех стран мира. Тем более, что одновременно с поражением во Вьетнаме США терпели неудачи в других регионах мира.

СССР удалось привлечь на свою сторону ряд африканских стран. В 1974 г. после либерально-демократической «революции гвоздик» в Португалии ее колонии в Африке, среди них такие крупные, как Мозамбик и Ангола, добились независимости. В обоих новых независимых государствах к власти пришли левые режимы. Оба государства установили тесные отношения с Советским Союзом. Поддержку Москвы вызвал государственный переворот 1974 г. в Эфиопии, в результате которого была свергнута монархия, а пришедшие к власти военные провозгласили страну «социалистической». Соперничество Москвы и Вашингтона за влияние в Африке выглядело более успешным для Советского Союза.

В «собственном» регионе — Латинской Америке — США ради удержания своего господства должны были пожертвовать принципами разрядки. В 1973 г. в одной из ведущих латиноамериканских стран, Чили, президентом страны был избран лидер социалистической партии С. Альенде. Американский посол в Чили информировал Никсона: «Чили спокойно проголосовало за превращение в марксистско-ленинское государство. Это первая нация в мире, сделавшая подобный выбор свободно и осознанно». Легальный приход марксиста к власти не смутил Никсона. Спецслужбам было дано указание свергнуть неугодный режим. Владельцы ведущих американских корпораций настаивали на скорейшем вмешательстве в Чили, пока Альенде не издал указ о национализации их собственности[7].

В 1976 г. кандидат Демократической партии США Дж. Картер одержал победу на президентских выборах. Его президентство повлекло отход от внешнеполитического курса Никсона—Киссинджера. Соотношение реализма и идеализма во внешней политике США резко изменилось. Советник президента по вопросам национальной безопасности З. Бжезинский был убежден, что киссинджеровские реализм и разрядка нанесли огромный вред США, явились причиной изменения сил в пользу СССР и в отношениях с последним во главу угла необходимо поставить выполнение Москвой Хельсинских соглашений. Бжезинский усиливал влияние на Картера и постепенно занял в его администрации положение, близкое к тому, которое при Никсоне и Форде занимал Киссинджер.

Отношения с СССР приобретали все более напряженный характер. Ввод советских войск в Афганистан был расценен американским политическим классом как эпитафия политике разрядки. Администрация США приняла серию мер «наказания» Москвы. Самой известной мерой стратегического характера стала «доктрина Картера». Обнародованная 23 января 1980 г. в ежегодном послании «О положении в стране», доктрина объявляла регион Персидского залива зоной национальных интересов США. Особенно подчеркивалась опасность контроля Москвы над регионом, «поставляющим на мировой рынок две трети нефти». Для нейтрализации опасности США должны быть «сильнейшей нацией мира»[8]. Бжезинский, считающийся главным разработчиком доктрины, предпринял необходимые меры для организации антисоветской оси США — Пакистан — афганская оппозиция, приступившей к активному вооруженному сопротивлению советским войскам. Большинство мусульманских стран, как и нейтральных государств, включая Китай, отнеслись к вторжению СССР в Афганистан негативно, и у США возникла возможность сплачивать против Советского Союза не только своих союзников, но и многие другие государства, в первую очередь исламские.

Итоги внешней политики Дж. Картера по совокупности включали для США реальные потери. Количество «левых» режимов в мире увеличилось, они возникли в Азии, Африке и даже в Латинской Америке. А новых либеральных демократий за пределами Западной Европы заметно не было. Если в 1960–1970-е гг., как и на первом этапе «холодной войны», в геополитическом аспекте присутствовала тенденция упрочения позиций СССР, то экономический аспект соперничества свидетельствовал об укреплявшемся превосходстве либерального капитализма над реальным социализмом. 1960-е годы оказались самым удачным десятилетием в экономической истории США ХХ в. Экономические позиции Советского Союза, напротив, включали очевидную негативную тенденцию. Хрущев, провозгласивший в конце 1950-х гг. цель «догнать и перегнать США» по экономическим показателям, уже через два года после формулирования громкой задачи своими авантюрными реформами создал в стране реальную опасность массового голода. СССР впервые в своей истории вынужден был обратиться к закупке зерна за рубежом, в первую очередь, в тех же США.

Во второй половине 1960-х гг. в СССР были провозглашены промышленная и сельскохозяйственная реформы, призванные дополнить жесткую плановую экономику рыночными отношениями. Но после того, как в Чехословакии экономические новации были дополнены опасной в глазах Москвы политической демократизацией, «косыгинские реформы», как они обозначались в СССР, были прекращены. Страна вступила в длительный период экономического «застоя». Постиндустриальное общество обеспечивало США лидирующую позицию в мировой экономике.

3

«Крестовый поход» США во главе с президентом Р. Рейганом против СССР ознаменовал начало третьего (1981–1991), завершающего этапа «холодной войны»[9]. На президентских выборах 1980 г., принесших победу Рейгану, избиратели протестовали против внешнеполитической «мягкотелости» его предшественника, демократа Дж. Картера. «Вьетнамский синдром» к 1980 г. ослаб, а национальный архетип мессианизма реанимировался. Победивший на выборах республиканец Рейган был выразителем мессианизма. Его сверхзадача была имперской: перейти в решительное наступление на СССР и мировой коммунизм, переломить соотношение ядерных сил и территориальное соперничество в пользу США, утвердить их в качестве единственного гегемона миропорядка.

Внешнеполитическая идеология Рейгана вобрала основные принципы неоконсерватизма, ставшего с конца 1970-х гг. основополагающей частью кредо Республиканской партии. «Неоконы» жестко критиковались идеи Картера об увязке военной и иной помощи другим странам, в первую очередь латиноамериканским, с соблюдением теми прав человека и их соответствия демократическим политическим нормам. Доктрину прав человека требовали распространять только на СССР и его союзников. Важнейшей темой для неоконсерваторов стала «провальная» африканская политика Картера. Его обвиняли в «потере» Анголы, Мозамбика, Эфиопии. Одна из наиболее активных «неоконов», Дж. Киркпатрик, еще до назначения на пост представителя США в ООН высказала идеи, ставшие впоследствии известными как «доктрина Киркпатрик». Киркпатрик отвергала картеровскую концепцию о возможности предоставления американской экономической и военной помощи только странам с демократическим режимом (на практике и Картер в случае «целесообразности» отступал от нее. — В. С.). Киркпатрик ввела разделение недемократических стран на авторитарные и тоталитарные. В тоталитарные зачислялись СССР и его союзники, а в авторитарные все остальные. Авторитарным странам военная и экономическая помощь могла и должна была оказываться. Они имели право быть союзниками Соединенных Штатов.

На дальнейшее развитие соперничества США и СССР оказал влияние приход к власти в СССР в марте 1985 г. М. С. Горбачева. Новый Генеральный секретарь ЦК КПСС предложил радикальную перестройку как внутренней, так и внешней политики Советского Союза. Внешнеполитическая перестройка, включавшая отказ от классового подхода и восприятие «общечеловеческих ценностей», означала признание чрезмерного «перенапряжения» СССР в ядерном и глобальном соперничестве с США, готовность идти на компромиссы и уступки для того, чтобы высвободить ресурсы, необходимые для вывода реального социализма из глубокого экономического кризиса. Рейган, вопреки сопротивлению значительной части американского политического класса, поверил в искренность Горбачева. Но, приняв вызовы Горбачева, Рейган начал вырабатывать собственные правила «игры» в перестройке мировой политики.

«Перестройка» мировой политики 1985–1991 гг. ознаменовала завершение «холодной войны». От этого выиграла значительная часть человечества, но этот выигрыш оказался возможным в результате компромиссов и уступок, главным образом, со стороны СССР, что имело следствием утверждение США в качестве единственной сверхдержавы.

США и либеральный капитализм обнаружили большую притягательность для многих стран социалистического лагеря и «третьего мира». Восточноевропейские союзники СССР, как выявил ход исторических событий, тяготились включением в социалистический лагерь по итогам Второй мировой войны. Когда во второй половине 1980-х гг. горбачевской перестройкой им была предоставлена возможность свободного выбора между социализмом и либеральным капитализмом, они выбрали последний. Их политический выбор послужил основанием последующей ускоренной европейской интеграции, создания Европейского Союза уже не только из стран Западной Европы, но также из государств Восточной Европы, включая бывшие прибалтийские советские республики.

Это не было либерально-капиталистическим завершением мировой истории. Вскоре у либерального капитализма появился новый мощный реальный соперник — исламский радикализм. Благодаря перипетиям 1980-х гг. упрочились позиции и международная роль «третьего мира», ведущих стран Азии, Африки, Латинской Америки. Не был полностью устранен с исторической арены социализм. Прочны были его позиции в Азии, где стремительно возвышался Китай. Через ряд лет его влияние стало возрождаться в Латинской Америке. В течение двадцати лет после окончания «холодной войны» политическая зависимость большинства стран Латинской Америки от США резко ослабла, они добились в утверждении своей самостоятельности такого успеха, какого не могли достичь на протяжении предшествующего столетия. В целом в мировом пространстве в ходе и вследствие трансформаций 1980-х гг. обозначился цивилизационно-культурный плюрализм.

Но человечеству США и западной цивилизацией в качестве главного итога завершения «холодной войны» навязывался триумф либерального капитализма. В 1992 г. в ходе президентских выборов в Соединенных Штатах обе соперничающие партии декларировали этот итог в качестве само собой разумеющейся истины. США без промедления идентифицировали себя как единственную сверхдержаву. Для руководства страны и политического класса в целом отсюда вытекали принципиально важные заключения. Первое состояло в том, что прежний миропорядок, в котором соперничали и делили мир США и СССР, исчез, поэтому необходимо формировать основы нового миропорядка. Следующий постулат — США по праву победителя и потому, что они наконец-то стали единственным мировым лидером, принадлежит руководящая роль в формулировании и выстраивании однополярного мира.

В. О. Печатнов

Доклад В. В. Согрина вовлекает в интересную дискуссию своим обстоятельным материалом и выводами, которые заставляют размышлять и спорить. Это, безусловно, хороший отправной пункт для рассуждений на данную тему. Динамика советско-американского соперничества, которое было стержнем «холодной войны», является интересным и классическим вопросом. Об этом много писали и на сей счет существуют различные концепции. Например, недавно американист С.-Петербургского университета И. А. Цветков предложил психологическую концепцию циклов советско-американских отношений. Цикличность, по его мнению, объясняется, главным образом, фактором усталости общественного мнения: напряженность не может продолжаться долго и рано или поздно она должна сменяться разрядкой. Мне ближе рассуждения З. Бжезинского на тему «траектории» «холодной войны» и динамики соперничества СССР и США, особенно его статья 1972 г. «How the Cold War Was Played»[10] и статья 1992 г. «The Cold War and its Aftermath»[11], в которой он подводит итог всему процессу. Так же как и В. В. Согрин, Бжезинский ставит во главу угла менявшееся соотношение сил между соперниками.

Я же предлагаю несколько более широкую трактовку этой динамики, которая включала бы в себя не только реальное соотношение сил, хотя, разумеется, это очень важно, но и то, как это соотношение воспринималось, потому что именно восприятие движет политику. Это восприятие может быть преувеличенным или преуменьшенным. Восприятие состояния конфликта и перспектив соперничества, а также выводы, которые каждая сторона делала из этого, были очень важными для формирования их политики. Например, 1950-е гг. были отмечены динамизмом советского развития: послесталинские реформы, экономический рост, спутник и растущая привлекательность советской модели для «третьего мира» — всё это производило очень сильное впечатление на американцев. Однако тогда они явно преувеличивали советский динамизм и перспективы советской модели, равно как и угрозу, которую они представляли для Соединенных Штатов, в том числе и в военной области. Этому способствовал и блеф Н. С. Хрущева, изображавшего СССР сильнее, чем он был на самом деле. Поэтому американская реакция на советский вызов была преувеличенной. В одной из своих статей в журнале «Новая и новейшая история» я писал об оценках аналитиками ЦРУ научно-технического и экономического потенциала СССР во второй половине 1950-х гг. Там были только отличные оценки: всё, что ни делал Советский Союз в области науки, техники и образования преподносилось как образец эффективности, которому нужно следовать, а в перспективе предсказывалось сокращение разрыва между двумя системами[12]. Таким образом, восприятие является очень важным моментом.

Если учитывать не только соотношение сил, но и то, как оно воспринималось обеими сторонами, как в зависимости от этого менялись их цели и установки, то можно рассматривать более дробную периодизацию по сравнению с предложенной В. В. Согриным: выделить в ней не три, а, как минимум, пять этапов. Первый — это «сталинский» период 1945–1953 гг. В те годы «холодная война» имела ограниченный временной горизонт, Дж. Ф. Кеннан писал о 10–15 годах, которые решат судьбу соревнования с Советским Союзом[13]. Стратегия сдерживания исходила из возможности постепенного изматывания СССР под действием его внутренних противоречий и внешнего давления. Сталин, со своей стороны, все время допытывался у заезжих американцев, когда, наконец, у них начнется новый кризис, потому что ставка делалась на то, что Соединенные Штаты это тоже непрочная система. «Великая депрессия» была у всех в памяти, поэтому в Кремле ожидалось новое наступление цикла экономических потрясений, межимпериалистических противоречий, войн и революций. Короче говоря, обе стороны в тот период мыслили в категориях скорой победы в «холодной войне», причем в американском случае под победой понимался как крах советской системы, так и ее отказ от своих основных идеологических установок.

Второй период — то, что американцы называли «конкурентным сосуществованием» (competitive coexistence). Я бы его продлил от 1953 г. до конца 1960-х гг. и начала разрядки. Со смертью Сталина, с появлением у Советского Союза ядерного оружия, с новым динамизмом советского развития, в США сложилось понимание, что СССР не рухнет под тяжестью внутренних противоречий, а, напротив, становится важнейшим игроком мировой политики, с которым придется иметь дело. США и Запад в целом, также вступили в полосу устойчивого развития, что вызвало в Москве пересмотр сталинских идеологических установок и перенос акцента на «мирное сосуществование» как главный принцип советской внешней политики. В итоге временной горизонт «холодной войны» удлинялся, соперничество простиралось далеко в будущее, а борьба на уничтожение сменялась поиском modus vivendi и даже началом сотрудничества в некоторых областях. Знаменитое соглашение о культурном и научном сотрудничестве 1958 г. было важным шагом в этом направлении. Несмотря на Кубинский кризис и другие важные события, отмеченные в докладе В. В. Согрина, я бы рассматривал этот период как единое целое до следующего периода — «разрядки».

Этот третий период изменил калькуляции с обеих сторон. США переживали относительный упадок после Вьетнамской войны, имел место и серьезный политический кризис. На одной из недавних конференций аналитик из ЦРУ рассказывал, каким большим потрясением американских позиций в мире с точки зрения военно-разведывательного сообщества США явился Уотергейтский скандал. Помимо экономических проблем с ОПЕК и энергетического кризиса 1973 г., внутри страны контроль был практически потерян. Президент и президентский пост были полностью дискредитированы, страна плохо управлялась. Ощущение ослабления и упадка было фоном разрядки для Вашингтона. Генри Киссинджер в этом отношении был пессимистом, считая, что США вступили в полосу упадка, и основная задача во внешней политике — продержаться наплаву за счет новой формулы отношений с ведущими центрами силы в мире. Отсюда вышли идеи пятиугольника в мировом балансе сил, двусторонняя разрядка — попытка сделать из вчерашних противников (СССР и КНР) партнеров и играть на противоречиях между ними. Это был эффектный и большой маневр, при котором Советский Союз рассматривался как «держава статус-кво» — стабильный авторитарный режим, утративший былой динамизм, но сохраняющий свой статус великой державы и заинтересованный в консервации сложившегося статус-кво, включая достигнутый военно-стратегический паритет с Соединенными Штатами.

В некоторых политико-академических кругах СССР в 1972 г. ощущалась настоящая эйфория. Я тогда начинал работать в Институте США и Канады АН СССР и хорошо помню, как во время первого визита Никсона в Москву ожидалось, что на следующий год будет новая встреча в верхах и произойдет дальнейший прогресс в советско-американских отношениях, которые вступают в качественно новую фазу. Идея советско-американского кондоминиума проскальзывала даже в речах у А. А. Громыко, когда он говорил, что в мире нет проблем, которые нельзя будет решить, если удастся договориться с американцами. Таким образом, советско-американские отношения рассматривались главным организующим началом в мире. С американской стороны эйфории было меньше, но и там были влиятельные люди, которые надеялись, что интеграция Советского Союза в западную систему повлечет за собой либерализацию советского строя и приведет его к игре по западным правилам. Иными словами, разрядка тоже была связана с набором расчетов и просчетов каждой из сторон, поэтому она является особым периодом этого соперничества.

Обе стороны вкладывали разный смысл в понятие разрядки. Афганистан, конечно, был важным «Рубиконом», но, на мой взгляд, главный стратегический просчет советского руководства был шире и глубже. Афганистан стал кульминацией «втягивания в „третий мир“», которое началось ещё при Н. С. Хрущеве. В нем присутствовал и рациональный подход, потому что нельзя было игнорировать пробуждающийся мир, необходимо было развивать отношения с новыми странами. Однако был и момент увлеченности, основанной на том, что распространение советской модели изменит соотношение сил в соперничестве с США. Считалось, что если на центральном — Западном направлении — мы достигли цугцванга, то можно попытаться зайти «через тыл», через развивающийся мир, и таким образом ослабить Запад и прорвать изоляцию СССР, которая в то время была вполне реальной. Эти расчеты подкреплялись иллюзорной верой в социалистическое будущее «третьего мира» как естественного союзника в борьбе с империализмом. Однако в 1970-х гг. эта романтическая увлеченность сменяется геополитической игрой по «перетягиванию каната» с американцами. Советский Союз тоже стал своего рода «империей» со своим океанским флотом (знаменитые реформы адмирала С. Г. Горшкова) и потенциалом проецирования мощи. События в Анголе 1975–1976 гг. показали, что СССР в состоянии перебросить крупный военный контингент (в тот момент это были кубинские войска) через океан в Африку. Это очень напугало американское командование, потому что появился сравнимый с Соединенными Штатами потенциал проецирования мощи. Следовательно, Советский Союз мог сделать подобное в любом уголке земного шара; поэтому Ангола была важна не только сама по себе, но и как показатель способности и готовности Советского Союза вмешиваться в удаленные конфликты.

Это военно-политическое «влезание» в «третий мир» было, на мой взгляд, главным стратегическим просчетом тогдашнего руководства СССР. За ним стояли уже не идеологические мотивы и не соображения национальной безопасности, а геополитическое соперничество с американцами, которое превратилось в самоцель и велось по принципу «игры с нулевой суммой» — чем больше можно отнять у американцев, тем лучше, как писал впоследствии один из активных участников этой политики заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС К. Н. Брутенц.

Мы с коллегой А. М. Филитовым принимали очень скромное участие в этой борьбе за «третий мир» в 1970-е гг. в качестве переводчиков при наших военных советниках. Хорошо помню, как в Судане некоторые из них рассуждали о том, что оттуда уже рукой подать до «жемчужины Африки» — ЮАР, а затем и вообще вытеснить западников с континента. Так мы втянулись в создание военных баз, военное присутствие, поддержку если не социалистических, то лояльных режимов в ряде стран. Но лояльность этих режимов также оказалась иллюзией, так как они предпочитали лавировать между СССР и Западом. В итоге, геополитические приобретения 1970-х гг., о которых говорится в докладе В. В. Согрина, были во многом иллюзорными. Действительно, внешне создавалось впечатление, что СССР наступает, а США отступают, но на деле никакого реального долговременного усиления наших позиций не произошло. Достаточно посмотреть на то, что осталось от влияния Советского Союза в «третьем мире» на сегодняшний день — осколки. Это говорит о том, что советское проникновение имело поверхностный характер, а в то же время оно истощало ресурсы страны. Афганистан стал кровоточащей раной и последней каплей. Возникла ситуация «имперского перенапряжения», если использовать термин П. Кеннеди. Это во многом подорвало Советский Союз, по моему мнению, и способствовало переходу к следующему — четвертому этапу советско-американского соперничества — новому витку «холодной войны», который продолжался до середины 1980-х гг.

Он характеризовался углублявшимся системным кризисом СССР и всего социалистического содружества и растущим оптимизмом военно-политического руководства США в отношении перспектив соперничества с Советским Союзом. При Рейгане по сути произошло возрождение максималистской цели стратегии сдерживания — краха советской системы путем ее форсированного изматывания гонкой вооружений, торгово-экономическими санкциями и «доктриной Рейгана», которая как раз и была рассчитана на обескровливание СССР в вооруженных конфликтах в «третьем мире». В свою очередь, советское руководство перешло к чисто оборонительной стратегии.

Последний — пятый этап — наступил с приходом к власти в СССР М. С. Горбачева, который в конечном итоге дал ассиметричный ответ на новую наступательную стратегию США, по существу, свернув в одностороннем порядке военно-политическую конфронтацию с Соединенными Штатами.

В заключение хочу сказать, что я полностью согласен с заключением В. В. Согрина о том, что главным фактором советско-американского соперничества был динамизм социально-экономического и политического развития обеих стран, во многом определявший их привлекательность для всего остального мира.

Важным сдвигом в этом отношении стал хрущевский период, несмотря на всю важность Хельсинских соглашений 1975 г. Это связано с тем, что Н. С. Хрущев ввел новое измерение соперничества — уровень жизни. Поставив главной задачей «максимальное удовлетворение растущих материальных и духовных потребностей советского народа», он невольно перенес соперничество из преимущественно военно-политической сферы в область потребления, где главным критерием победы стали показатели материального уровня жизни общества. А в этой области соперничества СССР не был конкурентоспособен. Не случайно И. В. Сталин держался аскезы, изоляции и спартанского образа жизни для рядовых советских людей.

С 1960-х гг. советская модель стала «буксовать» (вспомним например, неурожай и первое повышение цен на основные продукты питания в 1963 г.), хотя казалось, что «сегодня мы живем лучше, чем вчера», и была даже объявлена программа построения коммунизма к 1980 г. Вместо этого возникла серьезная зависимость от импорта продовольствия, прежде всего — от поставок американского зерна. Спад советского динамизма в 1970-х гг. в сочетании с ростом геополитических аппетитов Кремля и отсутствием прироста ресурсной базы в итоге привели к катастрофическим последствиям. Главным фактором стало то, что Запад совершил технологический прорыв в передовых технологиях, на который Советский Союз оказался неспособен. Это всё привело к усугубляющемуся отставанию от Запада, а затем и к потере всех приобретений, которые, казалось, были получены в 1970-х — начале 1980-х гг. В целом, данная проблематика заслуживает дальнейшего изучения с целью выявления тенденций и закономерностей соперничества двух держав в годы «холодной войны».

Н. И. Егорова

Доклад еще раз подтверждает тот факт, что история «холодной войны» продолжает оставаться весьма актуальной темой современной историографии международных отношений второй половины XX в. И дело не только в том, что нынешнее состояние взаимоотношений западных держав, прежде всего США, с Россией, внесло свой вклад в развитие идеи о «новой холодной войне». В значительной мере, на современную интерпретацию «холодной войны» повлияло усиление процессов глобализации мира в XXI в. Под воздействием данных процессов произошла ревизия термина «новая история „холодной войны“». Основные характеристики расширенного толкования данного понятия, которое утвердилось в 1990-е гг., находят свое яркое выражение в предисловии и статьях «Кембриджской истории „холодной войны“»[14]. Продолжая считать важным признаком «новой истории „холодной войны“» ее изучение как международной истории, т. е. не ограничиваясь решающей ролью США и СССР, редакторы данного трехтомного труда, предлагают рассматривать место и значение «холодной войны» в тесной взаимосвязи с кардинальными процессами всего ХХ в. По их мнению, это дает возможность лучше понять происходившие в мире после Второй мировой войны глобальные изменения и их влияние на начало и окончание самой «холодной войны».

Та же мысль, только в иной форме, развивается редакторами и авторами фундаментального труда «Оксфордское руководство по изучению „холодной войны“»[15]. Предлагаемый ими инновационный подход базируется на исходном тезисе, согласно которому «холодная война» не может изучаться без широкого контекста глобальной истории и понимания того, как послевоенная конфронтация повлияла на уже начавшийся ранее процесс политической, экономической и культурной глобализации, продолжающийся в настоящее время. Авторы пытаются выявить влияние на парадигму «холодной войны» факторов модернизации, борьбы за создание глобального режима соблюдения прав человека, деколонизации, окружающей среды и проследить ее обратное влияние[16].

Новые методологические подходы к изучению «холодной войны» также нашли свое выражение в публикации в 2014 г. специального выпуска журнала «История холодной войны», посвященного 25-летию ее окончания, если принять за точку отсчета 1989 г. В этом выпуске ведущими историками и политологами очень убедительно развенчиваются попытки тех, кто, испытывая ностальгию по «простому» двухполюсному миру, пытается применить парадигму «холодной войны» к объяснению сложного современного развития международных отношений. В целом авторы статей приветствуют происходящий поворот в изучении «холодной войны» от интерпретации ее как конфликта двух блоков во главе с США и СССР к более сложной картине взаимодействия локальных, национальных, транснациональных факторов, а также множественности ее участников, в первую очередь, стран «третьего мира».

Вместе с тем, как подчеркивает в итоговой статье выпуска известный итальянский исследователь Федерико Ромеро, интеллектуальный и методологический плюрализм в изучении «холодной войны» заставляет задуматься об опасности размывания самого предмета «холодной войны»[17]. Поэтому многие современные исследователи по-прежнему предпочитают выделять основную ось при изучении противоборства двух социально-политических систем и биполярности международных отношений — взаимоотношения США и СССР.

Так, российский политолог-американист В. А. Кременюк в недавней статье дал следующее определение «холодной войны»: «„Холодная война“, как она случилась в 1940–1980-х годах между СССР и США, представляет собой весьма специфическую форму международного конфликта, в котором взаимодействовали факторы идеологической борьбы, политического и дипломатического соперничества, поддержанного угрозой применения силы, но при этом так и не перешедшего грань, отделяющую соперничество от военного столкновения, споры от насилия»[18]. Развивая тезис о не типичности данного вида конфликта, автор выделяет такую его особенность, как сочетание соперничества с элементами сотрудничества. Особенно наглядно это проявлялось в годы разрядки международной напряженности.

В. В. Согрин также избрал традиционный подход в рассмотрении «холодной войны» сквозь призму соперничества сверхдержав США и СССР. Однако новизна его исследования состоит в проведенном сравнительном анализе успехов и неудач деятельности американских президентов от Г. Трумэна до Дж. Буша-ст. на советском направлении внешней политики США. Особенностью его подхода также является рассмотрение специфики геополитического противостояния с СССР в различных регионах мира: Европе, на Дальнем и Ближнем Востоке, Латинской Америке и Африке. В этом плане, Согрин солидаризируется с тезисом современной историографии о важности изучения роли «третьих стран» в истории «холодной войны». Им справедливо отмечено, что с 1960-х гг. конфронтация сверхдержав стала распространяться из Европы на периферию. Автор также подчеркивает, что восприятие американским политическим истэблишментом национально-освободительных революций 1950–1960-х гг. как инспирированных левыми и прокоммунистическими силами, а не антиколониальным национализмом, было ошибочным и порождало реакцию, противоречившую американской догме о США как носителе свободы и демократии. На примере свержения либерального правительства в Доминиканской республике в 1965 г. Согриным предметно показан поворот США в их латиноамериканской политике к консерватизму. Однако, что касается вывода автора о политике сверхдержав в Африке, то возникает вопрос, можно ли считать, что и соперничество Москвы и Вашингтона на этом континенте выглядело более успешным для СССР?

В докладе представлена и частично подкреплена конкретным материалом авторская периодизация этапов «холодной войны», которая не совпадает с уже существующей в историографии хронологией, где преимущественно учитываются периоды осложнения и ослабления международной напряженности, влияние международных кризисов и локальных войн, смена политических лидеров. С точки зрения решения поставленной задачи выявления динамики соотношения сил соперников она, возможно, является оправданной, однако, на наш взгляд, и в этом случае требует четкого обоснования.

Примечательно, что в докладе применительно к американо-советским отношениям широко употребляются термины «либерализация» (политика Н. С. Хрущева), «цивилизационный диалог». Именно в таком ключе освещен Женевский саммит 1955 г., известный как вершина первой разрядки международной напряженности. Что касается разрядки конца 1960-х — начала 1970-х гг., то здесь можно заметить, как акцент на кондоминиуме США — СССР мешает оценить значение европейской разрядки (визит де Голля в СССР и ответный визит Н. А. Косыгина во Францию, «новая восточная политика» В. Брандта и другие факты). Ведь именно европейская разрядка стимулировала движение США к переговорам с СССР.

Особенностью представленного В. В. Согриным взгляда на соперничество США и СССР являются некоторые теоретические обобщения и выводы. Помимо геополитического аспекта во взаимоотношениях сверхдержав им выделен экономический аспект, где в отличие от ряда проигрышей в геополитике безоговорочно проявилось превосходство либерального капитализма Соединенных Штатов. Нельзя не согласиться с автором, что либеральный капитализм, оказался более притягательным для стран бывшего Восточного блока и «третьего мира», чем социалистическая административно-хозяйственная система, что среди прочих причин повлияло на исход «холодной войны» и развитие европейской интеграции в постбиполярном мире. В связи с той значимостью, которая придается автором либеральному капитализму не вполне, однако, понятно, почему в заключении, критикуя американский «триумфализм» (заявления о победе и правах победителя в «холодной войне»), обосновывающий претензии США на мировую гегемонию, он пишет о «навязывании» триумфа либерального капитализма Соединенными Штатами. Вызывает желание подискутировать и с утверждением автора о цивилизационно-культурном плюрализме как следствии трансформаций 1980-х гг. Разве не существовало данное явление в годы «холодной войны»? Ведь даже с геополитической точки зрения в биполярном мире присутствовали элементы полицентризма.

В целом же, побуждающая к размышлениям интерпретация американо-советских отношений, представленная в докладе В. В. Согрина, вносит свой вклад в непрекращающиеся дискуссии о феномене «холодной войны», заставляет еще раз обратиться к хорошо известным историческим фактам, взглянуть на них под новым углом зрения, чтобы полнее осмыслить опыт недавнего прошлого и его связь с современными международными и российско-американскими отношениями.

А. М. Филитов

Изложить и проинтерпретировать за 20 минут главные события периода «холодной войны» — это уже своеобразный подвиг. Можно лишь приветствовать критику концепции «триумфализма», согласно которой вся история «холодной войны» трактуется как цепь непрерывных американских «побед» и советских «поражений». Важно, однако, чтобы эта критика не переходила в «триумфализм» с обратным знаком, когда фиксируются ситуации, выигрышные для СССР, и остаются в тени те, где речь идет о неудачах. Остановлюсь только на трех эпизодах, относящихся к последней категории. Их объединяет между собой то общее, что имевшиеся у советской стороны достаточно сильные исходные позиции и первоначальные успехи были утрачены — притом по одной и той же причине и с одинаково роковыми последствиями.

Первый эпизод — Берлинский кризис 1948–1949 гг. Имело место явное нарушение Западом союзнических соглашений по Германии (сепаратная денежная реформа, распространенная на западные сектора Берлина), имелись солидные возможности противодействия западным акциям, был выработан взаимно приемлемый компромисс, однако он не был реализован, и вину за обострение кризиса, а задним числом и за его возникновение, удалось возложить на СССР. Результат — компрометация его как агрессора, компрометация и упадок его сторонников и вообще левых сил в Европе, усиление там американского влияния[19].

Определенной компенсацией стали события в Азии — поражение Чан Кайши, возникновение Китайской Народной Республики, установление ею тесных связей с Советским Союзом. В. В. Согрин справедливо характеризует эти события как поражение американской политики и достижение советской. Но следует добавить: и то, и другое носило временный характер. «Советско-китайская дружба» не выдержала испытания временем, дипломатии Никсона—Киссинджера удалось сыграть на этом, еще больше вбив клин между двумя великими державами-соседями, и, таким образом, то, что было выиграно в 1949 г., было полностью утрачено к началу 1970-х гг. Проигрыш США во Вьетнаме значит, как представляется, меньше в сравнении с тем, что они выиграли на китайском направлении.

Наконец, ближневосточный узел. В. В. Согрин эту тематику практически не затронул, мне же она близка — правда, не как исследователю, а как очевидцу. В 1969–1972 гг. я работал в качестве переводчика в Египте. Первые месяцы моего пребывания внушали нечто вроде эйфории. Повсеместное ликование по случаю прибытия советского военного контингента (об этом с советским руководством договорился президент Гамаль Абдель Насер), по всей Александрии, (где мы жили с семьей), — портреты В. Ленина к его столетию. На самом деле, официальные заверения насчет «арабо-советской дружбы» быстро прошли, как только выяснилось, что советские военные готовы помочь Египту только в оборонительной, но отнюдь не в наступательной войне против Израиля; соответственно ушли в небытие организации типа Арабского Социалистического Союза (АСС), которые и в период своего существования носили явно «показушный» характер.

Вывод советского воинского контингента, последовавший в июле 1972 г. по требованию нового президента Египта А. Садата, был предсказуемым звеном в этой цепи событий. Уже тогда мне пришла в голову аналогия с событиями Карибского кризиса 1962 г. и возникли еретические вопросы: с технической стороны обе операции по переброске на значительное расстояние значительного советского воинского контингента в обоих направлениях были проведены безупречно (я был свидетелем движения огромной, растянувшейся на десятки километров колонны советской техники по пустынной дороге для погрузки в александрийский порт, — это выглядело весьма импозантно), однако сработали ли они на повышение политического и идеологического авторитета СССР? Тем более, что в обоих случаях вывод войск был не добровольным (в случае с Кубой роль США была очевидной, в случае с Египтом — закулисной, но никто не сомневался, что за решением Садата стояли американцы). Ныне историки более позитивно оценивают последствия Кубинского кризиса с точки зрения государственных интересов СССР, отмечая факт негласной договоренности о выводе американских ракет из Турции, однако в аспекте ближневосточной политики ничего позитивного не просматривается: налицо было падение советского влияния в регионе и усиление американского (огромную роль здесь сыграла «челночная дипломатия» Киссинджера).

Политические последствия во всех трех приведенных примерах очевидны. Каковы причины, их вызвавшие? Разумеется, их много, и в каждом случае они отличаются друг от друга. Но есть, по крайней мере, одна общая и, вероятно, коренная. Это пренебрежение тем, что называется «мягкой силой». Сам этот термин впервые появился в книге американского политолога Джозефа Ная, вышедшей в 1990 г.[20], однако описываемый феномен имел к тому времени уже длительную историю. Речь идет о способности страны создать себе привлекательный имидж, некий полюс притяжения, что дополняло бы военно-силовой компонент, либо компенсировало отставание в этой сфере.

В 1920–1930-х гг. советской пропаганде удалось создать весьма привлекательный (по крайней мере, для достаточно широких кругов левой интеллигенции) образ СССР и развернуть широкую кампанию по противодействию фашистской угрозе, тогда как США (да и вообще Запад в целом) показал явную неспособность к выдвижению сколь-нибудь четких и притягательных для масс идейных ориентиров. Ситуация стала меняться с началом Второй мировой войны. Лозунги «четырех свобод» президента Рузвельта, «века простого человека» его вице-президента Г. Уоллеса в какой-то мере заполняли идейный вакуум, дополняя наращивание военного потенциала, тогда как в менталитете советского руководства, напротив, возобладала точка зрения, абсолютизировавшая военно-силовой фактор. («А сколько дивизий имеет римский папа?», — этот ответ Сталина Черчиллю, когда тот указал на влияние Ватикана в Польше и необходимость учета его в политике, можно считать наиболее ярким образцом такой позиции.)

Этот тренд продолжился и в послевоенный период. Если первые попытки Запада развернуть идеологическое наступление — типа «фултонской речи» Черчилля и «доктрины Трумэна» — оказались неудачными, то пропаганда «плана Маршалла», не говоря уже о упомянутом выше пропагандистском обрамлении Берлинского кризиса, принесли желаемые плоды. Ответ восточной стороны («мрачная изоляция», если употребить выражение А. Улама[21]) был явно непродуктивен.

Известный поворот принес с собой 1953-й год. Приход республиканской администрации в США ознаменовал тенденцию к примату «жесткой силы» и к примитивной, «лобовой» пропаганде, тогда как в СССР хрущевская оттепель принесла с собой, напротив, подвижки в направлении «мягкой силы», особенно в отношении развивающихся стран. Они продолжились и при Брежневе, хотя многое делалось как бы по инерции, «для отчета», без особых расчетов на реальный результат. Возвращаясь к египетским воспоминаниям: перед глазами стоит фигура феллаха, изумленно листающего страницы ленинской «Детской болезни левизны в коммунизме», тщательно переведенной на арабский язык, широко распространяемой, наряду с прочими аналогичными трудами, по линии агентства АПН, но явно вряд ли способной сыграть какую-либо роль в «антиимпериалистической борьбе».

Своеобразный парадокс: к началу 1970-х гг. был достигнут военно-стратегический паритет между двумя блоками, и создались реальные условия для переноса конфликта двух систем в сферу борьбы идей, однако в СССР продолжалось наращивание оборонного потенциала без учета его целесообразности, а в общественной жизни воцарилась атмосфера застоя, тогда как в США, очевидно, осознав императив «стратегической достаточности»[22], практически заморозили число ракет и боеголовок, зато приняли самые решительные меры для повышения имиджа своей политики как внутренней (исход истории с «Уотергейтом»), так и внешней (отказ от поддержки марионеточных режимов от Вьетнама до Никарагуа).

В этом отношении ситуация, созданная Заключительным актом Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (Хельсинки, 1975), несла с собой замаскированную угрозу для стабильности «социалистического содружества» в целом и отдельных входивших в него стран, включая и Советский Союз. Эта угроза стала реальностью в 1989–1991 гг. Означало ли это победу Запада и поражение Востока в «холодной войне»? Отнюдь нет, поскольку согласованные меры по ликвидации основного компонента «холодной войны» — неограниченной гонки вооружений, особенно средств массового уничтожения, в равной степени затрагивали обе стороны. Имел место проигрыш СССР в соревновании систем, что, вообще говоря, имело гораздо большее историческое значение, чем тот или иной исход военно-политической конфронтации. Был ли такой проигрыш заранее предопределен — вопрос окончательно далеко не решенный[23].

И. В. Быстрова

В последнее время чаще слышатся утверждения, что историки неправомерно рассматривают «холодную войну» только в рамках 1945–1991 гг., что она якобы продолжается и сейчас и имела место в XIX в. Поскольку существуют совершенно разные трактовки, я бы хотела упомянуть несколько характерных точек зрения из дискуссий о сущности «холодной войны».

Говоря о политической трактовке, можно привести ставшее уже классическим определение А. О. Чубарьяна, что «холодная война» это определенный элемент Ялтинско-Потсдамской международно-политической системы, сложившейся в итоге Второй мировой войны[24].

Можно привести немало определений «холодной войны» как явления международных отношений, например: «конфронтационная, но не доходящая до прямого вооруженного конфликта форма взаимоотношений государств, принадлежавших к различным политическим системам, в условиях наличия ядерного оружия и противостояния в глобальном масштабе двух блоков стран во главе с СССР и США». «Холодная война» велась различными средствами (идеологические кампании, подрывная деятельность), включая локальные конфликты, но не перерастала в глобальную «горячую войну» — отсюда появился альтернативный термин «холодный мир», «длительный мир»[25].

Другой подход подчеркивает глобальный и всепроникающий характер «холодной войны», сущность которой не сводится только к противостоянию двух систем, но пронизывает почти все аспекты жизни и деятельности человека в условиях этого противостояния. Этот подход может быть охарактеризован как расширительный. Вот как образно говорится об этом в одной из книг последних лет по «экологической истории холодной войны» под редакцией Джона Макнейла и Корины Унгер:

«Некоторые рыбаки используют изображения, полученные со спутников, чтобы те вели их в поисках косяков рыбы, чего могло бы не случиться без того мощного импульса, который „холодная война“ дала космическим технологиям… И судьба науки и ученых, не связанных с исследованиями на пользу „холодной войны“, была… опосредованно связана через обмен информацией, международное сотрудничество и так далее, с учеными из Массачусетского Технологического университета, Стэнфорда, Лос Аламоса, Московского государственного университета, Академгородка и других центров науки „холодной войны“… Почти все, что происходило в период с 1945 по 1989 г., было каким-то образом связано с „холодной войной“»[26].

Кроме того, сторонники «экологического» направления рассматривают «холодную войну» как «агрессивное подчинение природы нуждам человека».

Ряд ученых придерживаются расширительной трактовки «холодной войны» и ее хронологических рамок. По мнению сторонников идеологического направления, она началась после Октября 1917 г. как противостояние между капитализмом и социализмом, а с 1945 г. вступила в новую стадию глобального противостояния двух мировых блоков. Существуют и сторонники геополитических концепций, основываются на положениях о столкновении цивилизаций, геополитическом конфликте между двумя мировыми империями — Россией и США. Таким образом, мы имеем идеологическую и геополитическую концепцию. Я так понимаю, что В. В. Согрин является сторонником геополитической концепции. Мне бы хотелось сравнить В. В. Согрина с Оливером Стоуном, который недавно выпустил многосерийный фильм по истории США[27], где он по всем пунктам критикует американскую администрацию и ее политику.

С конца XIX в. до 1945 г. проходит определенный этап, по окончании которого СССР и США становятся мировыми лидерами, каждый из которых претендует на главное место, начинается ожесточенное противостояние. Как специалист в области ВПК я хочу подчеркнуть главенствующую роль в «холодной войне» научно-технического фактора — создания ядерного оружия, развития средств его распространения и технологический прогресс. До 1945 г. обе страны не имели возможности стать глобальными державами, которые будут воздействовать на весь мир и бороться за зоны влияния, но благодаря победе во Второй мировой войне и созданию принципиально нового оружия они изменили свой статус. Говоря словами С. Хантингтона, Россия была континентальной цивилизацией, а США — океанической, но в результате прогресса техники можно видеть как «медведь выходит в океан», как Советский Союз приобретает океанический флот и «холодная война» переходит в новую плоскость. Эта область была совершенно не свойственна России и Советскому Союзу ранее, потому что теперь появилась возможность бороться за глобальное влияние в тех регионах, которые США традиционно могли считать «своими». Таким образом, именно прогресс науки и техники привел к тому, что столкновение происходит на совершенно новом уровне. Другие эпохи, сходные с «холодной войной», всегда были в истории, но эпоха 1945–1991 гг. отличалась именно появлением новых видов вооружения и способов их доставки, что являлось важнейшим сдерживающим фактором от начала новой мировой войны между странными, обладавшими ракетно-ядерным оружием.

Таким образом, я считаю, что военно-стратегические факторы играли важнейшую роль в динамике противостояния. Следует выделить направление в зарубежной и отечественной историографии, которое изучало историю создания ядерного оружия и последующей ракетно-ядерной гонки как своего рода локомотива и стержня «холодной войны»[28]. Изучение военного измерения «холодной войны» стало одним из наиболее перспективных направлений после открытия архивов начиная с 1990-х гг. (в годы «холодной войны» эта тематика была «закрытой» по соображениям секретности).

Роль ядерного фактора очевидна, и в связи с этим возникает вопрос к В. В. Согрину, почему следует ограничивать первый этап в его периодизации противостояния между СССР и США 1960 годом, а не Карибским кризисом? Некоторые исследователи заявляли, что Карибский кризис стал концом «холодной войны», что сомнительно, но с определенной точки зрения понятно, поскольку в результате этого кризиса обе стороны противостояния осознали, что глобальная война между ними невозможна, и, таким образом, первый этап «холодной войны» закончился.

Помимо ядерного фактора важно отметить прорывные достижения СССР в космосе с середины 1950-х по середину 1970-х гг. (т. н. «Космическая гонка»), которые оказали огромное воздействие на динамику противостояния двух стран. Шок от запуска «Спутника-1» также повлиял на американскую общественность. Как образно писал историк космических систем Р. Лауниус, «Советский успех со Спутником поднял <...> вопрос об американской технической „виртуозности“, и поставил под сомнение американские возможности настолько во многих сферах, что неудачи именно в этой области нанесли наибольший вред американской „персоне“». С другой стороны, «Спутник пробудил чувство гордости среди граждан Советского Союза до той степени, какой не было со времен окончания Второй мировой войны, и какой больше не было за последующую историю этой империи»[29]. Я согласна с утверждением этого автора в том, что у Советского Союза было два главных достижения в ХХ в.: Победа во Второй мировой войне и запуск первого искусственного спутника, а затем и первого человека в космос.

Рассматривая вопрос об исходе «холодной войны» с военно-технической и экономической точки зрения, я считаю, что регулярные вмешательства Советского Союза в дела «третьего мира» во многом способствовали его поражению в «холодной войне». Эти действия подорвали советскую экономику, потому что она была не в состоянии обеспечить практически безвозмездную экономическую помощь странам за их «вступление на путь социализма», в глобальном масштабе. В то же время США занимались активной продажей вооружения, обеспечивая свою промышленность заказами. Таким образом, действия в отношении «третьего мира» (не только Афганистана) имели важнейшее влияние на исход «холодной войны».

В. В. Позняков

Предшествующие докладчики обозначили основные вехи и сформулировали модели «холодной войны», поэтому я буду говорить лишь о том, с чем я не согласен.

Во-первых, когда только начиналась российско-американская программа изучения истории «холодной войны», которую, как скоро мы узнаем, финансировало Центральное Разведывательное Управление, прикрывшись одеждами фонда Фулбрайта, института Кеннана и т. д., в Москве проходил небольшой семинар, на котором присутствовали не только русские и американцы, но, к счастью, и британцы, и французы и даже немец, которого никто не приглашал, но он оказался очень кстати. На этом семинаре мы сформулировали некое общее определение понятие «холодной войны». К сожалению, я не взял с собой конспекты, с которыми я 10 лет преподавал историю этого феномена, но я помню, что в отличие от людей, утверждавших, что «холодная война» началась в XIX в. или после большевистского переворота 1917 г., мы пришли к тому, что она началась приблизительно в 1943 г. Генезис «холодной войны» относится к 1943–1945 гг., потому что именно на протяжении этих двух лет с теми событиями, которые происходят, прежде всего, в Европе, меняется перспектива соотношения сил в послевоенном мире. И. В. Сталин решил, что он обойдется и без Второго фронта, сумеет поставить под свой контроль, по крайней мере, Восточную, а может быть, и значительную часть Центральной Европы. В Соединенных Штатах все большее распространение получают взгляды о том, что СССР в перспективе будет главным противником, таким образом, создается почва для «холодной войны». То, что старый и мудрый У. Черчилль сформулирует в Фултоне станет вехой, но ни-как не началом холодной войны. Да, это была первая декларация. Кстати, термин «холодная война» придуман журналистом по имени Уильям Сеппора для выступления Б. Баруха 16 апреля 1947 г.[30]

Я считаю, что делить эпоху «холодной войны» на три стадии является упрощением, потому что там присутствует более дробное деление. Является ли Карибский ракетный кризис границей? Да, является. Напомню еще об одном кризисе, который произошел незадолго до Карибского — второй Берлинский кризис (1961). Таким образом, мы имеем период нового обострения отношений между СССР и Соединенными Штатами, а соответственно и определенный период «холодной войны». То, что первый период это, конечно, 1945–1953 гг. не вызывает сомнений. И. В. Сталин был готов к третьей мировой войне, и, естественно, он хотел ее начать в наиболее удобное для Советского Союза время. Напомню о совещании в Кремле в январе 1951 г., когда тайно собрались все партийные руководители, и Сталин заявил, что Соединенные Штаты показали в Корее свою полную неготовность, перевес сил складывается в пользу социалистических стран, но это продлится не более 3–4 лет, и СССР необходимо этим воспользоваться. Далее он призвал собеседников к материальной и психологической подготовке к неизбежному столкновению. То, что Сталин считал столкновение двух систем неизбежным, подтверждают записи, которые делал Чуев (человек без большой фантазии, поэтому ему можно доверять) на протяжении 20 лет.

Для периодизации можно предложить еще несколько моделей — это дело вкуса, однако, определенные периоды выделить придется. Что касается рокового вопроса о том, кто же победил в «холодной войне», то он представляется праздным. Можно считать, что это была ничья, но если в результате этой ничьи разваливается огромная мировая империя, то такое определение мне кажется странным. То, что это было экономическим поражением коммунистической модели, сомнений не вызывает. Данная модель показала свою полную бесперспективность.

То, что это стало идеологическим разгромом советской системы также бесспорно. Сколько на сегодняшний день осталось «коммунистических заповедников»? Один? Северная Корея. КНР давно перестала им быть. Когда мы говорим о Китае, то нам следует помнить, что наилучший подход для Китая это «сидя на вершине горы, наблюдать за схваткой двух тигров». Данная пословица составляет важную часть китайского менталитета и является основополагающей частью китайской внешней политики на протяжении последних трех тысяч лет. Некоторые советские деятели обольстились в 1949 г. после победы в Китая коммунистических сил, однако И. В. Сталин не был склонен обольщаться. Если внимательно проанализировать политику Сталина в отношении Китая, то мы придем к выводу, что для и него и для Советского Союза идеальным выходом была перманентная гражданская война на территории Китая. Именно поэтому СССР поддержал Чан Кайши в период 1937–1941 гг., а затем не слишком помогал китайским коммунистам.

Последнее, что я хотел бы добавить, что в перспективе исследователям придется заняться не только изучением двусторонних отношений или внешней политики, но менталитета руководства обеих сторон, что представляется малоизученной сферой, а также общественным мнением и его влиянием на взаимовосприятие и формирование внешней политики страны. Потому что даже в коммунистическом государстве общественное мнение свою роль играло. Доказательством могут служить многочисленные рапорты служб безопасности о состоянии умов населения, причем не населения в целом, а определенных профессиональных, региональных, этнорелигиозных групп и т. д.

А. Ю. Петров

При рассмотрении вопросов, связанных с развитием российско-американских отношений в ХХ в. важно уделять внимание историко-географическому фактору. В данном отношении для меня представляет интерес северная часть Тихого океана, где исторически Российская империя, затем Советский Союз, а ныне Россия имели и имеют общую границу с США.

Ее формирование проходило постепенно. Можно выделить ряд этапов. Первый — формирование границы без ее юридического оформления. Хронологически этот этап можно определить так: вторая половина XVIII в. до 1824–1825 гг. Второй этап — оформление общей границы от времени заключения первых соглашений России и США и до продажи Аляски. Третий этап связан с формированием Аляски сначала как американской «территории» в 1867 г., а затем как штата в 1959 гг. Четвертый этап — 1959–1991 гг., когда происходило закрепление государственных институтов власти, характерных для США. И, наконец, пятый этап — от 1991 г. до настоящего времени. Завершение третьего и четвертый этапов вписываются в общий контекст политического противостояния СССР и США в годы «холодной войны», а ее завершение практически совпадает с завершением формирования границы на севере Тихого океана.

Есть мнение, что к истории российско-американских отношений в XIX в. можно применить термин «холодная война», особенно когда речь идет о противоречиях при урегулировании территориальных споров. Вряд ли можно с этим согласиться. Думается, что имевшие место противоречия в XIX в. носили локальный характер и не были пропитаны идеологией. Именно она становится доминантой после 1917 г. Вплоть до начала 1940-х гг. речь шла скорее о соперничестве, которое переросло в сотрудничество в ходе Второй мировой войны, что было связано с воздушной трассой между городами Сибири и Дальнего Востока в СССР и Монтаной и Аляской в США. Называлась эта трасса Аляска—Сибирь или «Алсиб». Она была проложена к 1942 г. в рекордно короткие сроки. По ней, по договору о ленд-лизе, в Советский Союз поставлялись самолеты, амуниция, обмундирование, продовольствие, осуществлялась доставка дипломатической корреспонденции и передвигались официальные лица двух стран.

В развитии дискуссии, развернувшейся на заседании нашего «круглого стола», можно отметить, что для Тихоокеанского севера были характерны периоды, в целом сходные с этапами истории российско/советско-американских отношений. Но имелась и своя специфика, которую необходимо учитывать при разработке проблемы периодизации этих отношений. Эта специфика заключалась в следующем.

1. Наличие общей границы, формировавшейся практически на всем протяжении истории российско-американских отношений.

2. Существование тесных исторических, культурных и социально-антропологических связей Дальнего Востока СССР/России с югом Аляски. Например, язык юпик — это родной язык для жителей некоторых районов как российского Дальнего Востока, так и Аляски. Общая история, сравнимая по значимости с колониальным периодом на восточном побережье США. Сформировавшееся под воздействием Русской Православной Церкви наследие России на севере Тихого океана.

3. Налаженные в ходе Второй мировой войны экономические связи между СССР и США.

4. Стремление развить и укрепить сферы влияния в Азиатско-Тихоокеанском регионе, особенно в странах, имевших исторически тесные отношения с Россией, а затем и с Советским Союзом. В первую очередь речь идет о Китае и Японии.

5. Слабая защищенность приграничных территорий при значительном потенциале экономического развития.

Может быть предложена следующая периодизация «холодной войны» для данного региона. Первый период — 1945–1951 гг. характеризуется «похолоданием», но оно шло медленнее, чем в целом в советско-американских отношениях. Второй период — пик противостояния, который приходится на 1951–1958 гг. Именно тогда федеральным правительством Соединенных Штатов предпринимаются беспрецедентные шаги, направленные на укрепление и развитие на Аляске институтов власти и традиционной культуры аборигенов. Представляется, что завершение процесса принятия Аляски в качестве штата в состав Соединенных Штатов было связано со стремлением США усилить свои позиции на Тихом океане и юридически закрепить за собой Аляску и прилегающие Алеутские острова. Коммуникации между СССР и США через Дальний Восток были практически прекращены. Третий период — 1959–1990 гг. Постепенно началось «потепление» советско-американских отношений. Характерно, что в это время развиваются культурные связи, а также контакты в области рыболовства и добычи природных ископаемых.

«Холодная война» на Тихоокеанском севере завершается Соглашением между СССР и США о линии разграничения морских пространств (USA/USSR Maritime Boundary Agreement), известное еще под названием «Соглашение Шеварднадзе—Бейкера». Его подписали министр иностранных дел СССР Э. Шеварднадзе и государственный секретарь США Дж. Бейкер. По его условиям разграничивались шельф и территориальные воды в районе Берингова пролива, а также завершалась демаркация, которой при заключении в 1867 г. российско-американского договора о продаже Аляски не уделялось достаточного внимания. Таким образом, с одной стороны, эта договоренность подвела итог «холодной войне» на Тихоокеанском севере, а с другой — породила и вызывает до сих пор определенные вопросы, непонимание и дискуссии. Несмотря на завершение «холодной войны» в 1991 г., мы можем наблюдать некоторые тенденции, затрагивающие не идеологическую, а экономическую сферу, характерные для понимания как «холодной войны» в целом, так и ее особенностей в данном регионе.

Ныне штат Аляска и субарактические и арктические регионы для США и России имеют геополитический и геоэкономический приоритет. Их важность для правительства Соединенных Штатов определяется наличием там колоссальных природных богатств, часть которых сейчас активно используются, но гораздо большая их часть еще не освоена и ждет своего часа.

Достаточно сказать, что Аляска обладает огромными запасами полезных ископаемых, занимает второе место в США по объемам добычи золота. Там же добывается 8% серебра и 33% цинка, 20% нефти. Существует мнение, что вскоре этот штат выйдет на первое место в нефтедобыче в стране и это станет мощнейшим геополитическим инструментом, находящимся в руках США.

Думается, что Тихоокеанский север представляет сегодня наибольший интерес как для России, так и для Соединенных Штатов. Именно здесь имеются условия для возможного развития сотрудничества, прежде всего в экономической сфере, а также широкое поле для изучения совместной с США истории.

А. А. Исэров

Несколько вопросов возникает после доклада В. В. Согрина. Первый из них связан с рассмотрением динамики соперничества, которая в докладе рассматривается, в первую очередь, под углом зрения политического противостояния в Европе, Азии, Африке и Латинской Америке. Фоном также говорится об экономическом соперничестве. Я считаю, что в докладе эти две составляющие в недостаточной степени соединены. Возьмем вопрос о перенапряжении сил, когда в борьбе за «душу мира»[31] при Н. С. Хрущеве СССР увлекся строительством сверхдержавы, что сегодня много обсуждали. Сталин четко понимал место Советского Союза как державы региональной, думал о пространстве от Европы через Иран и до Китая, т. е. о соседних регионах. В определенный момент СССР увлекся соперничеством в самых далеких уголках мира. В какой степени необходимо было идти на соперничество в Африке, Латинской Америке и на далеких от СССР районах Азиатского континента? Однако, учитывая всемирную природу советского проекта, можно ли было этого избежать? Это представляется важным новым сюжетом истории «холодной войны». Очевидно, что, казалось бы, незначительные игроки на международной арене обретали значимость: Куба, Югославия и т. д. И Советский Союз, и Соединенные Штаты вовлекались в местные конфликты молодыми государствами деколонизирующегося мира. Здесь встает вопрос «цены» сверхдержавы: в какой степени действительно советская вовлеченность в глобальную политику (морская программа, программа экономической помощи) стала невыносимым грузом для Советского Союза? Не стоит забывать, что СССР прошел через Вторую мировую войну, поэтому перед страной стояла задача восстановления городов и деревень, — но также и то, что советская экономическая модель в итоге не выдержала соперничества с капитализмом.

Следующий вопрос связан с датой окончания «холодной войны». Сегодня уже вспоминали Джека Мэтлока, поэтому, если мы поставим точку в 1989 г., то тогда «холодная война» закончилась «победой всего человечества» или, по крайней мере, некой «ничьей». Лично для Мэтлока, который не хочет выглядеть ненавистником России, но хочет быть примирителем, это представляется важным. Здесь же встают вопросы, поднятые нашим предыдущим «круглым столом» о возможности построения общего экономического, а то и военного пространства от Рейкьявика, Дублина и Лиссабона до Владивостока и Хабаровска.

Под-вопрос в сюжете об окончании «холодной войны» связан с афганским рубежом, проведенным в докладе В. В. Согрина. Я считаю, что мы видим в Афганистане роковую черту, но из сегодняшнего дня, зная, чем все кончилось. США вторгались в Афганистан и в Ирак одновременно, и пока последствия для них были не самыми тяжелыми, в отличие от видимых сегодня страшных последствий для исламского и арабского (исламского и христианского) мира. Вспоминают о возникшем в Афганистане противостоянии советского мира миру ислама — противостоянии, которое спецслужбы США стремились использовать.

Здесь встает вопрос о внутриэкономической составляющей, о которой сегодня много говорят, вспоминая последовавшее в середине 1980-х гг. падение цен на нефть (особенно острым стал 1986 г. — как раз год начала перестройки). В изучении же внутренней политики важно понять, каким образом М. С. Горбачев потерял в своих реформах власть. Итак, возможна ли была ситуация, в которой экономические и политические реформы Горбачева не пришли бы в противоречие с существованием единого советского государства? Например, Китай сохранил единство и в этом «провальном» году показывает экономический рост в 7%. Однако следует учитывать, что СССР и КНР в 1989 г. — по-разному устроенные общества, экономически и структурно. Если возможно было по-иному проводить эти реформы, чтобы они не закончились распадом государства, то, вероятно, и Афганистан не стал бы восприниматься как некое роковое решение, после которого сохранить Союз стало невозможно.

В. В. Согрин

Андрей Александрович, любопытно, что сегодня в нашем общественном сознании, особенно в том, которое предлагается СМИ, Афганистан воспринимается не просто как героическая страница, но как героическая эпопея Советской власти, а виновником выставляется М. С. Горбачев; что если бы не он, то Афганистан золотом вошел бы в нашу историю.

А. А. Исэров

Может быть, это и была героическая эпопея, и мы смогли многого там добиться. Но при этом для страны это оказалось провалом — бессмысленная эпопея. Так тоже бывает.

К. В. Миньяр-Белоручев

До сих пор открытым остается вопрос, касающийся хронологических рамок «холодной войны». Как показала дискуссия, ответ на данный вопрос вовсе не столь очевиден как может показаться на первый взгляд. Прозвучали подходы, согласно которым начало «холодной войны» можно датировать 1945, 1943 и даже 1917 годом. Отнесение начала «холодной войны» к 1917 г. делает ее синонимичной внешней политике советского государства (вначале Советской России, а затем СССР) и, по сути, нивелирует те изменения, которые произошли как в международных отношениях в целом, так и в статусе нашей страны в результате Второй мировой войны. Ключевое различие заключается в том, что в послевоенный период противостояние СССР и США, советского и американского блоков, социалистического и капиталистического миров определяли сущность и направленность международных отношений, выступая в качестве центральной оси, вокруг которой строилась вся международная система. В то же время на протяжении двух межвоенных десятилетий «противостояние между капитализмом и социализмом» занимало ограниченное место в международной повестке дня в первую очередь в силу гораздо более скромных возможностей Советского Союза.

Не меньше вопросов вызывает предложение датировать начало «холодной войны» 1943 г. Несмотря на все противоречия между СССР и западными союзниками, до завершения Второй мировой войны наличие общего врага оставалось фактором, сплачивающим участников антигитлеровской коалиции. Ростки будущей конфронтации можно найти не только в 1943 г., но и ранее, что, разумеется, не удивительно — антигитлеровская коалиция была «браком» не «по любви», а «по расчету». Окончание «расчета» датируется периодом между маем и сентябрем 1945 г. и связано с тремя событиями — капитуляцией гитлеровской Германии, испытанием и последующим применением Соединенными Штатами против Японии атомного оружия, капитуляцией Японии — что привело к смене парадигмы взаимоотношений между вчерашними союзниками. Уже в мае 1945 г. по поручению Уинстона Черчилля прорабатываются планы ведения войны против СССР (с привлечением перевооруженных немецких дивизий)[32], а уже осенью 1945 г. американским военным руководством были определены первоочередные цели для атомной бомбардировки на территории СССР. Разработка военных планов, по счастью, не означает, что они непременно будут реализованы, однако факт их наличия наглядно демонстрирует отношение лидеров США и Великобритании к нашей стране.

Начало «холодной войны» — это некий процесс, а не одномоментный акт (в отличие от начала традиционной «горячей» войны), поэтому определение точной даты будет всегда носить элемент условности. На мой взгляд (не претендующий на оригинальность), хронологическими рамками данного процесса являются с одной стороны сентябрь 1945 г. (завершение Второй мировой войны и работа над определением первоочередных целей для атомной бомбардировки на советской территории), а другой — март 1947 г. (12 марта — объявление доктрины Трумэна). Наиболее ярким одномоментным действием, которое вполне можно рассматривать в качестве неформального объявления «холодной войны», является фултонская речь Черчилля (5 марта 1946 г.). Значимость выступления экс-премьер министра Великобритании (на тот момент являвшегося «всего лишь» лидером оппозиционной Консервативной партии) заключалось в том, что в отличие от предшествовавших ей кулуарных действий (к которым можно отнести как разработку всех военных планов, так и «длинную телеграмму» Джорджа Кеннана, в которой излагались основополагающие принципы взаимоотношений западных стран с СССР в рамках «холодной войны») оно принадлежало к сфере публичной политики. Аналогичным образом через «рамочный» подход можно представить и окончание «холодной войны» (в отличие от традиционной войны, не завершившейся ни перемирием, ни каким-либо договором или соглашением).

В качестве нижнего рубежа хронологических рамок, венчающих «холодную войну», выступает июль 1989 г. (7 июля — заявление М. С. Горбачева на совещании глав государств и правительств ОВД в Бухаресте о праве всех социалистических стран на собственный путь развития, означавшее отказ от так называемой «доктрины Брежнева», что открыло дорогу переходу власти в странах Восточной Европы к демократической оппозиции и распаду ОВД и СЭВ), в качестве верхней — декабрь 1991 г. (8 декабря — подписание Беловежских соглашений, поставивших формальную точку в существовании СССР). Наиболее ярким событием, лучше других подходящих для использования в качестве символа завершения «холодной войны» и демонтажа биполярной системы, является падение Берлинской стены (9 ноября 1989 г.) — «железный занавес», о котором четырьмя десятилетиями ранее говорил Черчилль, перестал существовать. На мой взгляд, конец 1989 г. является более подходящим рубежом. Действительно, СССР продолжал существовать еще на протяжении года, формально сохраняя статус одной из двух мировых сверхдержав, однако советское руководство отказалось от курса на конфронтацию, Советский Союз более не оспаривал у США глобальное лидерство, в 1989 г. наша страна потеряла своих союзников (которых, правда, уже давно приходилось удерживать преимущественно силовыми методами), и полным ходом шел демонтаж советского блока (как в военно-политической сфере — ОВД, так и в экономической — СЭВ).

Указанные хронологические рамки позволяют встроить «холодную войну» в контекст двусторонних отношений между СССР и США в соответствии с периодизацией российско-американских отношений, предложенной на конференции, посвященной 200-летию установления дипломатических отношений между Россией и США (Москва, РГГУ, 2007 г.). Согласно данной периодизации на 1945–1989 гг. приходится второй период отношений между нашими странами (основное содержание данного периода — глобальное противостояние эпохи «холодной войны») обрамленный двумя узловыми точками («точками поворота», в которые происходила смена моделей межгосударственного взаимоотношения; при этом характер взаимодействия в узловых точках отличался от отношений как в предшествующий, так и в последующий периоды): 1941–1945 гг. (время союзнических отношений между СССР и США во Второй мировой войне) и 1989–1991 гг. (время между распадом социалистического лагеря и распадом СССР)[33].

Отдельно стоит остановиться на вопросе выявления победителей и проигравших в «холодной войне». К сожалению, не могу согласиться с теми из коллег, кто настаивает на том, что «холодную войну» Советский Союз не проиграл и что противостояние закончилось вничью. Советский Союз потерпел поражение в первую очередь в сфере экономики, не будучи в состоянии вынести бремя «холодной войны», бремя притязаний на глобальное лидерство в контексте системного противостояния с США. Однако этот тезис лишний раз подтверждает системный характер противостояния «холодной войны», когда не было достаточно быть лучше (или, по крайней мере, не хуже) в отдельных компонентах. «Проседание» в одном из компонентов — в рассматриваемом случае в экономике — вело к невозможности нести бремя общесистемного соперничества.

В данном контексте необходимо отметить еще один нюанс — поражение в сфере экономики вовсе не означает, что советская экономическая модель была неэффективной. Во-первых, речь идет о том, что советская экономика оказалась не неэффективной в абсолютных показателях, а менее эффективной по сравнению с экономикой американской и шире — западной. Советская экономика оказалась не в состоянии выдержать бремя «холодной войны» с огромной долей непроизводительных расходов, включая гонку вооружений и помощь странам «третьего мира», заявлявшим о своей просоветской ориентации (или о возможности такой ориентации), отвлекавших средства от поступательного развития и нового этапа модернизации. Во-вторых, необходимо иметь в виду, что если в военно-политической сфере Советском Союзу противостояли в первую очередь США (потенциал союзников с обеих сторон не играл какой-либо существенной роли), то в сфере экономки игнорирование потенциала членов американского лагеря (страны Западной Европы, Япония, Канада) является большой ошибкой, в то время как в экономической сфере страны советского блока в связи с особенностями экономического взаимодействия в рамках социалистического лагеря выступали преимущественно в роли реципиентов. Наконец, в-третьих, Соединенные Штаты на протяжении длительного времени проводили целенаправленную политику по «экономическому удушению» нашей страны, активно привлекая для этих целей своих союзников по всему миру и используя их потенциал. Фактически речь шла о необъявленной и не всегда различимой, но оттого не менее реальной экономической войне, являвшейся одним из элементов «холодной войны». Курс на активное использование экономических рычагов давления на Советский Союз и наших союзников был взят еще в начальный период «холодной войны» администрациями Гарри Трумэна и Дуайта Эйзенхауэра[34], а в начале 1980-х гг. эта политика была заново активирована администрацией Рональда Рейгана[35].

(Подготовлено к публикации Л. М. Троицкой и С. А. Елисеевым)