Американские участники индустриализации СССР: некоторые оценки и впечатления 1930-х гг.

Б.М. Шпотов

Шпотов Борис Михайлович — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник. Институт всеобщей истории РАН.

Проблематика взаимоотношений и взаимовосприятия американцев и россиян чрезвычайно широка, многогранна и многолика. В данной статье продолжается изучение их совместной работы на стройках первых пятилеток[1]. Значимость темы объясняется не только исторической ролью обеих наций в XX в., но и малой исследованностью участия России в мировых хозяйственных связях 1920—1930-х гг., а расширение представлений об американском бизнесе в СССР в те годы важно для изучения экономической истории США. Американцы были второй по численности, после немцев, группой приезжавших по договорам о технической помощи и индивидуальным трудовым контрактам[2]. Более массового и тесного взаимодействия русских с американцами на почве отечественного индустриального строительства не наблюдалось в XX в.

В советско-американском сотрудничестве участвовали такие известные фирмы, как «Ford Motor Company”, “General Electric», «Standard Oil», «Cooper Engineering Company», «Freyn Company», «Albert Kahn, Inc.», «Arthur McKee”, “Austin”, “Winkler-Koch» и другие, с советской стороны — “Амторг”[3], ВСНХ СССР, отраслевые наркоматы, управления по строительству и пуску крупных промышленных и энергетических объектов – “Автострой”, “Тракторострой”, “Днепрострой” и др. Американцы были представлены руководителями и сотрудниками компаний, заключившими с советскими организациями договоры о технической помощи, и гражданами США — инженерами или рабочими, заключившими через “Амторг” индивидуальные трудовые соглашения. Иностранцы впервые имели дело с людьми, порядками и законами социалистического государства, а отношения сторон влияли на экономический результат и издержки по его достижению. Их мнения и суждения о работе в СССР и о самой стране дошли до нас в виде интервью, статей и мемуаров.

Обширное собрание рассекреченной в 1960–1980-е гг. информации, поступавшей от американцев, работавших в СССР в период индустриализации, находится в Национальном архиве США в Колледж-Парке, Мэриленд[4]. Это записи интервью с ними в дипломатических представительствах США в странах Европы, а после признания СССР — в американском посольстве в Москве и консульствах в советских городах. Регистрируя свои паспорта перед возвращением на родину, они отвечали на вопросы о советской стране, положении на предприятиях, где работали, об условиях труда и быта, отношениях с русскими и др. Консульские службы дополняли их материалами советской и европейской печати и своими комментариями. Сведения под грифом “строго секретно” поступали в госдепартамент. Имена и фамилии информаторов, номера их паспортов и адреса в США указывались, но не подлежали разглашению. Были такие интервью добровольными или нет, подобную практику нельзя назвать необычной — советских командированных за рубеж обязывали сдавать отчеты по месту службы или работы.

Восточноевропейский отдел госдепартамента, департамент торговли и другие ведомства получили от американских граждан большой объем сведений, в том числе экономического характера, о Советском Союзе. Поток информации шел из консульства в Риге, где начинал свою карьеру в качестве секретаря будущий советолог и дипломат Джордж Кеннан. Таких “мини-историй” множество, по содержанию они близки друг другу, а главное, не противоречат тому, что известно историкам о положении в СССР в 1920—1930-е гг.

Значительный интерес представляют мемуары американцев, работавших в Советском Союзе, часть которых рассматривается в данной статье. Это рассказы не только о работе, но и впечатления о стране социализма и о русском народе. Они стремились больше узнать о жизни советского общества, учили русский язык, обзаводились друзьями и знакомыми, некоторые женились на русских женщинах. Преодолевать языковый барьер было трудно: на стройки, заводы и фабрики распределяли выпускников и студентов языковых вузов, но их катастрофически не хватало, да и техническому переводу почти не учили. Для русских с высшим образованием привычными являлись немецкий и французский языки, но большинство американцев ими не владело. Наглядное обучение на рабочих местах (learning by doing) оказывалось эффективнее. Иностранцам предлагались бесплатные курсы русского языка, политзанятия, поощрялось вступление в профсоюз и участие в общественной жизни.

Поражает обилие материалов и наблюдений, исходивших от американских командировочных и работавших по контракту, обо всех сторонах советской действительности, с которыми соприкасались. Если они писали книгу, то использовали литературных помощников. Таких изданий, вышедших в 1930-е гг. и позже, насчитывалось не менее десяти, не считая статей, и некоторые содержали ссылки на источники. Советские специалисты и стажеры, проходившие практику за рубежом, писали чисто деловые отчеты для руководства, редко дополняя их впечатлениями о стране пребывания, но три небольших книги о работе в США с “расширенным” содержанием были изданы.

Впечатления о других людях и странах могут представлять двоякий интерес для историка: как субъективный исторический источник, содержащий факты и сведения, требующие верификации, и как культурное явление — мифотворчество, изучаемое само по себе, безотносительно к правде и вымыслу. Исследуемой реальностью выступает все, что оставило след в культуре, и в том виде, в каком этот след отложился[5]. Не претендуя на не освоенный мной имагологический анализ[6], отмечу его актуальность для рассматриваемой темы.

Давно известно, что образ “Другого” в различных культурных средах конструируется под влиянием собственного опыта, традиций, ментальных установок и представлений, хотя не только их, но и конкретных ситуаций и заданий, возникавших в ходе совместной работы. Совместная работа — это не пассивное созерцание. В лексиконе американцев, работавших в СССР, появились, по принципу узнавания нового через свое, словосочетания “советский Детройт” (Нижний Новгород), “русский Питтсбург” (Магнитогорск), а у русских — “американизация” и “фордизм”. У инженеров из обеих стран проявились и чисто профессиональные разногласия, которые мешали работе и даже создавали конфликтные ситуации. Следует учитывать и то, что свободно рассуждать обо всем увиденном они могли лишь за пределами СССР.

Поскольку зарубежные фирмы вели дела с советскими клиентами не только в своих офисах, но и на территории СССР и считались с советскими законами, производственными нормами и условиями труда, решающий голос в принятии решений принадлежал заказчикам. Советские организации в принципе добивались того же, что и зарубежные — внедрения новейших технологий, повышения производительности, снижения себестоимости продукции. Но если американцам нечему было учиться в СССР, то советским специалистам и рабочим предстояло перенять у них многое, хотя формально “хозяевами положения” были они. В такой ситуации целенаправленное воздействие одной (передающей) культуры на другую (воспринимающую) обычно провоцирует сопротивление последней.

В американских оценках 1930-х гг. доминировали следующие мотивы. Это, во-первых, понимание того, что Советы живут не в выдуманном раю и так же нуждаются в изобилии товаров, высокой производительности, а люди — в зарабатывании денег, как и весь остальной мир. Часть бизнесменов понимала коммунизм как стремление большевиков дать стране экономическое процветание, если иного пути к этой цели, кроме революции, не было, считали обращение за технической помощью к США правильным выбором, а угрозу конкуренции от российских товаров на американском и международном рынках — незначительной.

Некоторые американские наблюдатели стремились найти в новой России подражание США, от чего ожидали “выветривания” радикального коммунистического духа. Другие акцентировали внимание на нехватке материальных ресурсов, бесхозяйственности, бюрократизме, репрессиях против квалифицированных кадров, считая их теми негативными факторами, которые не позволят выполнить пятилетку. Если советская пропаганда объявляла ликвидацию безработицы великим завоеванием социализма, инженеры из США считали ее проявлением неэффективности. Один американский рабочий трудился бы за 10–15 русских, а в России действует принцип “кто не работает, тот не ест”[7]. Говоря о достижениях своей страны, они умалчивали о “великой депрессии”. Третьи описывали плохие жилищные условия, нехватку продуктов питания, товарный дефицит и нарушение советской стороной обязательства переводить на их зарубежные счета половину заработка в долларах. Государство экономило валюту, оставляя “иноработникам” только рубли для использования в СССР. Американцы возмущались больше остальных, и с 1931 г. многие начали досрочно уезжать в США.

Почти ко всем высказываниям об СССР они добавляли стереотипную политико-идеологическую оценку — отсутствие свободы слова и демократических институтов, и рассуждали об исторической преемственности. Так, по свидетельству американского инженера У.А. Рукайзера, некий “знаменитый московский корреспондент” (возможно, это был корреспондент “Нью-Йорк таймс” в Москве У. Дюранти. – Б.Ш.) поведал ему, что разница между Российской империей и Советским Союзом заключается лишь в терминах, не меняющих сути явлений. Раньше были картели, теперь — колхозы, раньше — абсолютный монарх, теперь – фактический диктатор с еще большей властью, до революции — “охрана”, теперь — ОГПУ. При царе были “шуточные” (farcical) партии в Государственной думе, а при советском строе — “еретические” оппозиционные группы в правящей компартии[8]. Изучавший СССР журналист У.Г. Чемберлин, автор известной книги “Железный век России”, подчеркивал, что почти все крестьяне считают советское государство гораздо более жестоким эксплуататором (taskmaster), чем помещики царских времен. На государственных предприятиях, отобранных у частных владельцев, причина угнетения рабочих — не стремление к прибыли, а плохой менеджмент и амбициозные планы развития индустриального и военного потенциала. И может ли государство, присвоившее самую полную в мире власть над людьми, в один прекрасный день послушно исчезнуть согласно учению Ленина?[9]

Побывав в СССР как частное лицо в голодном 1922 г., а затем в “решающем” для пятилетки и тоже голодном 1930 г., предприниматель из США Э.М. Фридман выпустил объемистую, почти в 600 страниц, книгу “Россия переходного периода”. Советскую действительность он назвал сочетанием высоких социальных идеалов с жестокими и расточительными (cruel and wasteful) методами их достижения. Под расточительностью он понимал неэффективное использование всех видов ресурсов, в том числе нежелание русских учиться у американцев на построенных по американским проектам заводах. Читателям в США заокеанский турист представил целую энциклопедию жизни в СССР с комментариями и многочисленными ссылками. Сведения он черпал из советских газет, через переводчика брал интервью у ответственных лиц разных рангов, многое наблюдал сам, и на недостаток информации не жаловался.

Свое повествование о положении в СССР бизнесмен начал риторическими фразами. Хотя США и страны Запада погружались в “великую депрессию”, Фридман с уверенностью заявил, что они создадут лучший социальный порядок, без такого, как в Советском Союзе, ущемления интересов “образованного (thinking) класса” и без таких страданий для трудящихся масс. Назвав Россию не американской, не британской и т. д., а “мировой проблемой”, он привел немало доводов в пользу сотрудничества с нею и вовлечения в “семью народов”. Политика изоляции приведет лишь к усилению негативных сторон режима. Развитие торговли будет способствовать облегчению всемирного кризиса, а у США и СССР больше совпадающих интересов, чем разногласий. Международная позиция России меняется, для обеспечения своего развития она настроена на мирное сосуществование, и перенимает некоторые “капиталистические методы” в экономике — например, передовые технологии, сдельные заработки и налог на продажи, но суровые испытания, которым подвергается страна, дают ей “жестокий урок”. Если она не воспримет его и не пойдет на “честное сотрудничество” с капиталистическим миром, придется наложить эмбарго на импорт ее товаров и подвергнуть экономической изоляции[10].

Инженера-строителя Зару Уиткина — потомка выходцев из России, которому родители, сочувствовавшие революции на родине, дали необычное имя Zara (Заря), повлекло в Советский Союз романтическое чувство. Уиткин строил дома и отели в Лос-Анджелесе и Голливуде и, просмотрев на голливудской киностудии первую советскую экранизацию “Тихого Дона” М. Шолохова (1930), влюбился в исполнительницу роли Аксиньи — Эмму Цесарскую, впоследствии заслуженную артистку РСФСР. Когда она снималась в фильме, ей был 21 год. Эмоциональный, впечатлительный и неженатый американец решил предложить ей руку и сердце, а чтобы приехать в СССР, избрал работу по контракту, надеясь преуспеть благодаря своему рационализаторскому таланту. Строительная индустрия, как один из самых отсталых участков народного хозяйства страны, сулила широкое поле деятельности. О социалистическом строе у него априорно сложился образ нового общества, без недостатков и несправедливостей капитализма.

Однако Уиткину роковым образом не везло. Советская кинозвезда была с ним любезна, приглашала в гости, подарила свою фотографию, но не проявила никаких ответных чувств. Пребывание в Союзе он вспоминал как сплошную цепь злоключений[11]. Работая главным инженером в тресте “Союзстрой”, молодой американский специалист буквально фонтанировал идеями и стал заметной фигурой даже в Наркомате тяжелой промышленности, однако все больше разочаровывался тем, что его выслушивали, но не слушались. Рацпредложения ложились под сукно. По его словам, запатентован был созданный им оригинальный способ крепления бетонных блоков при монтаже зданий, патент получило государство, но другие идеи не внедрялись, в том числе позднее вошедший в практику в СССР и других странах облегченный (с пустотами внутри) кирпич.

Хотя предложения Уиткина опирались на передовой американский опыт в области строительства и стройматериалов, в начале 1930-х гг. любую рационализацию тормозили неразвитость или отсутствие производственной базы. Заложить изменения в сверстанный план было трудно, механизмы внедрения не отлажены, а государственные стандарты только создавались. Хозяйственники предпочитали получать готовые изделия из-за рубежа или работать по старинке. Бюрократизм и волокита при рассмотрении заявок стали неписаным правилом, изобретатели и рационализаторы должны были ходить по инстанциям, искать сторонников и “пробивать” проект. Напористому и энергичному американцу это было непонятно и вызывало раздражение. Кроме того, в целях экономии валюты, отношения с американскими фирмами и контрактниками с 1932 г. стали неуклонно сокращаться. Сотрудничество не прекращалось, но из прежнего “фронтального” стало выборочным.

Узнав о существовании всесильной “политической полиции” — ОГПУ, Уиткин пытался завести знакомства в этом ведомстве и привлечь к борьбе с бюрократизмом. Его и там выслушивали, добывая таким образом информацию, обещали поддержку, но карали, видимо, не тех, с которыми боролся Уиткин. Не помогло и обращение в Рабоче-крестьянскую инспекцию (РКИ), однако там ему пришлось выполнить необычную просьбу — изложить письменно свои соображения о том, кто в США за, а кто против дипломатического признания СССР.

Уиткин составил исторически достоверный перечень противоборствующих политических группировок, но подчеркнул, что обе приравнивают признание (recognition) к одобрению (approval). Признание советской социально-экономической системы может восприниматься американской общественностью как открытая дверь для проникновения коммунизма. Основной довод в пользу признания диктовался развитием двусторонней торговли, но советская сторона настаивала на долгосрочных кредитах, а нынешнее состояние экономики США этого не позволяет. Ни банковские, ни государственные структуры не заинтересованы в такой финансовой политике. Впрочем, администрация Ф.Д. Рузвельта проводит гибкую внешнюю политику, учитывает, в частности, японскую экспансию, угрожающую интересам США в Китае. Так что, резюмировал Уиткин, признание вполне возможно[12].

Чтобы вызвать интерес к себе и своим проектам, Уиткин решил написать в “Известия” статью в форме открытого письма Сталину, но от имени и с согласия американского журналиста, знавшего о положении иностранных инженеров в СССР и их бесплодных усилиях пробить стену бюрократизма и инертности советских чиновников. В советской периодической печати говорилось не только о достижениях — вскрывались многочисленные недостатки, а при обсуждении спорных вопросов она поддерживала приехавших из-за рубежа специалистов и рабочих, которые выступали на ее страницах как рабкоры или давали интервью.

Текст послания вождю, опубликованного 18 июня 1933 г., вошел в издание его мемуаров. В нем он, в частности, писал, что иностранные инженеры сталкиваются в СССР с “хаосом, некомпетентностью и низким техническим уровнем. Вносимые ими проекты улучшений бюрократы искажают, игнорируют или теряют. Необоснованная оппозиционность и затягивание решений не позволяют ничего добиться. Зарубежному специалисту остается искать высокого покровительства или прекратить борьбу и плыть по течению”[13]. Статья имела успех — прошло его предложение о креплениях бетонных блоков, причем техническую документацию срочно доставили из Ленинграда в Москву на самолете. Но эффектный трюк больше не повторился. Строительство считалось освоенным делом, и даже знаменитая фирма Альберта Кана, внедрявшая в СССР передовые методы индустриального проектирования, не смогла продлить контракт.

Во втором — коротком и уже личном письме Сталину, написанном перед отъездом в США в декабре 1934 г., американский инженер сообщил, что ему без всяких объяснений отказали в новой въездной визе в СССР, обещание улучшить жилищные условия не выполнили, а государственный заем в размере 171% месячного оклада не погасили[14].

Американец пришел к выводу, что все зло не в отдельных чиновниках, а в системе. Увидел он и другие ее черты, о которых писал в мемуарах – диктатуру Сталина, репрессии, постоянный страх, сковывавший деловую инициативу. Свои впечатления он изложил в апреле 1935 г. в письме Ромену Роллану, чтобы развенчать его идеализацию СССР и якобы созданное там бесклассовое общество[15]. Но при всех обидах Уиткина на “систему” и самоощущении изгоя, он получил ответственное и сложное задание на уровне Госплана, едва ли достававшееся какому-либо иностранцу. Требовалось сбалансировать, путем расчетов, достигнутый реальный уровень советского строительства с его развитием во второй пятилетке. Возвращаясь на родину, Уиткин отмечал паспорт в варшавском консульстве США, где выложил все, что узнал и увидел в СССР. По его данным, которые он затем опубликовал в Америке, сумма стоимости советского строительства за всю первую пятилетку составляла две трети среднегодовых затрат на строительство в США в 1923—1932 гг., учитывая депрессию, а второй пятилетний план он определил как менее напряженный и объемный, чем первый[16].

В качестве инженера-строителя и консультанта Уиткин обследовал многие объекты. В их числе были предприятия, которые в мирное время выпускали в основном гражданскую продукцию, а в военное время или при угрозе войны могли переходить на выпуск оборонной техники. Это авиационные, автомобильные и тракторные заводы. Построенные к концу первой пятилетки и начавшие давать продукцию, они продолжали расширяться и модернизироваться, получали новое, в том числе американское оборудование. Информация военного характера, полученная от Уиткина, была засекречена госдепом.

Серьезный ущерб СССР его сообщения вряд ли могли причинить, если к столь важным сведениям допускали иностранцев. Вывезти за границу чертежи, фотографии, документы с грифом “секретно” простому инженеру было, конечно, невозможно. Да и на советских заводах “двойного назначения” применялись не уникальные, а известные тогда американские и европейские технологии. Конверсия гражданского производства в военное и обратно успешно применялась компаниями Форда, “Дженерал Моторс”, “Локхид”, “Кертис-Райт” и др., что показал опыт двух мировых войн.

Инженера-нефтяника и совладельца фирмы “Burrell-Mase Engineering Company” Дж. А. Баррела и других американских специалистов, работавших в тресте “Грознефть”, уговаривали подписать бумагу о том, что они нигде не встречали в СССР принудительного труда. Те отказались, но случаи подписания такого заявления для иностранной прессы, утверждал он, имели место[17]. Под принуждением многие американцы понимали вовлечение в профсоюз. Это была политическая акция в поддержку экспорта в США советских товаров и получения долларовой выручки, столь важной для оплаты американских поставок, в том числе технической помощи. Эти доллары должны были поступить на счета американских компаний, однако влиятельные круги в США всячески противились этому под тем предлогом, что ввозимая продукция изготовлена заключенными и ссыльными, многие из которых осуждены по политическим мотивам[18]. Ее ввоз считался поддержкой диктатуры и репрессий, а угроза подрыва репутации влияла на позицию американского бизнеса.

Баррел поведал еще об одной политической акции — сборе средств в пользу голодающих в США, который проводился в одном из российских городов, о чем трубила советская пресса. Американец безуспешно пытался узнать, сколько собрано денег и главное, сколько на обесценившиеся рубли можно купить продовольствия в охваченной глубоким кризисом Америке для раздачи нуждающимся. Как участник миссии АРА по оказанию продовольственной помощи Советской России в начале 1920-х гг., он усомнился в успехе акции и расценил газетную кампанию как пропагандистский прием, чтобы показать, насколько плохо живется в крупнейшей капиталистической стране[19]. Каких-то явных признаков голода в СССР в 1930 г. пользовавшийся спецраспределителем Баррел не увидел, но отметил, что повседневная советская еда — весьма низкого качества.

Конечно, Баррел не обошел волновавший американского читателя в годы “великой депрессии” вопрос — где лучше, в СССР или в США, и что их ждет в перспективе? Как объективный и рациональный наблюдатель, он начал свой дискурс с того, что капитализм в США — далеко не идеальная система. В стране — вопиющее социальное неравенство, множество безработных — вместе с членами семей, не менее 30 млн человек. Налицо коррупция в политической системе, нечестные политики, неграмотность значительной части населения неамериканского происхождения, трущобы и организованная преступность, медленное судопроизводство, порождающее безнаказанность, и другие социальные язвы. Все это так, но фундаментальная разница двух систем — демократической (американской) и советской, коренится в степени признания и реализации права личности на свои убеждения.

Оставляя вопрос о перспективах обеих стран открытым, Баррел подчеркнул, что в США личные убеждения – политические, религиозные и прочие, остаются неприкосновенными, если не вредят обществу. В СССР такая позиция ничего не значит, недовольство и репрессии царят везде, где правит коммунистическое меньшинство.

Интересовавшийся Россией инженер сравнил ее дореволюционное прошлое и настоящее. Прежняя Россия — страна с резко поляризованным обществом, деспотической властью царя, богатой аристократической верхушкой, средним классом и очень широким слоем неграмотного и нищего крестьянства. Русские промышленные рабочие жили хуже американских, но лучше крестьян. Под воздействием революции 1905 г. страна получила представительное правление – Думу, но без реальной власти. Коррупция превзошла все известные в мире пределы[20]. Жестокое подавление стачек и всевозможных оппозиционеров — большевиков, анархистов, нигилистов лишь временно загнало их в подполье. Не будь мировой войны, которую Россия вела “неэффективно”, и большевистской революции 1917 г., здоровые тенденции в экономике, развитии общества и народного образования в России могли бы продолжаться, а власть стать более представительной. Судьба других стран после войны складывалась благополучно, и Россия, скорее всего, не избежала бы общей участи, сохранись ее прежний статус. Но этот шанс был утрачен, и по пути прогресса она не успела продвинуться.

Коммунистическое правление принесло России колоссальный рост государственной бюрократии. Американцы, по мнению Баррела, восприняли бы это в своей стране как разрастание дорогостоящей и, несомненно, коррумпированной политической машины. Налогоплательщики, по крайней мере, не оплачивают расходы частных компаний. Баррел признал за советским государством приоритет в области пресечения организованной преступности, которой, правда, тогда не существовало в сопоставимых с американской мафией формах, подкупов в политической сфере[21], и в развитии социального страхования. У СССР имелась и особая причина для создания новых рабочих мест и ликвидации безработицы — товарный дефицит, которого не было в США даже в годы “великой депрессии”: наоборот, там накапливались горы нераспроданных товаров. Безусловным успехом и “лучом света в сегодняшней России” Баррел считал ликвидацию неграмотности и развитие общедоступного государственного образования, включая высшее, в котором значительную роль играет практическое обучение[22].

Опыт общения с русскими был у Баррела более благоприятным, чем у многих его соотечественников. Он подчеркивал дружеское расположение к себе и другим иностранцам даже простых людей, желание оказать какие-то услуги, даже в качестве шофера, уборщицы или переводчика, а умение немного говорить по-английски было, по его впечатлению, широко распространено в России. Сам Баррел и его жена владели начатками русской речи, а от русских инженеров и специалистов, которых было немало в нефтяном районе Баку-Грозный, много узнали об их жизни до и при советской власти. Некоторые служили ранее в частных компаниях, в царской и белой армии, а работая на Советы на ответственных должностях, опасались репрессий. Страх буквально преследовал их, и, общаясь, например, с супругами Баррел, приглашая их в гости или бывая у них, эти люди принимали меры предосторожности. В своей книге американский инженер не раскрывал имен и должностей, как и большинство других авторов, мемуары которых выходили вскоре после возвращения в США. Данные о русских, оставивших плохое впечатление, они также не разглашали из политкорректности. Зара Уиткин стал исключением, так как не торопился с изданием своих записок, и они сохранились в авторском тексте.

Оценивая ход выполнения первой пятилетки, Баррел отмечал, что одни пункты этой программы выполняются, другие — нет. Государство испытывает серьезную нехватку валюты, чтобы расплачиваться по зарубежным поставкам. В СССР он особенно порицал плохую работу железных дорог, постоянные нарушения графика движения, нехватку персонала и плохое обслуживание простых граждан, ездивших третьим классом (огромные очереди за билетами, нехватка посадочных мест, полное отсутствие комфорта). Ожидалось прибытие из США 150 железнодорожников с магистрали “Балтимор-Огайо”, чтобы обучать русских.

В обозримом будущем российская промышленность едва ли сможет конкурировать на рынках других стран — слишком многое предстоит сделать для обеспечения внутреннего спроса, построить заводы, обучить рабочих и администрацию. Как участник мировой торговли, Россия давно является поставщиком сырья — леса, зерна, пушнины, нефти и др., и в ближайшие годы будет наращивать их экспорт, чтобы иметь валюту. В более отдаленной перспективе Россия, которая “отчаянно борется” за то, чтобы сравняться с передовыми странами, несомненно, изменится сама, и это “мнение многих”. Когда-то и США были в таком же положении, имея огромные неиспользованные ресурсы, спрос на новые товары и работу для всех[23]. Другими словами, СССР так или иначе свернет на капиталистический путь.

Книга горного инженера У.А. Рукайзера, дважды побывавшего в СССР для технического консультирования асбестовых разработок в районе Свердловска (г. Асбест) в 1929 и 1930 гг., посвящена его первой поездке. Это скорее записки путешественника, подобные мемуарам Баррела, а не Уиткина. Командировка происходила в целом удачно, хотя бывали и недоразумения. Американцу по ошибке дали переводчика с немецким языком, посадили с женой не в тот вагон, который соответствовал его статусу, обусловленному договором (супруги поехали в Свердловск другим поездом, но первым классом), при отъезде из СССР пограничники отобрали часть отснятых кассет с пленками, и т.п. Впечатления от Москвы 1929 г. были вполне благоприятными — вопреки сообщениям западной пропаганды, на улицах нет голодных и нищих, в ГУМе множество покупателей, широкий выбор товаров, в том числе импортных, хотя товары для женщин, заметил он, гораздо дороже американских и европейских.

О русских рабочих американский инженер отозвался в целом положительно, отметив их интерес к тому, как те или иные операции делаются в Америке, желание и способность обучаться, но подчеркнул трудноискоренимую привычку работать с прохладцей, делать перерывы, когда хотят, устраивать перекуры, а сдельная зарплата их вполне устраивает. Все это делает труд малоэффективным. Отметив, что за год в г. Асбест сменилось 100% рабочих, он пришел к ошибочному выводу (как и Баррел), что рабочие в России нигде не закрепощены — он явно не знал о существовании труда в ГУЛАГе.

Рукайзер заметил слежку за собой ОГПУ (его почту вскрывали), но понимал, что в отношении иностранцев это общее правило. Посвятив ОГПУ целую главу, он отметил, что внушавшее всем страх учреждение реально помогает иностранным специалистам в экстренных случаях — добраться до места назначения, снабдив билетами из своего резерва, быстро уладить проблему с паспортом, разрешить спор с советским руководством[24]. О панике на нью-йоркской бирже, возвестившей начало “великой депрессии”, американец услышал в СССР. Переехав польскую границу, Рукайзер, по его заключительному признанию, сразу “пришел в норму”. Его вновь окружали изобилие, чистота и благополучие, “страна коммунистической утопии” была позади, а впереди ожидал “мир капиталистической депрессии”[25].

Приезжая в США, советские специалисты хвалили американские промышленные достижения, изучали их, но на родине чувствовали себя больше хозяевами, чем учениками, подчас высокомерно обращались с приезжими американцами, ожидавшими не споров и дискуссий, а послушания и дисциплины, как на своих предприятиях. Им приходилось убеждать советских инженеров в превосходстве американских методов и настаивать на неукоснительном выполнении своих указаний. Те оправдывались нехваткой самых необходимых материалов, станков и инструментов, вносили поправки в выполненные американцами проекты, добиваясь “удешевления” работ, чтобы вести их привычными методами.

Русские специалисты возражали американским потому, что лучше владели теорией. По сообщению журнала «Business Week», многие американцы ехали в Россию, не зная, насколько они будут востребованы в качестве наставников. Инженерам из США приходилось туго, так как русские забрасывали их теоретическими вопросами. Успех американского специалиста в Советском Союзе зависел не только от его опыта и знаний, но и от умения быть дипломатом, ладить с людьми и адаптироваться к местным условиям[26].

Многие советские инженеры старой школы получили или завершили образование в Германии, и специалистов оттуда охотно приглашали в Россию как до, так и после революции. Германская инженерная наука считалась в начале ХХ в. классической, ее основы преподавали и в советских вузах, а американская практика использования готовых, проверенных на практике стандартов не пользовалась популярностью. Кроме того, широкий ассортимент продукции, собираемой из стандартных деталей — от домов до автомобилей, выпускался в США на такой индустриальной основе, которой не имела не только советская, но и — в сопоставимых пропорциях — европейская промышленность. Уверенные в своем профессионализме советские инженеры, в том числе выпускники вузов, обучавшиеся по сокращенным программам, не хотели переучиваться у американцев. Европейский и отечественный опыт оставался понятным и близким, хотя он не мог предложить действующие образцы предприятий-гигантов, способных быстро решить проблемы повышения производительности труда и увеличения объемов продукции, в чем остро нуждался Советский Союз.

Компания «Albert Kahn, Inc.” была одной из наиболее успешных архитектурно-строительных фирм США и выполняла заказы крупных промышленных компаний, в том числе Форда и “Дженерал Моторс”. В 1930 г. она заключила договор сроком на два года для обучения сотрудников московского треста “Госпроектстрой” методам ускоренного проектирования промышленных объектов. В ноябре того года 9 специалистов от Кана дали интервью консулу США в Риге о своей работе и жизни в СССР.

“Вопрос: как русские относятся к обучению?

Ответ: учатся неохотно (reluctantly), критикуют нас… Ничего не знают, а спорят. 90% американских инженеров находятся в России только для того, чтобы выполнить формальные обязательства по контракту и сразу же уехать”. Далее говорилось, что “в России есть заводы, полностью оборудованные новейшими станками, на которых некому работать. Американцы берут на обучение по 200–300 русских, однако те слишком невежественны, чтобы что-то усвоить. Их невозможно обучить за несколько месяцев или даже лет”. Архитекторы и инженеры “старой школы” упрямы и консервативны, и многие трудности специалистов фирмы Кана были обусловлены, по выражению одного из них, “злобной критикой в их адрес, в которой политические доводы довлеют над профессиональными”. Специалисты Кана хвалили некоторых русских за “светлые головы”, но эти люди – “дилетанты, не прошедшие настоящей школы”. Молодежь стремится овладеть американскими методами, но многие русские упорно оспаривают все, чему мы их учим, и лишь процентов двадцать нам симпатизируют. Интервью завершалось прогнозом, что пятилетний план провалится из-за нехватки квалифицированных кадров. Однако “не следует ожидать, что большевики в этом провале признаются”[27].

Споры с американскими специалистами вспыхивали и на стройках. В репортаже со строительства Нижегородского автозавода газета “Известия” писала: «Десятники, техники, инженеры, администраторы — почти поголовно учат американцев, как строить, и упорно препятствуют американцам осуществлять свои конструкции в проектах, осуществлять свои методы в работах, применять свои типы строймеханизаций. Каждое, даже пустяковое предложение американцев подвергается жестокой критике; дискуссии продолжаются по отдельным пунктам от 2 дней до 2 мес[яцев]. Каждый студент вносит свое контрпредложение. Все это называется “здоровой критикой”. 22 американских инженера недоумевают. Зачем их позвали? Терпеливо объясняют, что предлагаемые контрметоды оставлены в Америке 20–25 лет назад, и объясняют, почему именно оставлены. Ругать американцев становится хорошим тоном…». Несмотря на вывешенные повсюду надписи “За курение — увольнение”, рабочие курят и отдыхают когда хотят. «Первое время американцы поражались и беспрерывно спрашивали: “Почему они не работают?” Теперь махнули рукой…»[28].

В СССР укоренилась бюрократическая система согласования проектов в различных инстанциях и получения директив свыше. Если новые директивы противоречили прежним, нарушался ход работ и могли сорваться сроки их окончания. В американских же компаниях решения принимались внутри и незамедлительно передавались для исполнения. На советских стройках и заводах происходило множество несчастных случаев и аварий, неумелые руки часто портили импортное оборудование. Местная администрация оказывалась бессильной выполнить многие требования и просьбы американцев, даже обусловленные индивидуальным контрактом или договором о технической помощи. Это давало американцам повод обвинить русских в нарушении контрактов.

Вопросы, которые наиболее часто комментировались американцами, не считая инженерно-технических:

• низкое качество продукции, слабая практическая подготовка русских инженеров и рабочих;
• сопротивление американским специалистам и американским методам;
• подозрительность в отношении иностранцев, боязнь репрессий и ГПУ;
• зарплата американцам в неконвертируемых советских рублях;
• низкое качество продовольствия и промтоваров, плохие жилищные условия;
• русский стиль работы (бесхозяйственность, неорганизованность, сдельная оплата труда, стахановский метод, использование труда заключенных и ссыльных);
• социальное неравенство, “вредительство” и “террор” как нормы советской жизни.

Воспоминания американских рабочих-контрактников о труде и жизни в СССР содержали те же негативные оценки, что и отзывы инженеров и менеджеров. Жестоко разочаровывало не только отсутствие возможности заработать, но и то, как выглядит коммунистический эксперимент на деле. Были и такие, кто воспринимал Советскую Россию как страну быстрого, динамичного прогресса, при котором, однако, допускается масса ошибок и несправедливостей[29]. В целом американцы вели себя достаточно сдержанно, вносили рацпредложения, жаловались на те или иные проблемы в советские инстанции и в прессу, стараясь не уронить репутацию пославших их компаний и показать свою профессиональную выучку.

Выводы американских участников индустриализации, что СССР не станет крупной величиной на мировом рынке промышленной продукции и не потеснит ее выпуск в капиталистических странах, оказались верными. Советские товары не были рассчитаны на рыночную конкуренцию. Прогнозы же об эволюции социально-экономического строя СССР в сторону капитализма были явно преждевременными. Они основывались на опыте индустриальной эпохи — развитии потребления как жизненной ценности, порождаемой ростом заработков, развитием торговли, общим улучшением жизни, что ассоциировалось на Западе с капитализмом и рынком. Это продемонстрировали и сравнительно благополучный период нэпа, и заокеанское “просперити” 1920-х гг. Но ожидания аналогичных результатов от научно-технического прогресса (конвергенции двух систем) оказались преувеличенными. Элементы подпольного бизнеса, небольшой частный сектор в виде колхозных базаров и приусадебных участков, коррупционные услуги и спекуляция, кооперативное жилье, собственные автомобили и дачи укоренились, наряду с другими проявлениями “частного”, в советском обществе[30]. Медленное “загнивание” социализма могло продолжаться еще долго. “Перестройка” лишь подтолкнула этот процесс. Пророчества 1930-х гг. о неизбежном капиталистическом перерождении СССР сбылись, но лет через 60–70 и совсем при других обстоятельствах. На индустриальной стадии развития обе социально-экономические системы сосуществовали и конкурировали между собой — например, в “третьем мире”. Плановая экономика социализма при ее известных недостатках и невысоком качестве продукции использовала все достижения фабрично-заводской экономики — массовое производство, электрификацию, автоматизацию, вычислительную технику. Ведущими в ней стали, как и на Западе, гигантские предприятия и производственные объединения. Страна Советов покоряла космос и поддерживала ядерный паритет. Однако мировой капитализм во главе с США вступил в постиндустриальную стадию, когда принципиально новые технологии и продукция интеллектуального происхождения и назначения произвели переворот в том, что раньше называлось “орудиями и средствами производства”.

Вполне вероятно, что массовый выпуск персональных компьютеров, программного обеспечения, современной множительной техники, создание сотовой связи и цифровых технологий можно было реализовать и на научно-техническом потенциале СССР. На такую продукцию появился бы огромный спрос в стране и за рубежом, но свободное перемещение и неограниченное тиражирование информации, превращение ее в продукт эпохи было невозможно при тоталитарной политической системе. Разработки если и велись, то в рамках ВПК. Под сферой услуг понималось традиционное бытовое, медицинское, торговое обслуживание. Уделом же экспорта остались промышленное сырье, вооружения, нефть, газ и некоторые товары индустриального периода.

Опережающий рост объема нематериальных услуг, глобализация и информатизация мировой экономики, в которой лидировали транснациональные компании, оттеснили не вписавшуюся в этот процесс экономику СССР и социалистических стран на обочину развития — со всеми вытекающими отсюда последствиями[31]. Это стало ясно, как только прекратилась “холодная война”. Ростки частного предпринимательства в недрах советского строя не имели ничего общего с мировой тенденцией. Глубокие, резкие и необратимые перемены продиктовала созданная без участия СССР глобальная экономика.