Национальный дискурс в политической истории Канады XIX века¹

И. М. Нохрин

Нохрин Иван Михайлович — кандидат исторических наук, доцент. Челябинский государственный университет.

Национализм в современных политических и социальных науках по-прежнему остаётся одним из самых неоднозначных объектов исследования. Еще некоторое время назад казалось, что методологические споры второй половины XX в., наконец, завершились консенсусом на основе конструктивистского подхода. Согласно возобладавшей точке зрения, примордиалистские и историцистские теории лишились научного статуса, а сам предмет спора со всей определенностью был отнесен к числу создаваемых элитами политических идеологий эпохи модерна. В России о завершенности парадигмы свидетельствовал выход целого ряда концептуально близких учебных пособий, написанных В. В. Коротеевой[2], В. С. Малахова[3], Т. Ю. Сидориной и Т. Л. Полянникова[4] и других.

Однако определение национализма как политической идеологии поставило перед исследователями новую задачу — объяснить, почему он оказался настолько популярен и влиятелен, так беспрецедентно востребован широкими массами населения, как ни одна другая идеология. Откуда брались те иррациональные чувства, связывавшие людей с территорией их проживания, общностью сограждан, родиной, которые многократно превосходили для них по значимости идеалы либерализма, консерватизма, социализма[5]. Выражаясь словами Б. Андерсона, почему смерть за Родину приобрела такое моральное величие, с которым не могла сравниться смерть за профсоюз или Лейбористскую партию[6]. Значимость нации для индивидов, очевидно, выходила за рамки обычной лояльности другим воображаемым сообществам.

В попытке решить проблему ученые были вынуждены признать, что национализм — это нечто большее, чем идеология. Это не просто ценности и убеждения, лежащие в основе групповых социально-политических представлений[7]. Национализм всё чаще стал трактоваться как дискурс — система социальной классификации, которая закладывает основы власти, легитимности и социальной иерархии с помощью задаваемых ею смысловых категорий[8]. Центральной из таковых была и остается нация — универсальная единица для проведения границ и разделения социальных ролей между сообществами людей.

С точки зрения дискурсивного подхода, национальная принадлежность не столько объединяет индивидов в воображаемые сообщества (хотя и это немаловажно), сколько дифференцирует их. Это достигается при помощи этнических маркеров, или диакритиков, — элементов культуры, отбираемых (иногда достаточно произвольно) самими членами группы для подчеркивания своих отличий от окружающих (например, одежда, язык, стиль жизни)[9]. После того, как границы между «своими» и «чужими» определены, первые ставятся в сильную социальную позицию, что и является конечным этапом оформления доктрины национализма.

Как верно заметил еще в 1986 г. Парта Чаттерджи, национальная принадлежность разделяла «своих» и «чужих» как носителей «истинного» знания и «ложного», позитивных и негативных качеств, правильного и девиантного поведения[10]. В итоге, для «своих» отводилось более высокое место в социальной иерархии, облегчался доступ к разного рода благам, допускался ряд исключений и привилегий. Но главное — за ними закреплялось право устанавливать социальные нормы, в которых фиксировалось всё вышеперечисленное. И «чужим» оставалось только подчиняться им.

Принципиальное отличие идеологии от дискурса в данном случае заключалось в том, что первая могла предполагать наличие альтернативных ценностей и убеждений и даже оставлять им право на существование. Но дискурс — это не только разрешение думать и рассуждать одним способом, но также и запрет делать это любыми другими способами[11]. В его воплощении идеология претендовала на статус единственно возможной социальной практики и предлагала универсальную модель общественного устройства.

Поскольку разные национальные дискурсы ставили в «сильную позицию» разные социальные группы и на этой почве нередко вступали в конфликт, актуальность национализма постоянно подкреплялась остротой вызванных им же противоречий. Разделяя мир на «своих» и «чужих» по принципу национальной принадлежности, он стал для широких масс населения частью политики, картины мира, повседневной действительности, самоидентификации, а также непрекращающегося соревнования за право находиться во главе иерархии. Не удивительно поэтому, что постулируемые различия между нациями стали выглядеть естественными, фундаментальными и неотъемлемыми. А сами национальные противоречия воспринимались как борьба всего «своего» за выживание и процветание.

Определение национализма как дискурса открывает широкие возможности для использования дискурс-анализа в его изучении. В обобщающей работе, посвященной этому методу, Л. Филлипс и М. В. Йоргенсен постулируют четыре принципа, которые выглядят совершенно справедливыми и в отношении национализма: критический подход к само собой разумеющемуся знанию, учет его исторической и культурной обусловленности, наличие связи между знанием и социальными процессами, а также знанием и социальным поведением[12].

Л. Филлипс и М. В. Йоргенсен предлагают в качестве инструментария теорию борьбы дискурсов Э. Лакло и Ш. Муфф. В центре этой концепции находится идея конкуренции пересекающихся дискурсов за возможность устанавливать смысловые категории. Авторы призывают исследователей сконцентрироваться на значениях ключевых понятий дискурсов, борьбе вокруг них, действиях социальных акторов по наделению значением отдельных категорий, чтобы понять, каким образом была создана социальная реальность вокруг нас. Целью дискурс-анализа, таким образом, становится деконструкция само собой разумеющегося знания — он показывает, что «данная организация мира — результат политических процессов, имеющих социальные последствия»[13].

Особенно интересен в качестве материала для дискурс-анализа опыт Британской Северной Америки XIX в. — современной Канады, — где долгое время конкурировали и сегодня продолжают сосуществовать два варианта национального дискурса: англоканадский и франкоканадский. Центральным понятием, вокруг которого велась борьба на протяжении XIX в., была категория «канадец», неодинаково понимавшаяся носителями разных дискурсов.

Само слово «канадец» (canadien) возникло еще в XVII в., однако широкое распространение и социально-политическое наполнение оно получило в первые годы XIX в. по мере закрепления эффекта от конституционной реформы 1791 г. Главным ее результатом стало разделение провинции Квебек на две части — Верхнюю и Нижнюю Канаду, — каждая из которых задумывалась в качестве «вотчины», соответственно, англо- и франкоязычных жителей. Еще одним новшеством явилось введение выборных ассамблей в качестве низового уровня законодательной власти каждой из провинций Британской Северной Америки. Учреждение этих локальных аналогов парламента должно было усилить запланированный эффект — предоставить местным элитам некоторую степень автономии и снизить, тем самым, их уровень недовольства новой метрополией.

Расчет, в целом, удался. Традиционные элиты Нижней Канады — землевладельческая аристократия и католическое духовенство — получили контроль над ассамблеей и советами при губернаторе и через них смогли сохранить привычное законодательство времен французского правления, свой привилегированный статус и благосостояние. И поскольку для сеньоров и кюре Великобритания теперь стала гарантом процветания, как когда-то была Франция, они с готовностью оказывали поддержку губернатору и его администрации. Современники иронично называли «дворцовой кликой» (Château Clique) неформальное сообщество англо- и франкоязычных землевладельцев, занимавших ключевые позиции в управлении провинцией[14].

В Верхней Канаде контроль над легислатурой и советами при губернаторе быстро перешел в руки состоятельных коммерсантов из метрополии. Для них участие в политике являлось ничем иным, как формой ведения бизнеса, когда непосредственная вовлеченность в законотворчество позволяла добиваться лучших условий торговли пушниной или зерном. Преуспевшие благодаря использованию административных должностей в личных целях, эти люди занимались, в основном, распределением бюджета и назначением ответственных лиц. Конфликты между ними и британской колониальной администрацией возникали редко и лишь в тех случаях, когда кто-либо оказывался обделенным желаемой должностью или жалованием. Этот небольшой круг влиятельных коммерсантов также имел неофициальное название среди современников: «семейный сговор» (Family Compact)[15].

При всех очевидных различиях между политическими элитами Нижней и Верхней Канады их объединяла заинтересованность в сохранении социально-политического status quo в колонии. Однако напряженная внешнеполитическая ситуация в годы англо-французских войн конца XVIII — начала XIX вв., а также конфликта с США 1812–1815 гг. грозила нарушить устоявшийся порядок. И поскольку британских регулярных сил в Канаде было явно недостаточно для защиты колонии, сеньоры и коммерсанты пытались мобилизовать на активные действия широкие массы населения. Они обращались к соотечественникам с пылкими верноподданническими речами, организовывали отряды ополчения и агитировали крестьян к службе в них. В 1793 г. епископ Квебека Ж. Юбер разослал среди кюре чрезвычайно знаковый циркуляр, в котором объявлял «полностью прерванными все связи, когда-либо существовавшие с Францией», и провозглашал, что верность и преданность канадцев отныне принадлежит британскому королю[16].

Однако подавляющее большинство населения Канады по-прежнему оставалось исключенным из политической жизни. Это объяснялось как наличием довольно высокого имущественного ценза для участия в выборах, так и устоявшейся со времен французского господства традицией, когда политика и управление колонией являлись привилегией высших классов. Отсутствие развитой системы коммуникаций, низкий уровень грамотности, жесткая социальная иерархия и связанная с ней система сословных обязанностей — всё это крайне ограничивало круг интересов франкоязычных крестьян географически, местностью их проживания, повседневными заботами и бытовыми проблемами[17]. Свое представление о событиях общеканадского или мирового масштаба они черпали из слухов и спорадических контактов с сеньорами, духовенством и гостями их городов.

Как показал опыт Войны за независимость 1775–1783 гг., англо-французской 1793–1802 гг. и англо-американской войны 1812–1815 гг., жители сельских районов Канады с безразличием относились к происходившей вокруг них борьбе за американский континент и не ассоциировали себя ни с одной из сторон, будь то Франция, Великобритания или США. Их симпатии были весьма переменчивы и легко склонялись к тому, кто лучше умел наладить контакт в ходе непосредственного общения или агитации, а также обещал меньшие налоги и повинности и, в целом, более привлекательные условия жизни[18]. Наоборот, чересчур настойчивые требования властей вступить в ополчение или выплачивать экстраординарные сборы могли спровоцировать стихийные выступления крестьян, которые, тем не менее, быстро прекращались, как только власти отменяли непопулярный закон или смягчали свою политику.

Британские губернаторы неоднократно отмечали, что в критической ситуации колониальной администрации не приходилось рассчитывать на поддержку франкоязычного крестьянства, однако и угрозы для нее абитаны (как их по-прежнему продолжали называть на французский манер) тоже не представляли. Даже если французским или американским агентам и удавалось увлечь их красивыми речами, никаких реальных действий, подрывавших британское влияние, сельские жители не собирались предпринимать[19]. Иными словами, они не имели достаточно выраженных политических предпочтений, в том числе и этнического характера, чтобы руководствоваться ими.

Однако в городах — Квебеке, Монреале и Труа-Ривьере — и их окрестностях ситуация обстояла иначе. Поскольку после британского завоевания Канады традиционным франкоязычным элитам пришлось вступить в борьбу свои права и привилегии с выходцами из новой метрополии, общественно-политическая жизнь там протекала весьма насыщенно. Нормой стали уличные митинги, дискуссии в прессе и разного рода петиции. С введением выборной ассамблеи борьба за власть еще больше обострилась, поскольку к ней смогла подключиться франкоязычная интеллигенция, прежде не имевшая доступа к политике в силу незнатного происхождения и отсутствия необходимых связей.

Не имея достаточно средств для подкупа избирателей или власти для давления на них, эти новые политические игроки обладали важным преимуществом. По роду профессиональной деятельности они являлись, в основном, мелкими и средними предпринимателями, нотариусами, адвокатами или даже зажиточными крестьянами, т. е., в целом, их доход и социальное положение не зависели напрямую от добрых отношений с британской администрацией. Это позволяло им зарабатывать известность и популярность на жесткой и бескомпромиссной критике колониальных чиновников, не всегда справедливой, но неизменно получавшей широкий отклик среди избирателей, особенно в годы войн и экономических неурядиц.

Дополнительную остроту выступлениям политиков «канадской партии», как стали в начале XIX в. называть радикальных популистов подобного рода, придавало проведение границ между «своими» избирателями и «чужим» правительством по признаку места рождения, языковой и религиозной принадлежности. К числу первых они относили всех «канадцев», «коренных» франкоговорящих жителей Канады католического вероисповедания, т. е. тех, чьи предки жили в колонии до британского завоевания, являлись как бы ее основателями и создателями[20]. У «канадцев», как было принято говорить, не осталось другой родины, кроме Канады. «Мы теперь одни в этом мире», — констатировал первый лидер Канадской партии Д.-Б. Вижер. — Географическая удаленность сделала нас отличными от французов… Особенности нашей земли, способов ведения хозяйства превратили нас в людей совсем другого сорта <...> и за исключением языка в нас не осталось ничего французского»[21].

Конечно, в этом утверждении содержалось некоторое лукавство: этнических маркеров для определения «канадских» черт из французской культуры было взято гораздо больше — это и язык, и католическая религия, и гражданское законодательство, по-прежнему применявшееся в Нижней Канаде, и особенности социальной организации и повседневной жизни. Хотя стремление при всем том являться отельным политическим сообществом свидетельствовало о зарождении национальной идеологии. Но, что важнее, было предельно ясно, кто «канадцем» не является — это «англичане», выходцы с британских островов и, по большому счету, все подданные империи, кто не был «канадцем». Они считались иностранцами, «не местными», имеющими родину по другую сторону океана, независимо от того, сколько лет прожили в Канаде[22]. Интересно, что в число «англичан» попадали и франкоязычные чиновники колониальной администрации французского и швейцарского происхождения, и ирландские католики. Они тоже были «не местными», а потому не считались «канадцами».

Риторика «канадской партии» оказалась благоприятно воспринята широкими массами населения. И не только потому, что она вернула в общественно-политическую жизнь колонии старую и до конца не забытую тему англо-французской борьбы на континенте. Важнее было то, что политикам «канадской партии» очень легко удалось создать на основе имеющейся социальной иерархии новый дискурс — систему классификации «своих» и «чужих» при помощи новых этнически окрашенных смысловых категорий «канадцы» и «англичане».

Нетрудно заметить, что понятие «канадцы» содержало в себе не только культурные компоненты (французский язык, католичество, местные традиции), но и соответствовало конкретным социальным группам: низшим и средним слоям городского и сельского населения. А в категорию «англичане» входили чиновники колониальной администрации и состоятельные коммерсанты, очевидно относившиеся к колониальной элите. Таким образом, популисты окрасили в этнические тона уже имевшиеся противоречия между господствующими классами и социальными низами и политизировали этничность и социальную стратификацию.

Для широких масс населения новый дискурс оказался весьма привлекателен. С одной стороны, этничность теперь помогала «канадцам» политически организовываться и мобилизовываться на борьбу за «наш язык, наши законы и наши традиции» в ситуациях ущемления «чужими» властями их интересов[23]. С другой стороны, в лице «канадской партии» они обрели своих политических представителей, что было особенно важно, учитывая неизменную солидарность сеньоров и кюре с британскими губернаторами. К тому же, самоидентификация в качестве «канадцев» позволяла четко отделить себя от французов и избегать, таким образом, расхожих обвинений в нелояльности.

Что же касается самих политиков «канадской партии», то они открыли неиссякаемый источник популярности. Объявляя себя выразителями народной воли, защитниками всего «канадского», обличая социальную несправедливость, критикуя власти, близких к ним сеньоров, священников и коммерсантов, они заняли пустовавшее место официальной оппозиции с простой и актуальной идеологией. Новый политический дискурс был прост, давал популярность и ни к чему не обязывал, ведь не в полномочиях ассамблеи находился вопрос о выходе провинции из состава Британской империи. Каждая новая избирательная кампания отмечалась увеличением числа франкоязычных депутатов невысокого социального происхождения, чья политическая платформа не шла дальше популизма и ксенофобии. Несмотря на презрительное отношение к ним британских чиновников, местных землевладельцев и духовенства, средние и низшие социальные слои с готовностью поддерживали их радикальные ксенофобские выпады, в том числе и против колониальных властей, и обеспечивали радикалам депутатские мандаты.

Британские власти раздражала как сама необходимость иметь дело с «мелкими клерками, лавочниками и лапотными крестьянами», так и новый конфликтный политический дискурс, активно ими распространяемый. Губернаторы и их приближенные небезосновательно подозревали «канадскую партию» в популизме и заострении социальных противоречий в угоду собственной популярности. Особенно острую неприязнь к «этим якобинцам» испытывал генерал-губернатор Дж. Креиг (1807–1811 гг.). Он считал их безродными выскочками, потенциальными революционерами и агентами влияния наполеоновской Франции, что, конечно, являлось чересчур предвзятой позицией[24]. В 1810 г. Дж. Креиг даже заключил некоторых депутатов «канадской партии» в тюрьму по подозрению в измене, закрыл издававшуюся ими газету и конфисковал печатное оборудование. В ходе судебных разбирательств доказательств вины выявлено не было, и губернатору пришлось выпустить политиков из-под стражи[25]. В итоге, депутаты не только не изменили своей позиции, но вернулись к прежней деятельности в образе мучеников и борцов за все «канадское» против английской «тирании». Это прибавило популярности им самим и их идеям.

Преемники Дж. Креига — генерал-губернаторы Дж. Превост (1811–1815 гг.) и Дж. Шербрук (1816–1818 гг.) относились к «канадской партии» более хладнокровно, как к одной из политических сил в Канаде, с которой приходится иметь дело и необходимо как-то договариваться. Они устанавливали тесные связи с ее лидерами Ж. Папино и Ж.-А. Панэ и посредством щедрой раздачи должностей и жалований добивались их полной лояльности. Что касается, например, Ж. Папино, то при Дж. Превосте он получил пост спикера колониальной ассамблеи, а при Дж. Шебруке увеличил свой ежегодный доход до огромной по колониальным меркам суммы — 1000 фунтов в год[26]. Закономерно, что в годы правления этих губернаторов конфликты между «канадской партией» и британской колониальной администрацией почти полностью прекратились.

Однако следующий генерал-губернатор Канады Дж. Рамсей, граф Далхаузи (1820–1828 гг.) не был столь прагматично настроен. Будучи шотландцем по происхождению, он не понаслышке знал, что такое дискриминация по религиозной или культурной принадлежности, и не испытывал предубеждений к франкоканадцам. Наоборот, он находил много общего между земледельцами Квебека и шотландскими крестьянами, а также между местными сеньорами и лэрдами у себя на родине. Но при этом Дж. Рамсей имел непреодолимую антипатию к ассамблее и заседавшим в ней депутатам. Как и Дж. Креига, его раздражала необходимость иметь дело с «адвокатами и лавочниками», особенно когда речь заходила о бюджете и расходах на содержание королевских чиновников. Любую критику с трибуны ассамблеи губернатор воспринимал как наступление на данные ему королем полномочия и личный вызов. Не удивительно, что очень быстро его отношения с «канадской партией» испортились, и уже к 1824 г. ни о каком деловом сотрудничестве между исполнительной и законодательной властью не могло идти и речи[27].

И чем сильнее разгорался конфликт между губернатором и ассамблеей, тем большую поддержку избиратели оказывали «местным», «канадским» политикам или «патриотам», как их всё чаще называли. Репутацию графа Далхаузи не спасала даже эффективная хозяйственная деятельность: успешное освоение пустующих земель, активное строительство дорог и каналов, развитие городской инфраструктуры, открытие образовательных учреждений, в том числе в 1827 г. Королевского колледжа в Торонто — первого высшего учебного заведения Канады. В 1828 г., когда Дж. Рамсей отказался от своего поста и покинул провинцию, только 3 из 60 депутатов поддерживали его в легислатуре. В свою очередь, спикер ассамблеи Л.-Ж. Папино благодаря эффектным выступлениям с парламентской трибуны, превратился в идейного лидера «канадцев» и «патриотов», символ борьбы против всего чужого, «английского» и «не канадского». Это признавал и сам граф Далхаузи, удивляясь, что франкоговорящим избирателям «почему-то кажется», что ни конституция провинции, ни законы, ни сам король и его доверенные лица, а лишь депутаты ассамблеи способны «защитить их свободу, традиции, религию, собственность, язык, вообще всё мало-мальски стоящее на этой земле»[28].

Новый губернатор Канады М. Уитворт-Эйлмер изначально был настроен на сотрудничество с ассамблеей и «патриотами». Он собирался занять независимую позицию по отношению к «английской» и «французской» партии, и предоставить равные управленческие и карьерные возможности англо- и франкоговорящим политикам. Таким образом он намеревался «покончить с духом соперничества», разделявшим Канаду, и нейтрализовать межэтническую напряженность.

Хотя в начале своей деятельности лорд Эйлмер всё же оказался далек от заявленного нейтралитета и сконцентрировался на формировании образа губернатора-франкофила. Он много путешествовал по стране, подолгу задерживался в гостях у франкоязычных сеньоров, щедро жертвовал деньги на публичные мероприятия в Квебеке, выступал с речами в поддержку культуры и истории «французских канадцев» (French Canadians). Лидеры «партии патриотов» получили выгодные назначения, в том числе и в Исполнительный совет при губернаторе, состав которого прежде комплектовался из британских офицеров и состоятельных коммерсантов из метрополии. Эйлмер даже лишил должностей некоторых англоязычных судей, которые отличались ксенофобией и предвзятым отношением к франкоканадцам.

Однако все эти шаги нисколько не помогли завоевать симпатии депутатов ассамблеи. Наоборот, отношения губернатора с ними серьезно испортились уже в 1832 г. Все началось с того, что парламентарии отказались утверждать постоянное жалованье для чиновников колониальной администрации, требуя ограничить срок действия контрактов одним годом. Это категорически не утраивало лорда Эйлмера поскольку означало ежегодную необходимость согласовывать кандидатуры должностных лиц с легислатурой. Следовательно, его подчиненные, как и сам губернатор, попадали в постоянную зависимость от расположения депутатов ассамблеи, а те, в свою очередь, получали возможность периодически повышать, сокращать или вовсе отменять жалованье отдельных чиновников и, конечно же, влиять таким образом на их деятельность. Ежегодное вотирование списка гражданских служащих (так называемый civil list) грозило обернуться постоянными «торгами» по поводу «удобных» и «неудобных» для ассамблеи кандидатур, что не устраивало губернатора.

Проблем добавила начавшаяся в летом 1832 г. эпидемия холеры. В бюджете колонии не было зарезервировано средств для борьбы с заболеванием, и лорд Эймлер прибег к нецелевому использованию средств из других источников. Депутаты ассамблеи тут же отреагировали острой критикой в адрес губернатора, обвинив его в превышении полномочий и неспособности поставить под контроль эпидемию и миграцию, ведь именно недавние переселенцы из метрополии составляли беднейшие и наиболее пострадавшие от холеры слои канадского общества. Лорд Эймлер, в свою очередь, указывал на непоследовательность политиков, которые в начале года отказывали в жалованьи его служащим и требовали жесткой экономии бюджета, а в середине — возмущались неспособностью колониальной администрации справиться с эпидемией[29].

Взаимные обвинения перешли на личный уровень, и к концу 1832 г. губернатор принципиально перестал подписывать все поступавшие из ассамблеи законопроекты, а депутаты отменяли каждое его распоряжение. Ни одна из сторон не желала уступать, и кризис затянулся. В 1834 г. по инициативе «партии патриотов» легислатура приняла 92 резолюции, в которых потребовала отставки лорда Эймлера, признания за собой исключительного права на распоряжение финансами, а также выборности Законодательного совета при губернаторе и ответственности Исполнительного совета перед ассамблеей[30]. Этот документ можно было бы по праву назвать канадским аналогом декларации независимости, если бы не подчеркнуто лояльный, верноподданнический характер формулировок, как и отсутствие даже намека на возможный конфликт с метрополией.

Бескомпромиссность ассамблеи стала свидетельством ошибочности стратегии лорда Эймлера на преодоление межэтнической напряженности. Как оказалось, конфликты порождались не личным отношением губернатора к франкоканадцам или их неравноправием, а амбициями избираемых ими политиков. Фактически, «партия патриотов» отказалась признавать полномочия существовавшей колониальной администрации и требовала для себя большей власти.

К 1835 г. провал выбранного курса стал очевиден и для самого губернатора, и лорд Эймлер ходатайствовал об отставке. Его просьба была удовлетворена, однако в Лондоне еще не осознали сути сложившейся ситуации. В ответных 10 резолюциях министр колоний лорд Рассел отверг требования «патриотов», а новый губернатор Арчибальд Эчисон, лорд Госфорд, прибыл в колонию с заданием найти компромисс с депутатами ассамблеи. Однако, как показали события 1836–1837 гг., «партия патриотов» не была настроена на меньшее, чем уже потребовала, а растущая поддержка населения подкрепляла ее радикализм[31]. Более того, стремясь оказать давление на колониальные власти, «патриоты» инспирировали беспорядки в сельской местности.

К несчастью, лорд Госфорд достаточно быстро пришел к мысли о бесперспективности его миссии и попросил отставку. Но прежде чем вернуться в метрополию, он объявил военное положение в наиболее неспокойных районах колонии и арестовал самых активных зачинщиков беспорядков. Эти события послужили толчком к восстанию 1837–1838 гг., которое закончилось для «патриотов» настоящим разгромом. Однако результаты деятельности их партии не прошли бесследно. Наоборот, сформулированная и актуализированная ими идея особой франкоканадской политической общности и образованный на ее основе франкоканадский национальный дискурс существуют до сих пор.

Однако не все «англичане» были готовы согласиться с таким разделением. И пусть в начале XIX в. франкоязычные политики оказывались недалеки от истины, когда утверждали, что родина завоевателей находится за океаном, и, действительно, немногие из переселенцев с Британских островов ставили свою принадлежность к далекой и не самой богатой колонии выше, чем подданство великой империи. Но уже в ходе англо-американской войны 1812–1815 гг. среди влиятельных людей Верхней Канады нашлось несколько патриотов, пытавшихся воздействовать на общественное мнение. В частности, состоятельные торговцы Р. Картрайт и Дж. Стрэчен опубликовали серию статей в «Кингстон Гэзетт», в которых призывали население страны забыть все различия, сплотиться и дать отпор врагу[32].

В дальнейшем англоязычные политики всё чаще обращались к жителям колонии как к «канадцам» в надежде укрепить собственные идейные позиции и мобилизовать тех на активные действия. Особенно ярко это проявилось в ходе борьбы за самоуправление 1830-х гг. и за создание канадской федерации в 1860-е гг. Наличие в Канаде собственной нации, обосновывало их претензии на статус национальных лидеров, на большую автономию от метрополии, на право определять политический курс. «Как член канадской легислатуры, я приложу все усилия, чтобы способствовать созданию канадской нации, — заявлял один из депутатов в 1865 г., — поскольку хочу увидеть, как вырастет Канадская империя в Северной Америке <...> как она сможет сравниться по силе и противостоять Соединенным Штатам»[33].

Но у англоязычной общественности образ «канадца» имел собственные черты. В отличие от «французского» варианта он не включал в себя религиозный и языковой компонент и, в целом, гораздо меньше апеллировал к культуре. Теоретически, правом называть себя «канадцем» мог пользоваться любой патриотически настроенный житель страны, кто «родился на канадской земле, был готов считать эту страну своим домом и родиной, желал видеть ее нацию процветающей и развивающейся, занимающей достойное положение среди других наций мира»[34]. В исследовательской литературе сегодня такой подход принято называть гражданским национализмом[35].

Однако у «английской» версии имелась еще одна существенная особенность — «канадец» обязательно должен был являться верным подданным британской королевы, имперским патриотом, идентифицировать себя не только со своей страной, но и всей Великой Британией — метрополией и ее «белыми» переселенческими колониями. Канадский национализм, таким образом, утверждался через идею имперской солидарности, когда величие «страны-матери» распространялось и на «дочернюю» канадскую нацию, помогая ей актуализироваться.

Такой подход негласно, но вполне определенно исключал из числа «канадцев» франкоязычное население. Хотя в XIX в. общественно-политические круги колонии Нижняя Канада, а затем и провинции Квебек, смирились с фактом завоевания и даже испытывали некоторую благодарность по отношению к Британской империи за предоставленную им автономию, демократические права и свободы и защиту от «хищников» внешнего мира вроде США[36]. Но их отношение к метрополии не шло дальше прагматичного расчета: пока Канада не подготовилась к самостоятельному существованию, она должна была оставаться частью Британской империи и пользоваться всеми экономическими и политическими достижениями державы-лидера мирового прогресса. Но конечной целью развития канадской нации считалась только независимость, и каждый «канадец» должен был способствовать ее достижению и четко видеть разницу между нуждами своей нации и Великобритании[37].

На этом основании франкоязычные политики и публицисты неизменно выступали против оранжизма, джингоизма и проявлений англо-саксонского шовинизма[38], координации внешней политики Канады с имперскими интересами и особенно участия в войнах Великобритании, в которых североамериканский доминион не имел собственных целей (вроде конфликта в Судане в 1880-х гг., англо-бурской войны и даже Первой мировой войны). В периоды обострения международных отношений англоязычные соотечественники воспринимали такую позицию Квебека как проявление неблагонадежности, недостатка патриотизма или готовности к предательству. Так, например, несоответствие взглядов англо- и франкоязычной общественности по вопросу участия Канады в англо-бурской войне привело к обострению взаимной нетерпимости, травле отдельных политиков и общественных деятелей и даже массовым дракам[39].

Таким образом, за категорией «канадец» в национальном дискурсе закрепилось два конкурирующих значения. Об этом свидетельствовало и появление в середине XIX в., а затем стремительное укоренение терминов «англоканадец» и «франкоканадец». Их наличие отражало борьбу двух групп населения, отделявшихся друг от друга по этническому принципу, за право считаться «коренными» жителями страны, ее нацией, носителями национальных чувств и интересов. В конце концов, это был вопрос власти, ведь право наций на самоуправление становилось всё более разумеющимся. Соответственно, доминирующее положение в Канаде могла занять та группа, которая бы сумела утвердить собственное понимание категории «канадец», доказать, что именно они и есть «канадцы».

Однако ни одной из них не удалось одержать верх, а соперничество дискурсов так и не закончилось даже в ХХ в. История Канады тем самым показала пример, когда доминирующий дискурс не сформировался, но политизированная этническая дифференциация сохранилась, порождая нетерпимость и конфликты. С точки зрения дискурсивного подхода, решение этой проблемы сегодня требует, прежде всего, переосмысления ключевого для национального дискурса концепта «канадцы».