Петербургская жизнь взглядом жены американского посланника: письма Кэтрин Брекинридж, 1894–1897 гг.

С.Е. Паулсон

Паулсон Светлана Евгеньевна — Ph.D in History, Associate Professor of History. Southern Arkansas University (Университет Южного Арканзаса, США).

Вниманию читателей предлагается подборка из коллекции петербургских писем Кэтрин Брекинридж, жены посланника США в России в 1894–1897 гг. Данная коллекция содержит яркую и вместе с тем редкую информацию о жизни и быте американского дипломатического корпуса в России, о восприятии американцами традиций и нравов Петербурга, об их общении с дипломатами, политическими деятелями, а также членами императорской семьи. Необычный ракурс, в котором предстает подобная тематика в письмах госпожи Брекинридж, должен заинтересовать не только историков российско-американских отношений, но и специалистов, занимающихся Россией эпохи Николая II.

Ранняя биография Кэтрин Брекинридж не предвещала того, что ей предстоит оказаться летописцем российской столицы, интриг дипломатического корпуса и царского двора. Кэтрин Карсон (1853–1921) родилась в Луизиане в семье плантаторов. Во время Гражданской войны (1861–1865) семья потеряла практически все состояние, и приезжий бизнесмен Клифтон Брекинридж, внук генерального прокурора США Джона Брекинриджа, оказался для мисс Карсон выгодной партией. Юношей он воевал на стороне Конфедерации. Затем недолго учился в колледже, который оставил ради частного бизнеса. Не преуспев на этом поприще, после женитьбы Брекинридж увлекся политикой. В 1883 г. политические связи родственников помогли ему стать конгрессменом, представлявшим штат Арканзас[1]. Г-жа Брекинридж провела с мужем в Вашингтоне долгие 11 лет, но за это время супруги так и не сумели влиться в столичную элиту. Появлений в обществе они избегали и вскоре приобрели репутацию неискушенных провинциалов. Известие об отправке арканзасца посланником в Петербург вызвало в среде вашингтонских наблюдателей недоумение и даже критику.

Назначение Брекинриджа явилось политическим патронажем – благодарностью президента Соединенных Штатов Кливленда за поддержку, оказанную ему арканзасцем в борьбе за золотой стандарт. На выборах 1894 г. в Конгресс США стало очевидно, что Брекинридж проиграет свое место, и предложение поехать в Россию предоставило ему возможность продолжить политическую карьеру[2]. Хотя 1890-е гг. отношения с Россией не были приоритетными для Соединенных Штатов, дипломатическое представительство в Петербурге, по классификации госдепартамента, входило в число самых престижных. Работа в российской столице, правда, считалась нелегкой. Причинами тому были суровый, по мнению американцев, петербургский климат; обременительная для граждан республики необходимость учиться церемониям императорского двора, а также дороговизна жизни в городе на Неве. Последняя являлась особо болезненным вопросом. Госдепартамент платил посланнику в России 17 тыс. долл. — сумму, существенно уступавшую жалованиям представителей европейских и латиноамериканских государств[3]. Для того, чтобы жить в Петербурге на подобающем уровне, посланник США должен был расходовать немалые личные средства.

Учитывая эти факторы, вашингтонские наблюдатели расценили отправку семьи Брекинриджей в российскую столицу как ошибку президента. Они считали, что арканзасцы не смогут справиться с ролью, ожидающей их при царском дворе. Раз Брекинриджи не обладали репутацией светских людей в Вашингтоне, то вызывало сомнение, что они произведут благоприятное впечатление на высший свет Петербурга и дипломатический корпус. Ни посланник, ни его супруга не владели иностранными языками и по-французски знали лишь отдельные фразы. Опыта дипломатической работы арканзасец не имел и прежде не проявлял особого интереса к дипломатии и межународным отношениям[4].

Первая встреча с арканзасцами разочаровала сотрудников дипмиссии в России. Военный атташе Генри Аллен согласился с вашингтонскими критиками: “Семья Брекинриждей приехала и явила собой весьма жалкое зрелище — совсем не похожее на семью посланника… люди они очень простые”[5]. Аллен недооценил решимости, с которой Брекинриджи собрались завоевывать Петербург: посланник намеревался руководить миссией долго.

С самого начала г-жа Брекинридж взялась записывать то, что довелось пережить семье в России, наладив переписку с Сюзанной Престон Лиз — своей тетей, вдовой банкира из Нью-Йорка. Она детально сообщала Лиз, как иностранные послы обустраивали свою жизнь в российской столице, какие они при этом испытывали затруднения и как их преодолевали; с энтузиазмом этнографа делилась зарисовками уличных сцен Петербурга и Москвы, праздников, народных гуляний и ярмарок. Особенно подробно жена посланника повествовала о том, что они с мужем узнали об императорском дворе и дипломатическом корпусе. Записи К. Брекинридж не были мемуарами, расчитанными на публику. Предназначая их близкому человеку, она не стеснялась рассказывать о бытовых мелочах, которые не часто обсуждаются в мемуарах дипломатов. Эти мелочи делают коллекцию Брекинридж полезным источником, раскрывающим повседневную, непарадную сторону американского представительства. Сопоставление этой информации с депешами дипломатов в госдепартамент предоставит исследователям возможность восстановить более многогранную картину того, как фукционировала миссия США в Петербурге.

Откровения Кэтрин Брекинридж показывают, сколько труда уходило у американских дипломатов в конце XIX в. на поддержание имиджа миссии крупной державы. Одной из главных проблем, с которой столкнулись арканзасцы, было то, что посланник снимал дом в Петербурге и покупал мебель за свой счет. Поскольку жалованья от госдепартамента на достойную резиденцию не хватало, Брекинриджам и Аллену пришлось проявить немалую изобретательность в поиски хотя бы приемлемой. Покупка обстановки превратилась в битву: письма Брекинридж изобилуют описаниями торгов в петербургских магазинах и лавках. Не знавшую города посольскую чету сопровождал Аллен, выступавший в качестве переводчика и помогавший выбрать товары. В своем дневнике военный атташе жаловался, что вместо работы в офисе ему приходится целыми днями искать чайные сервизы[6]. Г-жа Брекинридж вторила ему, сетуя на то что, из-за дороговизны проблемы с устройством резиденций возникали и у послов других государств. Ее восхитило, как из финансовых затруднений вышли итальянцы. В Петербург они всегда отправляли посла-холостяка, которому, по этикету, не требовалось проводить дома приемы[7].

Освоившись в новом окружении, Кэтрин Брекинридж стала бывать на “блошиных рынках” и даже посетила Воровской рынок в Москве. Сделанные там покупки она расценила как свидетельство своего превосходства над русскими аристократками. Если последние сорили деньгами, то ее республиканское воспитание такого не позволяло. По приезде в Петербург арканзасцы всячески подчеркивали, что разъяснение республиканских ценностей и американских традиций было их долгом. Сотрудников посольства забавляло, как Кэтрин защищала честь республики перед русской прислугой и дворецким. Дворецкий Брекинриджей Андре был знатоком придворного этикета и тщательно следил за тем, чтобы в доме его нанимателей все выглядело в соответствии с их рангом. Обнаружив, что на пуговицах у лакеев посланника отсутствует полагающийся символ — выгравированные короны, Андре распорядился о замене пуговиц. Г-жа Брекинридж серьезно объясняла ему, что республика и короны несовместимы, и взамен предложила выгравировать индейку, национальную птицу США[8].

Отстаивать честь республики в среде дипломатического корпуса и при дворе семье посланника оказалось труднее. Письма американки содержат рассказы об увиденных ей придворных церемониях и дипломатических приемах. О церемониях и приемах в Петербурге писал не один мемуарист, однако у Брекинридж они освещены в необычном ракурсе[9]. Жена посланника обращала особое внимание на то, что происходило во время приемов в рядах дипломатов, какие там случались закулисные интриги. Она упомянула, как супруги послов в буквальном смысле устраивали скрытые драки, награждая друг друга пинками и толчками, чтобы обойти соседок и оказаться на более престижном месте в очереди к императору. Не имея придворного опыта, американка часто подвергалась подобным атакам, а отвечать не хотела. Видя ее пассивность, сотрудники миссии США собрали совещание, призванное побудить г-жу Брекинридж к решительной защите престижа страны[10].

Кэтрин неуютно чувствовала себя при дворе до тех пор, пока не занялась благотворительностью. К последней ее привлек пастор Англо-американской церкви Александр Фрэнсис — умелый организатор помощи бедным[11]. Г-жа Брекинридж вместе с женой английского посла г-жой Ласель участвовала в нескольких его проектах. В 1895 г. Брекинридж и Фрэнсис выступили с инициативой провести масштабную ярмарку-распродажу в Зимнем дворце, товары для которой должны были предоставить иностранные посольства, а выручка пошла бы на оказание помощи потерявшим работу гувернанткам. Участвовать в ярмарке согласились все представительства, и Кэтрин выступила в роли главного администратора-устроителя. С этой задачей она справилась блестяще[12]. Поскольку Сюзанна Лиз также активно занималась филантропией, г-жа Брекинридж часто писала ей о благотворительности в России, делясь информацией не только о ярмарке, но и об увиденных сиротских приютах, больницах, а также об относившемся к ним законодательстве. Ее записи — ценный источник по истории отечественной филантропии.

Заслуги американки в организации ярмарки снискали ей благодарность императрицы. На приемах и церемониях Александра Федоровна стала проявлять к ней внимание и даже пригласила на частную аудиенцию[13], которая произвела сильное впечатление на неискушенную в светских беседах Брекинридж, изменив ее отношение к монархии. Американка решила, что царица красива, неглупа и скромна и что правление таких императорских пар, как Александра и Николай II, — залог процветания России[14]. В письмах Брекинридж стали реже упоминаться республиканские ценности. Зато добавились детали о торжественности церемоний с участием императора и императрицы. Придворные церемонии, приемы, балы и военные парады в столице, по сути, являлись действами, призванными укоренить в подданных веру в величие монархии, самого царя и идеи его единения с народом. Письма Брекинридж — источник, свидетельствующий, как создававшиеся веками монархические традиции и пропаганда порой покоряли граждан республики. Под конец пребывания в Петербурге Кэтрин радовалась комплиментам в адрес своего придворного реверанса и была готова целовать руку императрице, несмотря на то, что жене американского дипломата это не полагалось[15]. Пышную коронацию Николая II и Александры она вспоминала с восхищением, расценивая увиденное как свидетельство глубинных корней российского самодержавия и знак успешного будущего страны.

Арканзасцы вернулись в США в начале 1898 г. С приходом к власти президента Маккинли в Петербург был направлен новый посол. Клифтон Брекинридж закончил свою политическую карьеру в 1905 г. на посту члена Комиссии по делам пяти цивилизованных племен. После отъезда из российской столицы его супруга продолжала внимательно следить за событиями в России. Правление Николая II разочаровало ее. Перечитав свои письма к тете, г-жа Брекинридж написала к ним комментарий-размышление. В последнем выражалась надежда, что в будущем госдепартамент станет проводить серьезную подготовку семей, отъезжающих в дипломатические миссии, и это позволит им лучше ориентироваться в новых, непривычных для них странах.

После смерти Кэтрин Брекинридж петербургские письма перешли во владение ее родственников, Престонов, а те передали коллекцию профессору Университета Южного Арканзаса Джеймсу Виллису — в надежде, что источник когда-нибудь будет опубликован. В настоящее время коллекция находится у автора данной статьи. Готовится перевод полного текста писем Брекинридж на русский язык.

---

1. ИЗ ПИСЬМА КЭТРИН БРЕКИНРИДЖ СЮЗАННЕ ПРЕСТОН ЛИЗ (14 ноября 1894 г.)

[Первой встречей Брекинриджей с официальным Санкт-Петербургом стали похороны Александра III. Во время прощания с телом г-жа Брекинридж не хотела целовать руку усопшего императора. В начале своего пребывания в столице Российской империи она считала, что ей, как представительнице республики, ни в коем случае не следует целовать руки членов царской семьи. В конце пребывания в С.-Петербурге американка уже привыкла ко двору и перестала возражать против многих церемоний, которые прежде считала унизительными. Очарование блеском двора сделало свое дело. См. письмо от 31 мая 1896 г. — С.П.]

Вчера тело усопшего императора прибыло на Николаевский вокзал и было доставлено в Петропавловский собор… Большую часть процессии мы не увидели, поскольку должны были находиться внутри собора. Сцена в соборе была впечатляюща. Катафалк находился в центре, и к нему вели две или три ступеньки…

Службы я не поняла. После того, как она завершилась, вся императорская семья, включая и невесту императора, подошла к гробу, преклонила колени и поцеловала руку покойного Императора. Гробы здесь не похожи на наши, с телом покоящимся целиком внутри и прикрывающей его плоской крышкой. Напротив, они раскрываются посередине, и когда крышка снята, видно практически все тело. Члены дипломатического корпуса по очереди подходили к гробу, и дамы делали глубокие реверансы. Один из членов корпуса, долго пробывший в России, спросил меня, не подойду ли я вместе с ним. Пока мы медленно двигались к катафалку, он тихо сказал: «Не знаю, полагается ли Вам целовать руку. Я посмотрю, что будут делать остальные, и подскажу Вам до того, как мы подойдем». Как раз перед тем, как мы подошли к телу, он прошептал: «Целуйте руку”. Я наклонилась очень низко, чтобы могло показаться, будто я так и делаю. Но целовать не стала.

2. ИЗ ПИСЬМА КЭТРИН БРЕКИНРИДЖ СЮЗАННЕ ПРЕСТОН ЛИЗ (24 ноября 1894 г.)

[Брекинриджам, не знавшим иностранных языков и не имевшим ни придворного, ни дипломатического опыта, в Петербурге было нелегко. Г-же Брекинридж пришлось решать, как вести себя во время приемов и церковных служб, где постоянно возникали конфликты между женами дипломатов. Посланнику тем временем приходилось импровизировать, чтобы хоть как-то объясняться с русскими собеседниками. — С.П.]

Некоторые члены нашего Представительства серьезно отчитали меня за то, что несколько дней назад, во время службы в Петропавловском соборе, я позволила, чтобы меня “втоптали в грязь”. “Разве Вы не понимаете, — довольно возмущенно спрашивали меня — что супруга секретаря не имела права стоять впереди Вас. А Мадам [имя опущено. — С.П.] пусть и имела такое право, будучи равной вам по чину, и пробыв здесь дольше, ей не следовало вставать перед Вами и отпихивать Вас с дороги? Я ответила, что оба случая с проявлением грубости были мной замечены, но, если для того, чтобы занять место, которое мне полагается, потребуется проталкиваться к нему, то я лучше останусь на заднем сиденье — не в буквальном смысле. Сидеть никто не сидит. Тогда мое внимание обратили на то, что я не могу действовать как частное лицо, а только как представитель своей страны и что во имя моей страны я должна отстаивать свои права. К счастью, поскольку джентльмены похоже уважают права друг друга в вопросах старшинства, Клифтону не приходится сталкиваться с той же проблемой. Мы все это обсудили и решили, что, даже представляя страну, мне будет предпочтительней действовать в соответствии с хорошими манерами, нежели стоять там, где мне полагается по рангу…

Двадцать четвертого было странное развлечение — ужин в Зимнем дворце. Не знаю, странно это или нет. Однако мне показалось странным, что развлекательное мероприятие может проводиться сразу после того, как двор погрузился в глубокий траур. Приглашение опоясывала очень тонкая черная полоска, а на меню в великолепных красках был изображен двуглавый орел. Дамы дипкорпуса приглашены не были. Клифтон ходил… На этом ужине с Клифтоном произошел небольшой инцидент, который заставил его сожалеть, что его образование не было более соответствующим его нынешней должности и что в нем не было меньше латыни и греческого и больше современных языков. Он сидел рядом с русской дамой, одной из придворных, и она обратилась к нему по-русски. Получив в ответ ничего не выражающую улыбку и отрицательный взмах головой, она спросила, говорит ли он по-французски. Он показал, что нет. Тогда с аналогичным результатом она попробовала немецкий. После этого, дама в отчаянье развела руками. Английский был как раз тем языком, на котором не говорила она. Клифтон подумал, что надо что-нибудь предпринять, чтобы спасти положение. Поэтому он подготовился к невероятному усилию, взял пухлую ручку дамы, поцеловал ее и сказал на самом лучшем французском, который смог изобразить: “Но, мадам, ваше общество мне очень приятно!”

3. ИЗ ПИСЬМА КЭТРИН БРЕКИНРИДЖ СЮЗАННЕ ПРЕСТОН ЛИЗ (26 декабря 1894 г.)

[В первые рождественские праздники в Петербурге г-же Брекинридж пришлось отстаивать республиканские принципы перед своим дворецким. — С.П.]

Вот и прошло наше тихое Рождество. Несмотря на то, что отмечали мы его в кругу семьи, оно было грустным и совсем не похожим на то, каким бывает дома… Если бы ты видела нашу индейку, ты бы посмеялась и ни за что бы не узнала нашу национальную птицу. Кто-то, очевидно, взял топор или дубину и бил по грудине до тех пор, пока она не расплющилась до плоского состояния. Затем острым инструментом мясо с костями разрезали на ровные квадраты. Каждый из нас взял себе по квадрату индюшки, прямо со всем, что в нем было. Вкусом они напоминали то, к чему мы привыкли дома, ничуть не больше, чем видом. Не было ни сочной начинки, ни густой подливки, ни клюквы, ни сельдерея. Иногда мы едим сельдерей, но всегда вареный. Сырым его в России не едят.

Вечером зашел Лейтенант Аллен и сказал: «Вы короны на ливреях сделали, как я посмотрю». Мы с Клифтоном своим видом выказали удивление и заверили его, что он ошибается. Он рассмеялся и ответил: “Нет, я не могу ошибиться. Я уверен, что видел короны на пуговицах Отто, когда он сегодня вечером впустил меня в дом”.

Сегодня мы обнаружили, что это абсолютная правда. Типично для нас, не так ли, не заметить подобного? Мы побеседовали с Андре, который заказывал ливреи, и он совершенно не мог понять, с какой стати мы должны возражать против использования корон. Мы объяснили, что, не имея титулов, американцы не имеют права пользоваться коронами. Однако он заявлял, что “знать» [noblesse] любого государства имеет привилегию пользоваться коронами, а также обратил наше внимание на факт, что те, которые на наших ливреях, всего лишь пятиконечны. По всей видимости, он не мог представить себе ливрею с пуговицами, не украшенными каким-либо знаком ранга, и, очевидно, полагал, что не только наша репутация, но и его навсегда пострадает, если мы воспользуемся простыми пуговицами. Я высказала Клифтону предложение, что мы можем изобразить на наших пуговицах индейку. Наконец-то мы достигли компромисса на американской птице свободы. Прибегнуть к ней — наша привилегия, и Андре не будет чувствовать себя опозоренным. И действительно, поскольку [Андре] ничего не знает об индейке, он весьма горд этим планом. Немного загадки — штука хорошая.

4. ИЗ ПИСЬМА КЭТРИН БРЕКИНРИДЖ СЮЗАННЕ ПРЕСТОН ЛИЗ (28 января 1895 г.)

[Госдепартамент США платил посланнику в Петербурге очень скромное жалование, и Брекинриджам, не имевшим собственных финансовых резервов, было исключительно трудно оплачивать все необходимые расходы. Кэтрин жаловалась на дороговизну услуг и товаров в российской столице. Ее жалобы интересны тем, что сопровождались великолепными зарисовками жизни и быта города. — С.П.]

Нас одновременно и забавляют, и возмущают размеры чаевых, которые кажутся здесь необходимыми. Доставщик каждой посылки ожидает чаевых, и ты бы удивилась тому, сколько человек здесь требуется, чтобы доставить посылку. А тут еще и мебель! Приведу тебе один пример. Недавно нам привезли несколько предметов мебели. Андре подошел ко мне сообщить, что люди ожидают чаевых. Я спросила, сколько их, полагая, что, поскольку это Россия, — будет четверо. Представь мое изумление, когда он ответил: “Двенадцать”. Прежде, чем поверить, я должна была пойти и посмотреть собственными глазами. У стены, выстроившись в ряд, стояли двенадцать мужиков, терпеливо ожидая, с тем кротким выражением во взгляде, которое всегда заставляет меня думать о пугливых животных. Это было невероятно забавно. Я спросила Андре, почему потребовалось двенадцать человек, чтобы доставить три предмета мебели, и он ответил, что телегами здесь обычно не пользуются. Два или три человека обычно отправляются в путь, неся мебель, за ними следуют еще несколько. По дороге они сменяют друг друга.

Праздники, включая Рождество и Новый год, — это время, когда чаевые жутко высоки. Начнем с того, что всей прислуге полагается давать половину месячного жалования, и то же самое — швейцару, дворнику (мужику, который ухаживает за двором), а также подобному роду людей при Представительстве. Кроме того, чаевые щедро подают дворецкому, лакеям, щвейцарам и т. п. всех друзей, к которым заходят, и подобным же людям в офисе Министерства иностранных дел. Солдатам, которые стоят на дежурстве между нашей резиденцией и Представительством и которые всегда берут на караул, когда мы проходим мимо, полицейским, которые отдают честь и которые, можешь не сомневаться, никогда не забывают о подобных услугах нашему государству, символом коего служат перья и золотые галуны Херманна, — всем им надо подать чаевые.

5. ИЗ ПИСЬМА КЭТРИН БРЕКИНРИДЖ СЮЗАННЕ ПРЕСТОН ЛИЗ (31 мая 1896 г.)

[Здесь описана одна из церемоний, связанных с коронацией Николая II и Александры Федоровны. Г-жа Брекинридж отступает от своих республиканских убеждений и пытается поцеловать руку императрицы. — С.П.]

Вчерашний день был отведен для того, чтобы дамы дипломатического корпуса запечатлели свои поздравления императору и императрице. Джентльмены корпуса сделали это днем ранее…

Пока мы находились в ожидании, Леди О’Коннор подошла ко мне и спросила, не буду ли я возражать против того, чтобы поцеловать руку императрицы. Она сказала, что в связи с дружественными отношениями между нашими странами англичане будут благодарны, если я это сделаю, ибо императрица России является внучкой их королевы. Я знала, что от меня подобного не ждут, но сказала, что сделаю это с удовольствием. Мое восхищение Ее Величеством столь искренне и велико, что я почувствовала, что буду рада проявить его даже таким необычным способом.

Выражение поздравлений оказалось, без сомнений, самой испытующей церемонией при дворе, на которой я когда-либо присутствовала… Когда я была маленькой девочкой во время войны, беженкой в Техасе, мы часто играли в игру под названием “чиками”. Ты когда-нибудь в нее играла? Когда нас готовили к выражению поздравлений, я все время думала о ней, ибо в этой игре каждая маленькая девчушка держится за юбку девчушки, стоящей впереди нее. Во время данной имперской церемонии церемониймейстеры выстроили нас в очередь в соответствии с рангом и велели каждой даме держаться за шлейф впередистоящей дамы. Когда двери в Тронный зал распахнули, первая в очереди дама зашагала к концу длинного зала, где стояли император и императрица, а дама, находившаяся непосредственно за ней, расправила ей шлейф. Затем она дождалась своего момента, и тогда следовавшая за ней дама оказала ей ту же услугу.

У меня сложились не слишком хорошие отношения с дамой, за которой я следую по табелю о рангах. Когда я только приехала [в Петербург. — С.П.], она дважды или трижды была груба со мной, и я взяла за правило видеться с ней только тогда, когда лицом к лицу нас сталкивают обстоятельства. Мы обмениваемся визитами и разговариваем, когда обязаны. В других ситуациях — нет. В данном случае я подошла к ней и сказала, смеясь, что расправлю ее шлейф, как смогу. Подумай только, однако, какая у меня была возможность отомстить!..

Когда был расправлен мой шлейф и наступила моя очередь отправиться в путь, который, казалось, продлится мили, я сказала себе: “Будь спокойной, иди медленно и держи голову поднятой”. Я решила, что ради чести моей страны не испугаюсь, что бы я там ни испытывала. Когда я была еще на приличном удалении от императора, я сделала реверанс. Он поклонился, но руки не подал. Затем я повернулась к стоявшей возле него императрице и сделала реверанс ей. Она шагнула вперед, чтобы встретить меня, и протянула руку. Взяв ее, я сделала второй реверанс и, помятуя просьбу леди О’Коннор, склонила голову, чтобы поцеловать [руку. — С.П.]. Поняв мое намерение, она быстро чуть опустила руку в знак того, что делать этого не следует. Люди в империи разбираются в этикете до малейшей детали. Она знала, что жене иностранного посланника не полагается целовать ее руку. Полагаю, она думала, что я этого не знаю и что мне будет неудобно сделать нечто столь необычное…

Не успела я войти в зал, где стояли в ожидании предшествовавшие мне дамы, как встретить меня подошла леди О’Коннор и сразу же спросила, целовала ли я руку императрицы. Мне с сожалением пришлось объяснить ей, что императрица мне не позволила.

6. ИЗ ВТОРОГО ПИСЬМА КЭТРИН БРЕКИНРИДЖ СЮЗАННЕ ПРЕСТОН ЛИЗ (31 мая 1896 г.)

[Под конец своего пребывания в дипмиссии г-жа Брекинридж очень тепло относилась к императору и императрице, веря, что в России существует глубокое единение царя и народа. Брекинриджам довелось стать свидетелями событий, связанных с трагедией на Ходынском поле в Москве. В то время, как многие западные наблюдатели критиковали пышную коронацию и поведение Романовых после трагедии, Кэтрин восприняла коронацию как поистине величественную церемонию. А о том, что произошло после Ходынки, она писала с симпатией к императорской чете, выразив мнение, что отменять бал во посольстве Франции было бы неправильно. — С.П.]

Вчера дневным мероприятием было большое собрание крестьян на Ходынском поле… Это мероприятие называлось “народным праздником”, и, как нам сообщили, императора оно интересовало более чем любое другое празднество коронации. Вместе с остальными членами дипломатического корпуса и высокопоставленными лицами нас пригласили явиться в императорский павильон в половине второго. Но подлинными гостями в данном случае были крестьяне со всей России. Мужчины, женщины и дети начали съезжаться за несколько дней. Некоторые из них пробыли в дороге не одну неделю. Они спали на земле и терпеливо ждали замечательного дня, когда увидят императора и получат от него по сувениру. Говорят, что на поле собралось шесть тысяч человек.

Когда я одевалась, Мэдлин сказала, что на Ходынском поле произошло несчастье и несколько человек погибло. Я подумала, что это преувеличение, но за завтраком слухи повторились. Один джентльмен сказал, что народу погибло много. Мы все расстроились, но все еще надеялись, что это неправда.

Позже, когда мы ехали к Ходынскому полю по тихой местности, невозможно было представить, что рядом трагедия. Нам часто попадались медленно движущиеся в сторону Москвы большие повозки, доверху набитые грузом, покрытым брезентом. С учетом того, что скоро по этой дороге проедут император и императрица с царским кортежем, мы не могли понять, почему был разрешен провоз грузов. Затем, в тот момент, как мы проезжали мимо одной из повозок, брезент соскользнул, и мы увидели безжизненно застывшие руки и ноги. Мы поняли, что едем мимо сотен и сотен погибших. Через несколько часов мы узнали, что этим утром до смерти было задавлено, предположительно, не менее шести тысяч человек. Каждое транспортное средство, которое можно было достать, было использовано для доставки раненых в больницы, а мертвецов — в спешно приготовленные для них места. Для перевозки потребовались все дороги, даже та, по которой должен был проехать император. Как бы мы ни были шокированы тем, что увидели, пока мы ехали по этой мирной дороге, мы все еще не знали размера катастрофы. А когда достигли императорского павильона и были встречены улыбающимися знакомыми и веселыми разговорами, все случившееся показалась нереальным и невозможным.

Когда мы пересекали павильон, я увидела Мадам Гассер, оживленно беседующую с необычно маленьким человеком (он был мне по плечо) с необычно большими и лихими усами. У меня не было ни малейшего представления о том, кто это. Проходя мимо, я слегка дотронулась до руки Мадам Гассер, заговорила, непринужденно глядя на человека, и двинулась дальше. Реверансов не делала! Вскоре ко мне подошла Мадам Гассер в возбужденном состоянии и спросила, знаю ли я, с кем она беседовала, когда я с ней заговорила. Я созналась в неведении. Тогда она сообщила мне, что это был принц Неаполя, наследный принц Италии. Исправить мою ошибку было невозможно. Как раз в этот момент я услышала, как один из членов дипломатического корпуса наставлял свою жену, как она должна обращаться к нунцию Папы, который присутствовал на данном мероприятии и которому он собирался ее представить. Но, ах, когда я глядела на растянувшиеся на мили толпы людей на равнине под павильоном, то церемонии и манеры, принцы и нунции, все это, как ты можешь себе представить, казалось незначительным.

“Дети царя”, вот они, стояли на этом роковом поле, все развернувшиеся к императорскому павильону, ожидая увидеть своего “Батюшку”. Я слышала, что многие живые стояли прямо на умерших. Тысячи людей были раздавлены, семьи разлучены, а дети рождены на том поле. А это должен был быть их праздник, на который они приехали, бог знает, с какими радостными ожиданиями в духе благоговейного экстаза, что они “Батюшкины” гости. Наконец-то он появился, их “Батюшка”, человек с разбитым сердцем, и стоял перед ними с текущими по щекам слезами, в то время, как оркестры играли государственный гимн. К благородному звуку пения хора присоединилось многоголосье [присутствующих. — С.П.] — так, что невероятно громкий звук поднялся к небу в волшебном пафосе. У моего человеческого сердца, приведенного, пока я смотрела и слушала, в неописуемое волнение, было чувство, что оно выпрыгнет из груди…

На этот вечер был назначен большой бал во французском посольстве, но император и императрица объявили, что после утренней трагедии приехать не смогут. Они согласились только после того, как им объяснили, что это дело государственной важности, к которому Франция очень готовилась. Они задержались ненадолго, затем вернулись во дворец, чтобы переодеться, и поехали прямиком в больницы, где провели остаток вечера, делая, все, что в их власти, чтобы утешить и успокоить раненых. Мы тоже присутствовали на бале недолго. Думаю, мало у кого было для этого настроение, что очень жаль, после стольких приготовлений. Ты не поверишь, что можно потратить на бал такую сумму, какую, как говорят, израсходовало французское правительство. Почти все было привезено из Парижа: произведения искусства, ковры, гобелены, растения и цветы. Не скупились ни на что, и дворец, который занимало посольство, был оформлен заново. Похоже, балам сопутствует дурное предзнаменование. Австрийцы должны были устроить бал сегодняшним вечером, но приглашения были отменены из-за смерти эрцгерцога, наследника престола.

Мистер Фрэнсис говорит, что он был среди толпы на Ходынском поле за день до трагедии, разговаривая с множеством крестьян. Мне бы очень хотелось узнать, что они думают о событиях, и он всегда может мне о них что-нибудь рассказать. Он спрашивал некоторых: “Вы любите царя?” Все, кого он спрашивал, выказывали удивление вопросом. Некоторые отвечали: “Да, мы его любим. Он — наш батюшка, наш император, наш бог”. “Батюшка” — у них уменьшительно-ласкательный термин. Крестьяне часто говорят: “Бог с царем”.