“Дело Кошты может быть текстовым полем, в котором …державы намереваются осуществлять взаимодействие”: капитан Инграхем, “Молодая Америка”, пресса США и российский посланник в Вашингтоне Александр Бодиско

М.М. Сиротинская

Сиротинская Мария Моисеевна — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник. Институт всеобщей истории РАН.

В июне 1853 г. в Смирне (современный Измир) в Османской империи по распоряжению генерального консула Австрии был похищен, а затем доставлен на борт австрийского военного брига «Гусар» венгерский эмигрант Мартин Кошта, сподвижник лидера мадьярского национально-освободительного движения Лайоша Кошута (последний в декабре 1851 — июле 1852 гг. находился с визитом в США). После того как Россия помогла Австрии в подавлении революции в Венгрии в 1849 г., Кошта, как и Кошут, бежал в Турцию — Порта отклонила требования Вены и С.-Петербурга о выдаче эмигрантов. В 1850 г. Кошта эмигрировал в заатлантическую республику и проживал в Нью-Йорке, выразив намерение стать гражданином США; в Османскую империю он отправился в 1853 г. по делам бизнеса. Его захват вызвал взрыв негодования в Смирне, в особенности среди итальянских и венгерских эмигрантов, — говорили, что даже представительницы древнейшей профессии отказывались обслуживать австрийских моряков. Ситуация обострилась после того как 23 июня сочувствовавшие Коште завсегдатаи кафе, около которого он был похищен, совершили нападение на австрийских офицеров с «Гусара”. Друзья молодого мадьяра обратились за помощью к дипломатам и к Данкану Инграхему (уроженец г. Чарлстон в Южной Каролине), командиру военного корабля “Сент-Луис», который находился в это время в порту Смирны.

Первого июля 1853 г., после получения распоряжения поверенного в делах США в Константинополе Дж. Брауна и встречи с венгром — последний изъявил желание “встать под защиту американского флага”, — Инграхем в ультимативной форме потребовал освобождения Кошты. В случае отказа выдать его, заявил капитан, “Гусар” будет взят силой. Как впоследствии объяснял Инграхем, он не мог “скомпрометировать американский флаг”. “Как бы я посмотрел в лицо американскому народу, если бы позволил казнить гражданина (США. — М.С.) и не использовать власть, которой я обладал, чтобы защитить его…”[1] В конечном итоге вооруженное столкновение было предотвращено, через некоторое время Кошта был отпущен и направлен в генеральное консульство Франции [2].

«Дело Кошты” получило значительный резонанс, как в Соединенных Штатах, так и в Европе. В условиях обострения “восточного вопроса» инцидент вышел за рамки конфликта между Австрией, США и Турцией. В ноте австрийского министерства иностранных дел, направленной европейским дворам, за Соединенными Штатами отрицалось право принимать меры военного характера для защиты иностранцев на территории нейтрального государства. В августе 1853 г. поверенный в делах Австрии в Вашингтоне Й.-Г. Хюльземанн в послании государственному секретарю Уильяму Марси потребовал признать действия американских дипломатических представителей в Османской империи и капитана “Сент-Луиса” не соответствующими нормам международного права и выплатить Вене компенсацию на основании того, что Кошта оставался австрийским подданным.

В Архиве внешней политики Российской империи в одном из сохранившихся проектов депеши канцлера Карла Васильевича Нессельроде российскому посланнику в США Александру Андреевичу Бодиско сообщалось, что Вена обратилась к русскому императору с просьбой поддержать ее в удовлетворении “справедливого” требования и получила согласие[3]. Австрия, Россия и Пруссия выступили с совместной нотой протеста. В “дело Кошты” оказались также вовлечены Франция и Великобритания. Карл Маркс, который, как известно, являлся в это время корреспондентом крупнейшей нью-йоркской газеты “New York Daily Tribune», рассматривал инцидент в контексте международных отношений, общеевропейской политики. Летом 1853 г. он обращал внимание на то, что беспорядки в Смирне были предметом обсуждения в английской палате общин. Ряд газет, отмечал он, запугивали читателей угрозой вмешательства североамериканской республики в европейские дела; в Великобритании “повсюду ожидают вмешательства Америки»[4].

В Соединенных Штатах этот дипломатический инцидент дал толчок дискуссиям о собственных национальных и культурных символах. В середине XIX столетия североамериканская республика переживает всплеск национального сознания. После завершения войны с Мексикой в 1848 г. ее территория увеличилась почти вдвое; США вышли к Тихому океану. В результате европейских революций 1848–1849 гг. резко увеличилась эмиграция в Новый Свет. Международная обстановка, как казалось многим американцам, позволяла Соединенным Штатам претендовать на включение в число держав первого ранга.

Как сообщалось в нью-йоркских газетах, 22 сентября 1853 г. в Нью-Йорке, где более трети жителей составляли люди, родившиеся за пределами североамериканской республики, состоялась грандиозная демонстрация в честь Инграхема. Корреспондент “New York Times» оценивал количество присутствовавших в начале мероприятия в 5 тыс., а в конце — в 6 тыс. человек. Было принято решение о создании Комитета по разработке дизайна золотой медали в честь капитана “Сент-Луиса»[5]. Позднее активистами Комитета было организовано “Общество за установление всемирной демократической республики” (“Society of Universal Democratic Republicanism»).

Государственный секретарь США У. Марси был вынужден учитывать общественное мнение; он внимательно следил за борьбой, развернувшейся в Демократической партии штата Нью-Йорк по вопросу распределения государственных должностей при новом президенте Франклине Пирсе. Опытный политик (губернатор штата Нью-Йорк в 1833–1839 гг., военный министр в кабинете президента Дж. Полка), Марси в 1848 г. при расколе нью-йоркской Демократической партии являлся лидером группировки консервативных демократов — ханкеров, противников барнбернеров (последние влились затем в партию фрисойлеров). После возвращения большинства барнбернеров в ряды демократов Марси возглавил фракцию “соглашателей» (soft-shells), сторонники которой высказывались за примирение с “раскольниками”. В преддверии выборов в органы власти штата Нью-Йорк (ноябрь 1853 г.), Марси признал действия Инграхема “правильными и своевременными» (незадолго до инцидента, 1 июня 1853 г., им был издан знаменитый указ, рекомендовавший дипломатическим представителям Вашингтона за рубежом появляться при иностранных дворах не в парадной форме, а в “простой одежде американского гражданина”). Госсекретарем был составлен пространный документ, датированный 26 сентября, получивший известность как “письмо Хюльземанну”[6]. Ссылаясь на принципы международного права, Марси делает акцент на праве правительства принять пленника под свое покровительство: Кошта проживал в Соединенных Штатах и выразил намерение стать гражданином североамериканской республики. Поэтому он перестал быть подданным Австрии и был наделен “национальностью Соединенных Штатов” (“was invested with the nationality of the US»). Президент США Пирс в своем первом ежегодном послании Конгрессу 5 декабря 1853 г. также говорил о незаконности захвата Кошты и оправдывал действия капитана “Сент-Луиса” тем, что молодой мадьяр “обладал национальностью Соединенных Штатов”.

В данной статье предпринята попытка проследить, как освещалось в американской прессе “дело Кошты”, какой образ России и российского посланника в Вашингтоне конструировался в связи с событиями в Смирне в 1853 г., какова была реакция самого Бодиско на эти публикации (о ней можно судить по материалам Архива внешней политики Российской империи), какую роль в указанном деле играла “Молодая Америка”. При анализе американской прессы была использована электронная база американских газет[7]. Автором не ставилась цель исследования, по материалам периодических изданий, общественного мнения США в связи с “восточным вопросом”, подготовкой Крымской войны — эта проблема была предметом изучения отечественных историков[8].

К «Молодой Америке” в конце 1851–1852 гг., в период очередной президентской избирательной кампании — она совпала по времени с приездом в Соединенные Штаты Л. Кошута, — относили группировку в Демократической партии. Многие “младоамериканцы” оказывали поддержку европейским республиканцам, высказывались за территориальную и торговую экспансию США, приветствовали европейских иммигрантов. Их печатным органом являлся “Democratic Review», редактором которого был уроженец Кентукки Джордж Николас Сэндерс; с журналом активно сотрудничали член “Молодой Ирландии» Томас Девин Райлли, автор, предположительно, словосочетания “предопределение судьбы” Джон Луис О’Салливен, уроженец Англии Чарльз Фредерик Хеннингсен. “Младоамериканцы” называли себя “прогрессивными» демократами, делали особый упор на национальном принципе во внешней политике, правах американских граждан. “Democratic Review» повел активную кампанию против “старой гвардии” (“old fogies»), причем под “старыми ретроградами» иногда подразумевались и монархические государства Старого Света.

Действия Инграхема как будто бы подтверждали внешнеполитические принципы, которые защищала “Молодая Америка”, служили иллюстрацией “американской» политики. Как писал корреспондент «Glasgow Weekly Times» из Сент-Луиса (штат Миссури), сторонники “Молодой Америки» проявляли чрезвычайную активность в связи с “делом Кошты” и были даже готовы к войне с Австрией[9]. Тридцать первого августа 1853 г. в “New York Herald” была опубликована длинная статья «Дело Кошты. Политика администрации в отношении американских граждан за рубежом”. Ее приписывали генеральному атторнею в кабинете Пирса Калебу Кашингу, однако на самом деле, как рассказал известный ирландский революционер Джон Митчел, автором публикации был Девин Райлли, который в это время работал в министерстве внутренних дел. Действия австрийских дипломатов, по заключению Райлли, — вызов принципам “американского права». Говорится о “новой концепции американского гражданства” — республика Нового Света “открыла объятия нашего континента всему миру”. Выдвигается довод о национальном “унижении”, о нанесении Веной “оскорбления” Соединенным Штатам. Автор выражает возмущение: “никакие коронованные особы”, “никакие герцоги или эрцгерцоги», не могут рассматривать граждан США как своих «рабов”[10]. Многие “младоамериканцы” приняли участие в демонстрации 22 сентября. Как отмечал корреспондент “New York Times», митинг явился примером «Молодой Америки и Молодой Европы… выражающих одни и те же чувства и руководствующихся теми же задачами”. К «Молодой Америке» обращался в своем выступлении кубинский эмигрант Вальенте. В состав “Общества за установление всемирной демократической республики” вошел Ч.Ф. Хеннингсен.

Российский посланник, относивший “молодую Америку” к радикальной демократии, характеризовал документ, составленный Райлли, как весьма “экстравагантный”[11]. Бодиско испытывал значительное беспокойство в связи с тем, что “красный” республиканец, “корифей молодой Америки»[12], сенатор от штата Луизиана Пьер Сулэ[13] рассматривался как возможная кандидатура на пост дипломатического представителя США в С.-Петербурге. Русский дипломат приложил немало усилий для того, чтобы не допустить назначения. Добившись конфиденциальной встречи с Марси, Бодиско недвусмысленно выразил свои опасения. “Мой дорогой г-н Бодиско, — ответил Марси, — то, что Вы мне сказали, должно остаться между президентом, Вами и мной, я вижу, что Вы не хотите француза и что Вы бы предпочли хорошего американца…”. В конечном итоге просьба представителя России была удовлетворена. В С.-Петербург был отправлен Томас Сеймур, который, к радости Бодиско, «не принадлежал ни к молодой Америке, ни к флибустьерам»[14]. Сулэ получил пост посланника в Испании.

Газеты демократов — печатный орган администрации “Washington Union» (выдержки из данной газеты нередко приводил Бодиско), «Nashville Union and American» (штат Теннесси), “Brooklyn Daily Eagle”, «Pulaski Democrat” (выходила в графстве Осуиго в южной части штата Нью-Йорк), “Windham County Democrat» (Вермонт) — постоянно информировали читателей о “деле Кошты”, горячо одобряя действия Инграхема и ноту Марси. В “Nashville Union and American” действия австрийских представителей интерпретировались как “нанесение оскорбления нашему флагу». Доктрину “защиты иностранцев” вашингтонский корреспондент называл важным шагом на пути развития “демократического республиканизма”[15]. Автор статьи “Дело Кошты” в “Windham County Democrat” высоко оценивал подготовленный госсекретарем документ, оправдывая действия капитана “Сент-Луиса» ссылками на “естественный закон и справедливость”. Каждый американец, как утверждалось, испытывает чувство гордости за свою страну, читая об Инграхеме[16].

Писали о “деле Кошты” такие издания штата Огайо, как “Gallipolis Journal» (позиционировала себя как семейная газета), антирабовладельческая «Anti-Slavery Bugle»[17], «The Belmont Chronicle», а также периодическая печать штатов Миссури («Glasgow Weekly Times»), Пенсильвания – “Sunbury American» (одна из статей так и называлась — “Доблестный командир Инграхем”[18]), «Lewisburg Chronicle» и т.д.

Некоторыми американцами “дело Кошты” связывалось с проблемой рабства в США. Если Дж. Сэндерс в своем письме Дж. Мадзини подчеркивал, в первую очередь, южное происхождение “доблестного» Инграхема[19], то противники “особого института”, в частности члены «Западного Антирабовладельческого общества», истолковывали действия командира “Сент-Луиса” как признание правомерности защиты всех жертв угнетения, оказания помощи беглым рабам с Юга[20]. Вермонтская газета «Burlington Free Press» обращала внимание на первое выступление в Конгрессе США аболициониста Геррита Смита. По словам Смита, в дипломатической переписке госсекретарь, говоря о деспотизме Австрии, тщательно избегал всяких ссылок на угнетение, ибо они могли бы навести на сопоставление с Соединенными Штатами. Аболиционист делал упор на “национальности американского рабства»[21].

В августе 1854 г. Сэндерс уверял, что американцы, одобряя “великодушный акт” Инграхема, выражали сочувствие республиканцам европейского происхождения[22]. На самом деле отнюдь не все в Америке разделяли “концепцию национальности» в том виде, в котором она была сформулирована демократами, членами кабинета Пирса. Как известно, в 1850-е гг. определенного успеха добилось движение нейтивистов, приверженцы которого ратовали за ограничение иммиграции, в особенности из католических стран. Корреспондент «Glasgow Weekly Times», подписавшийся как «Фил”, отмечал: в Сент-Луисе дипломатическая переписка с австрийским посланником часто бывает темой разговоров, но при этом немногие поддерживают госсекретаря в его понимании “доктрины гражданства”[23].

В своих депешах главе министерства иностранных дел Российской империи Александр Бодиско отводил большое место “делу Кошты” (ему посвящено более 50 листов), подробно описывал свои встречи с госсекретарем и президентом США. Бодиско был опытным дипломатом — с 1838 г. он занимал пост российского посланника в Вашингтоне, являлся дуайеном дипломатического корпуса, от лица которого приветствовал избранного президентом Пирса[24]. Бодиско, понятно, ворчал по поводу “беспокойной американской демократии”. В беседе с Пирсом, которая состоялась 8/20 сентября 1853 г., российский посланник характеризовал действия Инграхема как нарушение норм международного права, законов США. Кошта, считал он, остается австрийским подданным. “Дерзкие” действия капитана Инграхема, приходил к заключению русский дипломат, тешат самолюбие американцев и соответствуют духу “молодой Америки»[25].

Бодиско делал упор на серьезную критику рядом изданий в США, которые он относил к “консервативной партии”, “неопределенных и спорных» доводов в защиту “доктрины национальности”[26]. Имелись в виду, прежде всего, вашингтонская вигская газета “National Intelligencer», частично оправдывавшая протест России, Австрии и Пруссии в связи с инцидентом в Турции (выдержки из нее цитировала газета Огайо «Gallipolis Journal»), нью-йоркское издание “Journal of Commerce” и католическая газета Нью-Йорка «New York Freeman’s Journal». Владельцем последней был нью-йоркский архиепископ Джон Хьюз; вашингтонский корреспондент газеты из штата Теннесси «Nashville Union and American” характеризовал “New York Freeman’s Journal” как “дьявольское издание на службе деспотизма”[27].

В приложении к посланию Нессельроде от 11/23 сентября 1853 г. Бодиско приводил статью (к сожалению, ее дата, авторство и название газеты, где она была размещена, не указаны), автор которой соглашался с выводами цитировавшейся им газеты «New York Freeman’s Journal». Редактор католической газеты резко высказывался против возможности получения американского гражданства “каждым осужденным, головорезом, революционером, убийцей” из Европы. Характер ноты Марси Хюльземанну объяснялся политическими амбициями госсекретаря: последний занял позицию настолько смелую и “ультра-младоамериканскую» (курс. авт.), что оставил далеко позади себя “Молодую Америку»[28].

Однако даже российский посланник признавал: ни одно из американских изданий открыто не решалось подвергать сомнению справедливость действий Инграхема и говорить о необходимости выплаты компенсации венскому двору.

Незадолго до событий в Смирне в американской печати развернулась дискуссия по поводу вышедшей в 1852 г. в Балтиморе книги Генри Уинтера Дэвиса[29] “Война Ормузда и Аримана в девятнадцатом столетии» (Ормузд, согласно персидской мифологии, представляет силы добра, Ариман — силы зла). Бодиско, как свидетельствуют его депеши канцлеру, придавал этой работе немаловажное значение. Дэвис размышлял о том, что институты, интересы, политика США и России в корне отличны. Все предельно просто: главная цель Николая I — подрыв либеральных институтов. Отсюда — неизбежность в будущем столкновения североамериканской республики и Англии с “объединенными силами деспотизма”, которые возглавляет Петербург[30]. На конструировавшийся автором образ России оказывала влияние его позиция по проблеме рабства. Уроженец Мэриленда, сам рабовладелец, он был убежденным противником “особого института”. Крупнейший специалист по истории российско-американских отношений Норман Сол обращает внимание на то, что Дэвис, прибегавший к сходной с Рональдом Рейганом характеристике России (40-й президент говорил о Советском Союзе как об «империи зла»), в дальнейшем будет приветствовать русскую эскадру в США. В ноябре 1863 г. на балу в честь российских моряков, состоявшемся в Музыкальной академии г. Нью-Йорка, конгрессмен Дэвис, к этому времени примкнувший к радикальным республиканцам, поднимет бокал за гостей[31].

В своем донесении Нессельроде от 12/24 мая 1853 г. российский посланник прилагает анонимную редакционную статью “Россия”, опубликованную 19 мая 1853 г. в “Washington Union”. В ней отвергается, как “абсурдная и глупая”, главная идея сочинения Дэвиса, “выдающегося оратора в период избирательной кампании Скотта”[32], о неизбежном идеологическом противостоянии России и США. Дэвис, считает автор, проявил незнание настоящих и прошлых политических отношений обеих стран. Отмечаются прогресс и благополучие России, мудрость ее императоров, соответствие ее “деспотических” институтов национальному характеру русского народа[33].

Авторами публикации называли Кашинга и Марси, но в письме в “National Intelligencer” от 28 мая 1853 г. один из членов редколлегии «Washington Union» Роджер Аткинсон Прайор признал, что статья вышла из-под его пера. Он прямо атаковал “младоамериканцев» (к коим относил и Дэвиса), характеризуя их как “маньяков, чье место — в больнице для умалишенных”, а также «Democratic Review”, с его “бредовыми” взглядами на деспотизм и “всеобщую свободу”[34] (здесь Прайор допускал явную ошибку — ряд последователей “Молодой Америки” были защитниками рабства). Решительный приверженец доктрины «прав штатов» (в годы Гражданской войны он будет на стороне южан), Прайор по существу проводил параллели между “особым институтом” в США и крепостным правом в России. Россия, по его словам, никогда не рассматривала систему рабства в США как повод для нападок на республиканские институты, ей незнакома “сентиментальная филантропия» романа “Хижина дяди Тома” Г. Бичер-Стоу[35].

Как рассказывал Бодиско, во время одной из встреч госсекретарь сам завел разговор о данной статье — Марси не скрывал, что она стала “подлинной находкой” для прессы. В целом российский дипломат разделял тезис автора об отделимости идеологии от дипломатии, соглашался в оценках “Молодой Америки”. Во внешнеполитической деятельности, заключал он, доброжелательные отношения должны существовать между нациями, чьи институты кардинально отличаются, однако при этом они должны руководствоваться соображениями взаимной пользы, исходить в своих действиях из реальной обстановки. Русский посланник выразил мнение, что в целом статья Прайора “достаточно хороша», но “могла быть написана лучше», публикация же в «National Intelligencer» замечательна своими историческими цитатами, “очень умело сгруппированными”[36].

Статья Прайора вызвала широкий отклик среди американской общественности и в определенной степени способствовала некоторому ухудшению образа России в США. “New York Times” с иронией писала об “образцовой империи” и авторе публикации, который развернул “мужественную борьбу в поддержку России и против Молодой Америки»[37]; точку зрения влиятельной нью-йоркской газеты одобряли многие американцы. Новый главный редактор «Washington Union» A. Ничолсон счел необходимым отмежеваться от идей, развивавшихся в статье «Россия», Прайор вынужден был покинуть вашингтонское издание (он станет редактором виргинской газеты “Richmond Enquirer»). Согласно известному журналисту Б. Поору, в Вашингтоне знали о том, что уроженца Виргинии “вдохновлял некто, связанный с русской миссией”. Как писала в дальнейшем в своих воспоминаниях южная красавица “мадам Роджер Прайор”[38], она была неплохо знакома с семьями Бодиско и Стекля. Ей нравилась супруга Бодиско — русский министр был женат на Гарриет Бил Уильямс, “американской розе» из Мэриленда (их свадьба в 1840 г. наделала много шума в обществе, ведь невесте-красавице было 16 лет, а жениху — около 54). По словам С.А.Р. Прайор, “мадам Бодиско” сочувствовала южанам и недолюбливала жену секретаря российской миссии Эдуарда Стекля, высмеивая ее акцент “янки”[39].

В связи с дипломатическим эпизодом в Смирне летом — осенью 1853 г. Россия и ее представитель в Вашингтоне часто выступают в американской прессе воплощением деспотизма и тирании. Влиятельная вигская газета “New York Times” (главный редактор Генри Дж. Рэймонд[40]) уделяла “делу Кошты” значительное внимание. Несколько статей — «»Times», россиянин и «Union”» (1 августа), “Российский министр — поучительная история» (13 августа), “Г-н Бодиско и дело Кошты”, “Бодиско и секретарь Марси» (12 сентября), “Граф Бодиско и Times» (21 сентября), и другие — были прямо посвящены российскому посланнику. «Практически каждый американский ребенок знает, — уверял корреспондент газеты, — что деспоты Европы проявляют чрезвычайный интерес к “делу Кошты” и его последствиям». Бодиско изображается в основном черными красками: он “пребывает в ярости» по поводу освобождения Кошты, в последнее время “особенно раздражителен и язвителен, и, очевидно, хочет отомстить кому-то за что-то”. Он, как утверждается, стремится “надеть намордник” на прессу по примеру С.-Петербурга, “самым бесцеремонным образом» предпринимает попытки диктовать госсекретарю содержание статей о событиях в Смирне в “Washington Union», выражает недовольство тем, что Марси одобрил действия Инграхема. Российский посланник в грубой форме отказался от подписки на газету (на самом деле, как объяснял впоследствии сам Бодиско госсекретарю, ему не понравились проявленные «Washington Union” симпатии к Османской империи – русский дипломат лично уведомил редактора вашингтонской газеты о прекращении подписки на нее[41]). Хюльземанн, который “нанес оскорбление” США, представляется лишь “марионеткой” в руках С.-Петербурга, а Австрия – исполнительницей указаний российского императора[42].

Некоторые издания по существу апеллируют к темным сторонам обыденного сознания, утверждая, что “разгневанный” Бодиско якобы выразил пожелание, чтобы австрийский фрегат в Смирне потопил «Сент-Луис”, “его проклятого капитана и команду”[43].

В заметке «Российский министр — поучительная история» «New York Times», перепечатывая статью из газеты “Albany Evening Journal», приводит анекдотический случай из жизни Бодиско в Америке. Будто бы когда в начале 1840-х гг. российский посланник и его друзья отправились на экскурсию в Ниагару и поезд остановился в г. Сиракьюс (штат Нью-Йорк), один из дипломатов России, поссорившись с работником депо, ударил его тростью. Бодиско взял дипломата под свою защиту. Машинист отказался отправлять поезд, пока не будут принесены извинения. “Я приказываю, чтобы поезд тронулся <...> Знаете ли Вы, кто перед Вами!» — якобы кричал Бодиско. Но в конце концов русскому посланнику пришлось извиниться, и только после этого поезд продолжил движение. Этот случай журналист из вигской газеты Олбани рассказывал для того, чтобы противопоставить политические системы России и США: там, заключал он, исполняют приказания высокопоставленных дипломатов, здесь сами дипломаты высокого ранга часто “приходят и уходят по требованию прессы». Показательно, что данная история о Бодиско из “Albany Evening Journal» была дословно воспроизведена в местных изданиях штатов Нью-Йорк, Пенсильвания, Огайо[44].

Превалирующая метафора России, повторявшаяся в ряде публикаций, — это большой российский медведь; велась речь и о венграх, спасшихся от “когтей русского медведя и австрийского орла”. Корреспонденты «New York Times” и “Washington Union” обменивались “колкостями” в адрес друг друга, соревнуясь в высмеивании тирании и обвиняя своего политического противника в “прислужничестве” деспотам.

Особый упор на “тиранию» С.-Петербурга делали последователи “Молодой Америки». Для них было характерно проведение водораздела, в духе “холодной войны», между свободолюбивыми странами “западного» мира и “деспотичными” Россией, Австрией, Пруссией. Еще в 1852 г. журнал “Democratic Review”, отстаивая идеологический подход к российско-американским отношениям, стремился показать неотвратимость конфликта между двумя странами: “пусть он произойдет <...> он уже близок. Он здесь, у наших ворот»[45]. Многие “младоамериканцы» поддерживали призывы Кошута к совместному выступлению Великобритании и США на стороне борющихся за свободу европейских народов, чтобы предотвратить вмешательство абсолютистских государств в дела суверенных наций. Ч.Ф. Хеннингсен в письме членам “Общества за установление всемирной демократической республики” заявил, что С.-Петербург и его агенты в других странах, в том числе Бодиско, преследовали цель возбуждения национальных предрассудков в США относительно англичан и среди народа Великобритании в отношении американцев. Российскую империю Хеннингсен рисует темными красками и отождествляет с “огромной тюрьмой”. Он приходит к выводу, будто “российская тирания — самая деспотичная в мире»[46].

Э. Стекль, ставший посланником России в США после смерти Бодиско в январе 1854 г., внимательно следил за развитием американского общественного мнения в годы Крымской войны. В послании К.В. Нессельроде в марте 1854 г. он констатировал положительные для С.-Петербурга изменения в отношении многих влиятельных американских газет к России. Это было бы невозможно в мае — июне 1853 г. 10 месяцев назад, подчеркивал Стекль, публикация благожелательной по отношению к России статьи могла бы сделать банкротом редактора газеты, вынужденного “угождать вкусам большинства”[47].

В целом же на страницах многих изданий в 1853 г. в связи с инцидентом в Смирне тиражировался враждебный образ русского “Другого». Конструирование в американском обществе мифов, таких как: республика Нового Света — “маяк свободы”, “прибежище европейских изгнанников”, и т.д., способствовавших национальной самоидентификации, определению места и роли Соединенных Штатов в мире, нередко, как показало обсуждение в прессе «дела Кошты», происходило с привлечением демонического образа русского “Другого». Как отмечают отечественные специалисты по российско-американским связям, подобное подчас неприязненное восприятие России не оказывало значительного влияния на официальную политику Соединенных Штатов, межгосударственные отношения. И президент США, и члены его кабинета при встречах с российским посланником, докладывал Бодиско канцлеру, постоянно подчеркивали необходимость поддержания благожелательных отношений между Вашингтоном и С.-Петербургом. В годы Крымской войны Соединенные Штаты занимали в отношении России позицию дружественного нейтралитета. В Крым приезжала группа американских врачей-добровольцев с целью оказания помощи раненым. В июле 1854 г. была подписана двусторонняя конвенция о морском нейтралитете. В конфиденциальных беседах был поставлен вопрос о продаже Русской Америки[48]. Лишь на рубеже XIX–XX веков Россия из далекого дружественного “Иного” стала превращаться в значимого, конституирующего “Другого”, посредством которого формировалась американская Я-концепция[49].

Но все же накануне и в начальный период Крымской войны освещение “дела Кошты” в прессе США показало сложившуюся на международной арене расстановку сил, вскрыло бытовавшие в американском общественном сознании стереотипы и предубеждения, формировавшиеся в том числе и под влиянием визита Л. Кошута в Америку, дискуссий в печати, пропаганды “Молодой Америки”. Основы традиции упрощенной репрезентации российской действительности, одномерного восприятия России начинали закладываться еще в середине XIX столетия.

Правда, появлялись и публикации, благожелательные к России и ее представителю в Вашингтоне. В вышеупомянутом донесении канцлеру от 11/23 сентября 1853 г. Бодиско, к примеру, приводил две таких статьи. Первая, которая так и называлась «Граф Бодиско», была направлена против «New York Times» и «Washington Union». В ней выражалось возмущение поведением ряда американских журналистов, которые буквально “следуют по пятам” дипломатов иностранных государств и стремятся исказить каждое их слово, выдумывая “нелепости”. Автор другой статьи, не имевшей названия, также восхвалял российского посланника и правительство России, которое “никогда не совершает такую большую ошибку, как вмешательство в дела, его не касающиеся…”. В период длительного пребывания Бодиско в Америке, говорилось в публикации, не возникало никаких недоразумений между ним и различными администрациями США. Опровергалась возможность его “неблагоразумного” поведения при встрече и беседах с государственным секретарем[50].

Можно предположить, что выход в свет подобных материалов о Российской империи и ее посланнике в США был обусловлен и тем значительным влиянием, которым пользовался русский дипломат. У Бодиско установились доверительные отношения с членами кабинета. О еженедельных роскошных приемах в его доме в Джорджтауне, в то время одном из городов штата Мэриленд, было хорошо известно.

Автор безымянной статьи о российском посланнике по существу говорил на языке постмодернизма. Дело Кошты, заключал он, “может быть текстовым полем, в котором <...> державы намереваются осуществлять взаимодействие”.

После нескольких месяцев переговоров Кошта был освобожден и отправлен в США в октябре 1853 г. Как отмечал корреспондент “New York Times», урегулированию австро-американских отношений способствовала международная обстановка[51]: 4 (16) октября 1853 г. Османская империя объявила войну России. Спустя примерно месяц Бодиско сообщал канцлеру, что американскую публику более не интересует судьба освобожденного Инграхемом мадьяра[52]. По некоторым данным, Кошта женился на вдове в Чикаго, неудачно пытался заняться фермерством в Техасе и погиб в 1858 г. в Центральной Америке.

В январе 1974 г. о “деле Кошты” вновь вспомнит губернатор Калифорнии Рональд Рейган, выступая на первой конференции “политического действия”[53]. Он допустит ряд неточностей: неправильно будет передана фамилия венгра, Австрийская империя преждевременно будет названа Австро-Венгерской. Наряду с капитаном Инграхемом (ни слова, кстати, не будет сказано о том, что уроженец Южной Каролины встал на сторону Конфедерации в годы Гражданской войны) ореол борца за свободу приобретет и Кошта. На самом деле, согласно некоторым свидетельствам, мадьяр, увлекшийся в Смирне двумя молодыми особами, не хотел покидать французское консульство в Турции и вначале отказывался признавать себя американцем[54]. Но все это окажется не столь важным для будущего президента США. Главным будет знакомый образ североамериканской республики – освященного Божественным провидением “сияющего Града на холме”, “маяка свободы”.