Как создавался “образ врага”: попытка анализа

С.Н. Бурин

Время летит стремительно, и, наверное, не только мне, 46-летнему, но и людям куда более почтенного возраста далекая пора детства кажется совсем близкой. Протянешь руку, закроешь на минуту глаза – и вот оно все: и счастливые вечера на дачной веранде, и мальчишеский эскорт, в робком отдалении сопровождающий королеву из параллельного пятого класса, и елка в Колонном зале, и величественный черный гигант Робсон, чудом вырвавшийся из застенков кошмарных воротил Уолл-стрита… Или Поль Робсон так и не побывал в застенках, и лишь их зловещая тень по пятам преследовала его? Положа руку на сердце, уже не помню. Весь этот бред с застенками, бесконечными забастовками почему-то обязательно докеров, с залеганием каких-то патриотов и патриоток поперек рельсов, по которым уже неумолимо неслись эшелоны со смертоносным оружием, так искусно вплетался в наше сознание, что становился как бы его частью и существовал наряду со зримой реальностью – с той же пятиклассницей, елкой и кремлевской звездой, на которую были устремлены взоры униженных и оскорбленных всего мира. Вдруг, вот сию минуту, выползли из памяти строчки: “Кругом на улице потоп, На крыше – наводненье, С прогулки едет мальчик Роб В день своего рожденья”. Помните этот незатейливый стишок? Там негритянская мама с малышом-негритенком в день его рождения отправились на торжественную прогулку по “городу желтого дьявола” и, понятное дело, столкнулись с классическим набором американских кошмаров, так сказать, советского розлива: насмешки, оскорбления, вышвыривания из “автобуса для белых” и т.д. и т.п.

В, кажется, схлынувшем уже вале обличений “того времени” (и слава Богу, что схлынувшем, поскольку во всем должно быть чувство меры и элементарного вкуса) нередко проскальзывала мысль о тупости и даже идиотизме тогдашних властей. О нет, дорогие мои, это были отнюдь не тупицы и дегенераты! Одно дело – тот или иной нечленораздельно мычащий дебил-генсек, и совсем другое – гигантская Государственная Машина, все винтики и колесики которой были запроектированы даже не в памятном 17-м году, а еще раньше. И с каждым годом – вначале в теории, а затем и на практике – этот дьявольский механизм шлифовался и совершенствовался, а уж создание стройной и разветвленной мифологии неизменно было одной из главных задач режима, а то и самой главной. Напомню хрестоматийные ленинские слова из печально известной “Партийной организации и партийной литературы”: «Литература может теперь, даже “легально”, быть на 9/10 партийной… Долой литераторов беспартийных! Долой литераторов сверхчеловеков! Литературное дело должно стать ЧАСТЬЮ общепролетарского дела, “колесиком и винтиком” одного-единого, великого социал-демократического механизма… Газеты должны стать органами разных партийных организаций. Литераторы должны непременно войти в партийные организации. Издательства и склады, магазины и читальни, библиотеки и разные торговли книгами – все это должно стать партийным, подотчетным…»[1] Ну и так далее. Напомню, что это милое “теперь” писалось в ноябре 1905 года, когда вооруженные банды преобразователей мира уже шастали по стране, но еще без малейших шансов на успех, что, видимо, понимал и сам Ленин. Но кирпичики в фундамент будущего механизма уже закладывались.

Ну, а когда планы такого рода из подпольных химер превратились в государственную “теорию”, “колесики и винтики” (не только литературы, разумеется, но и всего пропагандистского механизма) заработали так ладно и споро, что растерявшееся население, – а заодно и “остальной мир” – и ахнуть не успело, как в его послушные извилины отовсюду поползли миражи и фантомы, обязательная вера в которые даже как бы и не обсуждалась. Кто-то из нас успел пожить в “том” времени, кто-то знает его больше по рассказам родителей да по бойкой публицистике, а совсем уже молодым, наверное, и дела нет до всей этой седой старины – у них свои проблемы! Но нам, старым, пожилым и “среднепожилым”, трудно забыть о недавно сгинувшем (да и так ли уж сгинувшем?) наваждении, трудно числить его где-то рядом, скажем, с первой мировой войной – слишком уж все живо и близко. Вот почему снова и снова тянет поделиться какими-то мыслями, воспоминаниями, соображениями…

В этой статье мне хотелось бы без какой-либо особой систематизации, без типологических изысков, с помощью весьма ограниченного круга примеров вспомнить о том, как в послевоенные годы в массовое сознание “советских людей” втискивался образ “главного врага”, которым вскоре после поражения Германии стали Соединенные Штаты Америки. Вряд ли нужно убеждать читателей, что этот выраженный акцент был связан с принудительной ориентацией на вполне конкретного противника в будущей мировой войне, о которой едва ли не открыто мечтал “кремлевский горец” и которую отнюдь не исключали его менее агрессивные преемники. Между прочим, трансформацию “образа врага” крайне интересно проследить на примере ОДНИХ И ТЕХ ЖЕ произведений, изданных, скажем, в конце 40-х годов, а затем переизданных годиков 10-15 спустя. Вот два характерных примера: пьеса В. Любимовой “Снежок” и “роман” (так указала автор, хотя это, конечно, повесть) Н. Кальма “Дети Горчичного Рая”. В обоих произведениях доминирует излюбленная литераторами тех недавних лет “негритянская” тема, причем и пьеса и “роман” скроены как бы по единой кальке. Основное место действия – школа, где среди откормленных и нагловатых белых детишек учатся несколько негритят-заморышей, подвергающихся, разумеется, самым изощренным оскорблениям и издевательствам. В травле участвуют и белые учителя, и родители “плохих” детей. Есть, правда, дежурные образы “хороших” белых учителей: в годы недавно отгремевшей войны они непременно должны были встречаться с отважными советскими воинами где-нибудь на Эльбе, а еще лучше – в северных морях, чтобы несчастный заокеанский трудяга мог воочию убедиться в счастье и процветании жителей Архангельска или Мурманска. А в банду омерзительных белых гаденышей аккуратно вкраплены пара-тройка “правильных” детей – они, как правило, тоже из семей тех, кто братался с советскими солдатами на дымящихся развалинах гитлеровского рейха.

Основная идея и этих, и сотен подобных “произведений” – в капиталистической Америке очень плохо, ну просто ужасно, миллионы безработных и время от времени где-то еще работающих бедняков, а также, конечно же, негры (негры все поголовно считались “хорошими”, так сказать, “нашими”) находятся на грани голодной смерти, могут в любую минуту пасть жертвой кошмарных маккартистских репрессий. Это, кстати, нередко и происходило прямо на глазах рыдающих и гневно сжимающих кулаки (“За все, за все скоро заплатите, сволочи!”) зрителей и читателей. “Угнетатели” были представлены не столь уж большой кучкой бизнесменов-толстосумов и их прислужников в виде полицейских, одураченных, но еще сохраняющих шансы одуматься “белых воротничков”, злобных расистов и пр. Правда, при более или менее внимательном рассмотрении этих творений сразу же бросалось в глаза, что пропорции “плохих” и “хороших” действующих лиц (большинство последних, впрочем, обычно оставалось где-то на заднем плане, как бы подразумевалось) явно нарушены. Получался парадокс: кучка злодеев угнетала огромный народ. Но поскольку советские “вожди” именно по такой схеме и функционировали с октября 1917 года, им казалось, что вполне возможная в СССР (или, скажем, в Северной Корее) несуразица без труда может проецироваться и на все прочие страны – если понадобится для очередного мифа, то и с “заменой знака”. Не удивляло это и советских читателей-зрителей, привыкших безоговорочно верить печатному слову и тому, что показывают в театрах, в кино, по появившемуся тогда ТВ…

С первой “основополагающей мыслью” блокировалась и вторая – единственной надеждой и мечтой всех этих угнетенных может быть только великий и свободный Советский Союз, к которому обращены взоры этих неустанно штампуемых в недрах фадеевского “союза писателей” марионеток. А поскольку от бредовой идеи “мировой революции” наши недавние правители отказались никак не раньше конца 50-х годов (да и то лишь частично), то “хорошие” жители США, да и вообще едва ли не всех стран мира рассматривались Кремлем как своего рода “пятая колонна”, хотя сам этот термин, возникший в годы гражданской войны в Испании, нес в большевистской мифологии негативный знак. Ориентация на советский фантом приобретала в соответствующей литературе (кино, театре и т.д.) мистически-детективное звучание: даже элегически-безобидные “Молодую гвардию” или, скажем, “Как закалялась сталь” прогрессивные учителя читали своим питомцам в обстановке импровизированного подполья, в каких-то темных каморках, по ночам…

Вот типичная сценка из того же “Снежка”: в полумраке школьной библиотеки “хорошая” учительница мисс Джун с санкции “хорошего” директора школы мистера Томсона вполголоса читает нескольким ученикам (половина из них, разумеется, негры) “Молодую гвардию”, сцену казни героев: “… ученики по-разному, но внимательно слушают ее… По комнате неслышными шагами ходит Томсон (хороший! – С.Б.). Он останавливается то возле книжной полки, то возле учеников, то у окна. Он все (?! ) видит. От него ничто не может укрыться”[2]. Несколько загадочная характеристика передвижений мистера Томсона по библиотеке и явная гиперболизация его качеств вполне типичны для традиционной палитры, используемой в портретах главных героев. Если бы исторические условия позволили нашим борзописцам развивать свои фантазии более активно, то такие Томсоны, вероятно, стали бы президентами будущих коммунистических США, и их всевидение и всезнайство простирались бы уже не на горстку послушных учеников, а на десятки миллионов американцев – мечта “ранних” большевиков, весьма успешно реализованная Сталиным уже к середине 30-х годов.

Но тупая покорность и послушание населения нужны были в реальной жизни, а в мифологии полагалось изображать “процесс”, причем процесс совершенно добровольный, сознательный. И вот 15-летний американский паренек с волнением спрашивает “хорошую” учительницу, почему в газетах “все время пишут, что русские грозят нам?.. А генералов… фашистов, может быть, тех самых, что мучили и убивали этих ребят (показывает на книгу), мы встречаем как великих людей и даем им много долларов и оружие тоже, и учим их воевать (можно подумать, что немцы в 40-е годы умели воевать хуже американцев! – С.Б.). Ведь они были нашими врагами и убивали наших людей. А русские боролись против них и были нашими союзниками. Почему же сейчас все наоборот? Объясните мне. Я не понимаю…”[3]. Ну и ему, конечно, “объяснили”. Принцип “добровольности”, однако, вполне соблюден: мальчик САМ ЗАХОТЕЛ узнать правду. И вот уже дети и учителя обсуждают планы возможной переписки с советскими школьниками, мечтают “завязать дружбу через океан”…

Как раз в этот момент радужно-оптимистический характер сцены, повинуясь неписаным законам данного “жанра”, сменяется тревожно-кошмарным: не случайно же читали именно про КАЗНЬ молодогвардейцев! Переиначивая известную чеховскую конструкцию, я бы сказал так: если персонажи читают про то, как бросали в шахту молодогвардейцев, то вскоре туда же начнут бросать и их самих. И пожалуйста! – в школу врываются полицейские, намеревающиеся арестовать негритенка Дика (он и есть “Снежок”) за то, что он дотронулся рукой до дочери злобного бизнесмена. В Америке, видите ли, если негр прикоснется к белой женщине, то его тут же и линчуют, ну, в лучшем для него случае могут всего-навсего бросить в “застенки”.

Впрочем, в “Снежке” все кончается не так уж беспросветно. Негритенка Дика, правда, успели подвергнуть кошмарным пыткам, но он сбежал из полицейского участка и примчался в родную школу. А там уже заседает пресловутая комиссия по расследованию антиамериканской деятельности (видимо, это было своего рода выездное заседание), вознамерившаяся изгнать, а то и засадить в каталажку “хорошего” директора Томсона и прочих “антиамериканцев”. Последних, между прочим, в такого рода произведениях обычно было так много, что становилось непонятно, на кого же, собственно, опираются “силы реакции”. Измученный и истерзанный Дик-Снежок (с оторванным рукавом!) сквозь слезы говорит обступившим его ученикам и педагогам: “Меня мучили, меня били… Они требовали, чтобы я признался в том, чего никогда не делал… Они кричали, свистели… Толкали меня, швыряли камнями… У меня черная кожа, но я такой же человек!.. Разве нет справедливости на земле?”[4] Ах, сколько слез лилось в минуты таких монологов в зрительных залах, как сжимались наши детские кулачки, как колотилась в мозгу мысль: скорее, скорее бы вырасти, добраться до этих гадов, отомстить!

А завершались такие шедевры всегда одинаково – более или менее подробной (впрочем, порой весьма приблизительной) идеологической инструкцией, вкладываемой авторами в уста наиболее надежного персонажа. В “Снежке” это, разумеется, мистер Томсон, бесстрашно говорящий в лицо злодею: “Вы рано решили торжествовать победу, мистер Бидл! Мы будем бороться за наших детей! За будущее нашей страны! Мы будем растить их для мира, для дружбы, для настоящей свободы! Мы не отступим! Вы ничем не запугаете нас! Мы будем бороться!”[5] Обратите внимание: сплошные восклицательные знаки, семь штук кряду. Но эти стилистические погрешности авторов не смущали, напротив, в “высших сферах” это даже приветствовалось.

Но если мы сравним ту редакцию “Снежка”, которая здесь цитировалась (В. Любимова торжественно именует ее “новой редакцией 1962 года), с вариантом конца 40-х, то обнаружим, что наиболее острые места пьесы слегка приглажены, смягчены, акценты редуцированы, персонажи (даже отрицательные!) стали говорить более человеческим языком. Такого рода процессы были связаны с известными дипломатическими акциями Хрущева-Громыко во второй половине 50-х годов, с политикой “мирного сосуществования”, пришедшей на смену “холодной войне”. Встречи советских руководителей с Эйзенхауэром, а затем с Кеннеди (здесь, конечно, следует выделить поездку Хрущева в США осенью 1959 года) делали неловким дальнейшее изображение значительной части населения Запада как скопища кретинов, толстосумов и милитаристов. Их, конечно, по-прежнему рисовали “идеологическими противниками”, но наши писатели, поэты и драматурги уже не отказывали им в легком намеке на ум, некоторый опыт, профессиональные навыки; последние, впрочем, были обращены исключительно на нещадную эксплуатацию наших с вами “классовых братьев”. Понемногу менялась и трактовка образов этих “братьев”: они говорили уже не так “тезисно”, чуть реже стали ссылаться на Советский Союз – словом, стали не чересчур “плакатными”. Но это была, так сказать, общая тенденция; в частных же случаях наивный идиотизм конца 40-х вполне мог сохраняться и 15-20 лет спустя, как, например, в образе “мистера Томсона” из “Снежка”, даже в “новой редакции”.

В уже упоминавшихся “Детях Горчичного Рая” другая писательница, Н. Кальма, дублирует все приемы В. Любимовой, а отчасти и сюжет “Снежка” (впрочем, допускаю, что “Дети” были написаны чуть раньше “Снежка”, следовательно, “приоритет” за ними). Снова школа, снова несчастные, затравленные негритята, над которыми издеваются злобные белые гаденыши. Правда, здесь несколько богаче комплект положительных героев, есть даже “прогрессивный” и широко известный негр-певец Джемс Робинсон, явно списанный с Поля Робсона, хотя в жизни последнего событий, описанных в “Детях”, кажется, не происходило. Именно в уста этого персонажа Н. Кальма вкладывает “программные” мысли, которые от довольно примитивной брани в изданиях рубежа 40-50-х годов эволюционировали к довольно грамотным обличениям злодеев-капиталистов в традиционном большевистском стиле уже к середине 50-х. Так, в издании памятного 1956 года певец страстно клеймит на суде (куда он попал, разумеется, в результате провокаций и происков “толстосумов”) некие “могущественные силы”. “Эти силы, – утверждает Робинсон, – стремятся подчинить себе все и всех в нашей стране. Они знают, что единственный способ заставить американский народ отказаться от своих прав и свобод (в слове “отказаться” содержится как бы намек на то, что некие “права и свободы” у американцев все-таки были – это явный прогресс! – С.Б.) состоит в том, чтобы изобрести воображаемую угрозу и запугать людей…”[6]. Тем не менее певца и еще четверых героев обвиняют “в заговоре против существующего строя, в подрывной деятельности по заданию коммунистов” и приговаривают к трем годам тюрьмы либо к штрафу в сто тысяч долларов. Естественно, “прогрессивная общественность” довольно быстро собрала нужную сумму, и двое из освобожденных узников на теплоходе тут же отправляются в СССР (а куда ж еще?), другие же остаются на родине, чтобы…

И вот здесь-то (как и в прочих произведениях сходной тематики) встает вопрос: чтобы – что? С одной стороны, казалось бы, все просто: надо свергнуть “буржуев” и установить народную власть, благо что и образец в виде СССР и нескольких государств, именовавшихся в ту пору “странами народной демократии”, был налицо. Но, с другой стороны, даже в годы сталинской диктатуры, а тем более после ХХ съезда слишком уж прямые, “лобовые” призывы к свержению законно избранных правительств могли привести к международному скандалу и потому не слишком приветствовались властями. Ведь даже журнальную публикацию какой-либо пьески с соответствующим текстом вполне мог раскопать владеющий русским языком дотошный инкорреспондент и “стукнуть” своему правительству. Поэтому “программы действий” зарубежным борцам за свободу предлагались несколько абстрактные. Например, в финале тех же “Детей Горчичного Рая” дальнейшая судьба одного из спасенных из застенков героев рисуется автором так: “Ричи, молодой учитель, уличенный в том, что исповедует великие (!) передовые идеи, – тот знает, куда ему идти и что делать. Долгий и трудный путь лежит перед ним в родной стране, но рядом шагает все больше друзей, белых и черных, и это делает учителя бесстрашным и уверенным в себе”[7]. Что ж, к такой расплывчатой перспективе придраться трудно, и в то же время стандартный “советский читатель”, не напрягаясь, сразу сообразит, куда же именно ведет этот “долгий и трудный путь”.

Несколько сложнее обстояло дело с внедрением “образа врага” в “документальную” прозу, разного рода путевые заметки крайне редких в ту пору заокеанских визитеров из нашей страны. Видные литераторы вроде Константина Симонова или Ильи Эренбурга ограничивались в таких случаях несколькими критическими замечаниями типа того, например, что экономика США в основном работает на войну. Но и одно это, разумеется, вызывало негодование у читателей: ведь по нашей-то статистике на войну тратились какие-то жалкие проценты и лишь немногие знали истинную долю военных расходов в бюджете СССР (по нынешним оценкам специалистов, порядка 60–70%). В то же время подобные оценки позволяли писателям “первого эшелона” в известном смысле сохранить реноме, избегать совсем уж наглой лжи, что, кстати, делало их творения более убедительными в глазах определенного круга читателей (условно этот круг можно назвать, например, “новой интеллигенцией”). Однако писателей такого ранга в стране были единицы, к тому же кое-кто, видимо (очень на это надеюсь!) все же отказывался от особенно мерзких “социальных заказов”.

Здесь хотелось бы сделать что-то вроде лирического отступления и высказать одно давнее предположение. Мне всегда казалось, что в советских произведениях самых разных жанров (включая даже живопись), затрагивающих “зарубежную тематику”, их авторы, за редчайшими исключениями с “тамошней” жизнью не знакомые, более или менее сознательно проецировали весь свой негативный советский опыт на порожденную их фантазией якобы заграничную жизнь. Этот феномен особенно распространился в послевоенные годы, когда нравственно-этические интенции общества (во всяком случае интеллигенции) свелись к двум бесхитростным тезисам: выжить (программа-минимум) и выжить ПОЛУЧШЕ (программа-максимум). В частности, я почти уверен, что К. Симонов буквально перенес ситуацию социального заказа, хорошо ему знакомую, в пьесу “Русский вопрос” (весьма популярную на рубеже 40-50-х годов и даже мгновенно экранизированную!), где “честный” американский журналист гордо отказывается от предложения оболгать Советский Союз и, конечно же, подвергается за это неслыханной травле. Впрочем, отказ и последующая травля были уже художественной фантазией писателя, поскольку так в СССР практически не случалось. Ну а если и случалось, то заканчивалось это куда печальнее, чем для журналиста Смита из “Русского вопроса”. Но ГУЛАГа в США не было, так что даже талантливый Симонов не рискнул его придумывать, – американцы в этом случае были бы очень удивлены.

А вот в путевых заметках авторов с не столь громкими именами (с них ведь и спрос-то невелик!) можно было дать волю фантазии и сочинять любые небылицы. “Идея” здесь довольно проста: ведь если едва ли не каждый шаг тех же Симонова и Эренбурга в США был известен и фиксировался бойкими репортерами (следовательно, в случае явной лжи всегда можно было воскликнуть: не было такого!), то какой-нибудь безвестный “советский моряк” или “советский инженер” с ничего не говорящей фамилией мог писать практически все, что угодно. Писал-то он, конечно, не сам, но это уж совсем другой вопрос…

Остановлюсь на весьма типичном примере таких очерков – книге некоего Василия Кучерявенко “На американском берегу. Записки советского моряка”[8]. Мне очень жаль, что полиграфия “Американского ежегодника” не позволяет мне хотя бы частично передать “художественное оформление” этой знаменательной книжки. Попробую сделать это словами: уже на обложке изображен явно заокеанский порт, от причала отходит советское судно “Свирь” (видны бортовая надпись и красный флаг), а за уплывающей за край картинки кормой судна бежит, горестно воздевая руки, бедняга-негр, сама фигура которого выражает крайнюю степень отчаяния, да и вообще сразу бросается в глаза, насколько его “там” угнетают. Содержание этой примитивной агитки в общих чертах понятно уже из оглавления. Приведу названия некоторых главок: “Кандалы” (?!), “Станок сделан в Саратове”, “Обездоленные”, “Маленькие труженики рыбных причалов”, “Рикши… в Америке”, “Янки развлекаются” и т.д. Но все же не будем ограничиваться этим и заглянем в текст.

Раскроем, например, загадочные “Кандалы”. В этой главке две “основополагающие мысли”, о которых говорилось выше (охаять, оплевать все иностранное, в данном случае – американское, и превознести, выдвинуть в качестве эталона все советское), всего на трех небольших страничках текста соблюдены прямо-таки с блеском. По уверению автора, американцы в ходе войны почему-то передали СССР некое судно (ни названия судна, ни причин передачи нет, просто – “Мы приняли от американцев судно”), которое в общем было не таким уж и плохим, хотя каюты, разумеется, были выкрашены “в серый, мрачный цвет”. Присланный фирмой инженер стал объяснять русским устройство судна (ну как пользоваться разными там умывальниками, выключателями, вентиляторами), но оказалось – представьте себе! – что наши высокообразованные моряки все знают и так. Изумленный инженер восклицает: «Не понимаю. Судно самой новейшей конструкции (ну то, что в Америке “новейшее”, для нас давно пройденный этап, это и школьнику известно. – С.Б.), а русским все понятно. Американской команде приходится разъяснять неделями»[9]. Насчет “неделями”, конечно, явный перебор, но такова уж специфика подобной “литературы”.

Но идем дальше, следом за оторопевшим инженером (“инженер Форстер был ошарашен!”). В считанные часы или даже минуты команда освоила все механизмы судна (куда там американским морякам с их “неделями”!) и, конечно же, успела устранить “серый, мрачный цвет”. Право, становится жаль инженера Форстера, увидевшего такую картину: “Все было перекрашено белой эмалевой краской (в США, видимо, такой попросту не было. – С.Б.) и серебрином и влажно блестело, отражая масляные блики света”. Знай наших! “Прекрасно, но при чем же здесь кандалы?” – спросит современный читатель. Дело в том, что инженер Форстер, выйдя из шока, предложил нашим морякам… кандалы (они почему-то хранились в каюте механика). Теперь уж нашим настал черед изумляться, но американец на это ответил: “Как зачем? Да они каждый день могут понадобиться. Разве бывают надежные команды?”[10] В. Кучерявенко завершает эту главку бесхитростным выводом: «Мы были разные люди (наверное, “разными людьми” было бы грамотнее, ну да Бог с ней, со стилистикой! – С.Б.). Мы не могли понять друг друга. Слова не могли здесь помочь»[11]. Где уж там понять, если у одних все светлое и работа спорится, а другие только и знают, что в кандалы заковывать! В конце этой явно фантастической сценки советский механик демонстративно вышвыривает ненужные отныне кандалы в иллюминатор. Туда им и дорога!

А вот и история “с обложки”, где – помните? – картинка с бегущим к судну негром. Главка называется “В северном штате” (там, как известно, негры еще до всяких прокламаций Линкольна особым притеснениям не подвергались). Моряки с борта советского судна, стоявшего у причала Сиэтла (у автора – “Сиетл”), увидели леденящую душу картину: «По слабо освещенной улице (в Америке всегда темно, то ли дело где-нибудь на улице Горького! – С.Б.) среди белых пятен домов, магазинов и складов бежал молодой негр в светлой робе в полоску, с красным шарфом на шее (нет сомнения, что и красный шарф придуман с “знаковой” целью, чтобы сразу же обозначить “своего”. – С.Б.)… Он был весь мокр (от пота? от крови? от дождя? – С.Б.). А за ним неслась дикая толпа людей и даже одна молодая женщина с огромной сумкой… Все бежавшие размахивали палками (вероятно, белые американцы специально ходят с ними по улицам, выискивая негров. – С.Б.), бросали вдогонку негру камни… Толпа настигла его, схватила и начала избивать». Особенно отличилась в избиении почему-то женщина, которая молотила беднягу сумкой “по глазам” (?!) и вопила: “Выколите прежде глаза… Мужчины, убивайте, убивайте негра, но выколите глаза…” Кошмар, да и только! Представляете себе состояние и мысли “рядового советского читателя”, раскрывше-го эти страницы. Появился “полный мужчина” с уже заготовленной веревочной петлей и стал пытаться заарканить негра. “В стороне, заложив за спину руки, широко расставив ноги, стоял полисмен”[12]. К счастью, негру все же удалось вырваться из лап убийц и скрыться “среди грузов причальной линии”. Можно перевести дух.

Читатель далекого 1951-го года (именно тогда были изданы “записки” В. Кучерявенко) уже готов мчаться в военкомат и записываться добровольцем по спасению американских негров. Но его оттуда, видимо, отправили бы домой или еще в какое-нибудь спокойное место… Да и автор вовсе не предлагает таких экстренных мер, он просто рассуждает: «Мы, взволнованные только что виденной картиной, стояли на палубе. Вот она, “свободная” Америка! Здесь везде это слово бросалось в глаза: статуя “Свободы”, пароход “Свобода”, на каждой монете “Свобода”, кинотеатры, бары “Свобода” – но для кого? И само это слово воспринималось как издевательство над истинной свободой»[13]. Эти примитивные выводы усваивались легко, впрочем, едва ли не любой читатель мог прийти к ним и сам.

Ну а что же все-таки с негром? После того как “беснующаяся толпа”, огорченная провалом намечавшейся акции, удалилась, беднягу обнаружили на советском судне (ну а где же еще искать защиты?), “среди ящиков груза”. Его, конечно, отправили в госпиталь (залечить пару царапин), предварительно объяснив, что у нас, мол, это бесплатно, не то что в ваших каменных джунглях. После экстренной медицинской помощи, казалось бы, должно было последовать разъяснение причин конфликта у причала, но все оказалось до прозаического просто: негр Джон “сражался с японцами за Америку”, а когда вернулся с войны, “меня хотели убить дома, в Америке, за то, что я работал, носил на своих плечах тяжелые корзины с яблоками…”[14]. “И все?” – в изумлении спросит сегодняшний читатель. Представьте себе – и все! Конечно, автору можно было бы задать немало вопросов (например, о том, почему же не убивали всех остальных работающих негров; или это касалось только тех, кто был связан с переноской яблок?), но это ведь теперь, в начале 90-х, а тогда, четыре десятилетия назад, подобный бред никто не подвергал сомнению. “Документальная” книга, издана “Советским писателем”, ну разве может такое быть неправдой?

Не могу удержаться от пересказа еще одной главки “Американского берега” – слишком уж нагло и беззастенчиво проводится в ней все та же пресловутая идея “русского первенства” (сей термин возник как раз в послевоенные годы, в пору борьбы с “космополитизмом”). В короткой зарисовке “Станок сделан в Саратове” судно автора книги в июне 1943 года почему-то оказалось в Сан-Франциско (причин В. Кучерявенко обычно не объясняет; надо полагать, получили помощь США по ленд-лизу, о которой после окончания войны у нас предпочли “забыть” и толком не вспомнили даже сейчас). На судне был станок (или станки) саратовского завода, и вот рабочие Сан-Франциско, по уверению автора, на все голоса расхваливали этот станок, говорили о нем “как о русском чуде” и т.д. Я не поленился и навел справки у людей, разбирающихся в станках, их ответ был примерно таков: наши станки к тому времени действительно были неплохими, однако никогда не были лучше американских, немецких и прочих. Более того, станков нам до сих пор катастрофически не хватает, и на многих заводах до сих пор стоят машины, вывезенные из поверженной Германии в качестве “репараций” в 1945 году. Но что до этого авторам подобных книжонок! Они прекрасно понимали, что выполняют “социальный заказ”, составленный в недосягаемых кремлевских весях, так что никто не будет тыкать их носом в лживые строки и “качать права”. Забавно, что этот мифический станок, так поразивший американцев, по “советским” понятиям якобы считался весьма заурядным. “Это был обыкновенный универсальный станок, одновременно токарный, сверлильный, строгальный, какие установлены на многих советских судах… Но сколько американских рабочих приходило посмотреть этот станок, сделанный советским заводом в Саратове!”[15]

Хорошо посмеиваться над такими перлами сейчас, когда в одночасье рухнуло казавшееся таким прочным ленинско-сталинское здание бесстыдно-лживой мифологии, и мы прямо в своих московских квартирах можем, включив телевизоры, увидеть американские (английские, французские, японские…) улицы, где никто не гоняется с палками за неграми, не корчатся в предсмертных судорогах безработные и станки работают исправно, даром что не из Саратова! А тогда, каких-то 30 лет назад, мы ведь не то что из страха повторяли этот бред, но и во многом верили ему. Да что там 30 лет, еще в совсем недалеком 1985 году, когда на вершине политического Олимпа возник Горбачев, его интервью французским журналистам (перед поездкой в Париж), которых он, помнится, ухитрился сравнить с пропагандистами Геббельса, из-за всего-то двух-трех не столь агрессивных, как прежде, слов в адрес Запада казалось нам едва ли не началом новой эпохи. Так ведь действительно начиналась новая эпоха, прелюдия к крушению большевистской империи! И мы жадно ловили каждое непривычное слово в газетной статье, каждую улыбку того же Горбачева, обращенную – страшно подумать! – к Рейгану, незадолго до этого обозвавшего нас “империей зла”. Непомерный груз тщательно, до мелочей продуманной мифологии слишком глубоко проник в наше сознание, и избавлялись мы от него в общем, по той же схеме, что и приобретали, – по команде “сверху”. Лишь единицы делали это самостоятельно, впрочем, такие “индивидуальные” процессы никак не были связаны ни с “перестройкой”, ни с внешнеполитическими новациями Горбачева (если иметь в виду нашу тему), а протекали сами по себе. Но всерьез речь может идти, повторяю, только о единицах, поскольку технология одурачивания, оболванивания брала нас в оборот едва ли не с пеленок, во всяком случае с детсадовских лет, когда в нас начинали впихивать и стишки про дедушку Ленина, и дурацкие байки (это могли быть пьесы, рассказы, но чаще всего тоже стихи) о творящихся за пределами СССР кошмарах вроде конвейера по линчеванию негров в США или коварных замыслов Пентагона по завоеванию мирового господства.

На стихотворной продукции такого сорта хотелось бы остановиться особо, поскольку она наиболее легко усваивалась самыми различными слоями населения, к тому же охватывала все возрасты, начиная с младенческого. Ведь те же “Записки советского моряка” читатель возьмет в руки в лучшем случае лет в 17-18, да и то сомнительно. А “поэзия” доступна с первых же мгновений, когда ребенок вообще начинает усваивать какие-либо смысловые тексты. Мне смутно припоминаются стихи, которые давным-давно читала мама (сколько мне было тогда лет? Два? Три? Не помню…), но, к счастью, это был Пушкин, кажется “Руслан и Людмила”. Но и “тех”, других стихов тоже хватало, особенно пичкали ими в школе. Помню все того же “Мальчика Роба”, конечно же, “Мистера-Твистера” (правда, Маршак на то и Маршак, чтобы сделать это элегантно, без особых мерзостей), а больше других – творения С. Михалкова. Дело, разумеется, не конкретно в нем, писали многие, однако у Михалкова это носило особо энергичный, как бы “индустриальный” характер, да и таланта он был все же не лишен, так что запоминалось лучше, чем нечто совсем уж второсортное.

Правда, и Михалков порой не утруждал себя и ограничивался, скажем, такими четырьмя строчками:

Возможно ль в небе звезды погасить?
В час предрассветный задержать рассвет?
Движение за мир остановить?
Нет!

Нет!
Нет!!![]

Это все. “Стихотворение” называется тоже без затей – “Нет!” Написано оно было в 1949 году, и читатель, которому возраст позволяет мысленно перенестись в то время, конечно, сразу вспомнит, о чем тут, собственно, идет речь и что это за неназванные лиходеи намеревались “погасить звезды” и “остановить движение за мир”. Да, вы совершенно правы: это коварный Уолл-стрит, Пентагон, ЦРУ, ФБР и прочие гадости, обязательный комплект которых (в него почему-то входила также и безобидная кока-кола) олицетворял для нас в те годы Америку. Там вынашивались планы мирового господства и ставились преграды всем нашим мирным инициативам, что в интерпретации Михалкова выглядит так:

Мы хотим, чтоб запретили
Жить на свете смертной силе,
Чтобы с атомным ядром
Приходило счастье в дом.
Вы ж (американцы. – С.Б.) хотите запретить
Всем его производить,
Чтоб служил на свете атом,
Только вашим хищным Штатам...[]

Но это все же рассчитывалось на людей взрослых (по крайней мере, по паспорту), а вот что предлагал Михалков детям, скажем, в стихотворении “Слова и буквы”, рассчитанном на тот возраст, когда обычно осваивают алфавит:

Четыре буквы, например, –
Три С и рядом с ними Р, –
Великий смысл они таят,
Когда они подряд стоят!
Но если взять нам С и Ш
И после них поставить А, –
То смысл получится иной –
Сегодня он грозит войной...[]

Даже само название ненавистной страны, в общем-то совершенно нейтральное, носило, по мнению писателя, “смысл иной” – и это рифмоплетство предлагалось детям, наивным и доверчивым, особенно тогда (стихотворение написано в 1947 г.)! Думаю, что многие читатели кое-что из подобной продукции помнят и сегодня, хотя, видимо, оценивают уже по-другому. Я, например, хорошо помню такой вот довольно топорный фрагментик, почти не заглядывая в книгу:

И токарь на рычаг налег,
И выдержал напор
Венгерский молодой станок,
Не знавший до сих пор
Всем существом своих частей (?!)
Режима наших скоростей.

В этом стихотворении (“Стальная стружка”) советский токарь-рекордист попадает на экскурсию на будапештский завод. Волею случая ему встречается там (помимо рабочих-венгров, разумеется), “совсем другой народ”: экскурсанты из капстран. Хотя иностранцев в ту пору у нас изображали как малограмотных дебилов (американцы, например, могли “не знать”, кто такой Марк Твен или Джек Лондон), о выдающихся советских токарях они, разумеется, не слышать не могли:

Туристы слышали о нем
И знали из газет,
Что обогнал в труде своем
Он всех на много лет.
И к русскому проявлен был
Особый интерес...[]

Начались насмешки, намеки: мол, что это такое “догнать и перегнать”? Но наш токарь сразу смекнул: “Честный друг не усмехнется так!” Он встал “за чужой станок и взял чужой резец”, поскольку любые сферы такого вот случайного соприкосновения со злобным капиталистическим миром считались тогда для нас неким передним краем не прекращающейся ни на миг борьбы. Какое счастье, что наступило наконец время, когда это надо пояснять! А тогда…

Он понимал, что здесь сейчас
Он принимает бой (!)
За весь родной рабочий класс,
За честь страны родной.
И тот, кто рядом с ним стоял,
Тот это тоже понимал[].

Экспромт, разумеется, заканчивается в пользу советского токаря, восхищенные венгры кричат: “Москва! Москва!”, а капиталисты с позором ретируются (“Ну а туристов след простыл – исчезли господа…”). Туда им и дорога! Вообще тема “трудовых состязаний” в том или ином варианте (помните “саратовский станок” из морских похождений В. Кучерявенко?) была весьма популярна и, видимо, нравилась тем представителям пролетариата, которые читали книги.

Повторяю, дело не в конкретных авторах, и за Михалкова я “уцепился” только потому, что он, как мне кажется, был одним из главных “энтузиастов” такого сорта литературы. Это вовсе не значит, что остальные были честнее его и не страдали дефектами нравственности. Такие литераторы (как, впрочем, и люди других профессий) были не просто исключением, но, я бы сказал, ископаемой редкостью. Чтобы не углубляться в затянувшиеся в печати споры на эту тему, выскажу свое мнение вкратце: мы не вправе требовать от людей, поставленных в нечеловеческие условия, когда альтернативой порядочности нередко были смерть и физическое уничтожение, соблюдения традиционных нормативных правил, рассчитанных, разумеется, на существование в естественных условиях, в более или менее нормальном обществе. Можно ли сегодня, задним числом упрекать того же Маршака за стихотворную продукцию, которую объективно иначе как низкопробной не назовешь? За такие вот, например, строчки:

Но, дядя Сам (?!), ты свой карман
До дна опустоши,
А не спасешь дырявый чан,
Бездонный чан кай-ши[].

Здесь, как вы догадываетесь, речь идет о поддержке, оказывавшейся США Республике Китай (Тайваню) в конце 40-х – начале 50-х годов. А то, что вместо традиционного “дядя Сэм” Маршак почему-то пишет “дядя Сам”, по-моему, косвенно показывает чужеродность этой тематики для него. В тех же случаях, когда она соприкасалась с привычной для поэта “детской” темой, его перу возвращалась привычная резвость. Так, в коротком стихотворении “Бомбы и бомбоньерки” Маршак обличает американских фабрикантов детских игрушек: мол, сеют в детских душах милитаристские навыки. Можно подумать, что у нас не продавались детские автоматы, танки, ракеты и прочее! Но так уж был устроен тогда наш рукотворный мир: у них – милитаризм, у нас – оборона; у них – шпионы, у нас – разведчики; у них – атомная угроза, у нас – “мирный атом”… Образ зловещего атома применительно к нашей действительности тут же “менял знак”, но уж если речь шла об Америке… Приведу типичную цитату из этого стихотворения Маршака:

Убийцы, детей превращая в калек,
Дают им игрушечный “атом”.
Но мирный, здоровый, простой человек
Защитником будет ребятам!
Намного сильнее он всех королей –
Железных, стальных или пушечных.
Так пусть же он землю избавит скорей
От бомб настоящих, а малых детей –
От самых зловредных: игрушечных![]

В условиях “железного занавеса”, надежно “защищавшего” СССР от пагубных влияний Запада, вся эта чушь подавляющим большинством населения воспринималась как само собой разумеющееся, вроде бы и не требовавшее доказательств. Помните, как в фильме “Три тополя на Плющихе” (а в нем ведь действие, помнится, происходит уже где-то на рубеже 60-70-х годов) героиня Т. Дорониной, приехавшая из деревни, говорит городскому таксисту, что, мол, “в Америке страшно?” Да, этот странный феномен продолжал жить и после хрущевской “оттепели”, когда начались поездки через границу в ту и другую стороны; он сохранился и при Брежневе, когда в ограниченных дозах была “разрешена” эмиграция (в основном еврейская). Но в те годы в известной мере еще продолжала работать пропагандистская машина, хотя она функционировала уже не столь топорно и “злобную Америку” в те годы клеймили люди, подолгу в ней жившие (следовательно, знавшие “материал” и преподносившие его с намеком на правдоподобие), вроде А. Зорина, Г. Боровика или В. Коротича. Конечно, процент “неверующих” (совсем необязательно “диссидентов”, а, так сказать, рядовых граждан) в последние 25-30 лет стремительно рос, однако весьма значительная часть населения упорно продолжала верить в фантом “империалистической угрозы” и во всю окружавшую его атрибутику. Видимо, сохранение в сознании этого фантома вызвано подсознательным желанием не столь остро реагировать на условия нашей действительности, которые сегодня, в начале 90-х, иначе как кошмарными не назовешь. Вот и остается лишь думать, что “там” еще хуже.

«Но неужели, – спросит читатель (нормальный, конечно), – даже сейчас, когда все слова уже сказаны, все “секретные” документы о преступлениях большевистского режима опубликованы и мы преспокойно смотрим по своим телевизорам новости Би-би-си и Си-эн-эн, кто-то еще продолжает “на буржуев смотреть свысока”?» Увы! – да. Подтверждение этому – многочисленные публикации в таких печатных органах, как “Советская Россия”, “Правда”, “Молодая гвардия”, “День” и т.д., периодические “акции протеста”, организуемые экс-большевиками, надеющимися повторить августовский путч. Вот выдержка из довольно типичного стихотворения некоего А. Шлыгина, относящаяся, правда, к 1987 году:

Америка полной свободой горда,
Не знающей прецедентов:
Хочешь – слоняйся по биржам труда,
Хочешь – стреляй в президентов...[]

Можно привести и более “свежие” примеры. Уже когда я перепечатывал черновик этой статьи, пришел номер “Известий”, где обозреватель газеты Ю. Соколов цитирует несколько фраз из учебника английского языка А. Старкова и Б. Островского для 10-го класса средней школы. Позволю себе привести некоторые из этих цитат: “Многие жилые дома Нью-Йорка старые, комнаты маленькие и темные. Летом в этих домах жарко, а зимой холодно… Максим Горький, посетив в 1906 году Нью-Йорк, окрестил его городом Желтого Дьявола. И этот Желтый Дьявол, власть денег порабощает народ Америки сегодня, как и во времена Горького”[24]. Ну тут уж, думается, комментарии излишни. Уточню лишь, что учебник издан в 1990 году, следовательно, по нему будут учиться (во всяком случае какое-то время) наши дети и внуки.

Впрочем, за них-то мне как раз не страшно. Параллельно с псевдокультурой, насильно впихиваемой в их детские умы “официальными” средствами массовой информации, ретроградами-педагогами, книгами и кинофильмами соответствующего толка, они впитывали и настоящую, подлинную культуру, читали Солженицына и Гроссмана, видели (хотя бы по телевизору!) Сахарова, были свидетелями или даже живыми участниками крушения большевистской империи. Если вспомнить любимую сегодняшними публицистами параллель с библейским Моисеем, водившим евреев 40 лет по пустыне, то можно сказать, что сейчас уже подросло поколение, не успевшее познать “всех прелестей” рабства и наглой лжи. Прежние “хозяева” страны оставили им в наследство голод и нищету, но свободным от миражей людям куда проще будет преодолеть все это, чем тем, кто еще верит в былые “ценности” или воспитан на них и хотя бы в силу этого не может сбросить весь их груз.

“Прочность нашей идеологии, — хорошо написал недавно С. Шведов, — придавала и ее внутренняя непротиворечивость, все ее элементы были точно пригнаны друг к другу. Но именно эта жесткость конструкции привела к тому, что при утрате одного элемента вся конструкция начинала неудержимо разваливаться… Привычные цели оказались скомпрометированными и малопривлекательными, средства обнаружили свою неэффективность и бесчеловечность, многие важнейшие ценности оказались реализованными не у нас, а у наших идеологических противников…”[25] У тех самых, которых мы семь десятилетий поливали грязью и которые сегодня (правда, не из одного альтруизма, но и из соображений собственной безопасности – так что ж тут плохого?) спасают нас от голода и нищеты.

Ничего, жизнь велика, и наш печальный опыт – лишь миг в мировой истории. У нас еще будет время исправить свои грехи и отплатить добром за добро.