“Простаки за границей”, или как американцы и русские открывали друг друга, 1867-1881

Норман Э. Сол (Канзасский ун-т, США)

Перевод С.Н. Бурина

В конце лета 1867 г. американский туристический пароход “Квэйкер-Сити» вошел в Черное море. Это событие открыло новую страницу в истории русско-американских связей. Но дело не только в том, что приплывшие на судне туристы впервые высадились на русский берег. Весть об этом быстро распространилась благодаря одному из пассажиров, уроженцу Миссури, калифорнийскому репортеру и уже достаточно известному на родине сатирику Марку Твену. Шутливо описанная им встреча туристов в Ливадийском дворце в Ялте с «королем в мишуре» Александром ІІ была организована двумя американцами – консулом в Одессе Тимоти Смитом и секретарем американской дипломатической миссии в Санкт-Петербурге Иеремией Кэртином. Они были из числа тех немногих американцев, которые бегло говорили по-русски и которым уже доводилось бывать в этих местах[1].

Очевидно, что для того, чтобы эта историческая встреча состоялась, существовали уже некие основания.

Прежде чем продолжить рассказ, замечу, что все написанное на эту тему Н.Н. Болховитиновым, А.Н. Николюкиным и Г.П. Куропятником, а также американцами Робертом Алленом и Хансом Рождером представляется очень важным, ибо их исследования обеспечили необходимый фундамент для данной статьи[2]. Моя задача — осветить и проанализировать природу контактов американцев с Россией и русских с Америкой в эпоху реформ и реконструции и дать им предварительную оценку.

Причастность Смита и Кэртина к тому, что произошло в 1867 г. в Ялте, их присутствие там были прямым следствием двух войн – Крымской и Гражданской ВОЙНЫ В США. В период Крымской войны США поддерживали Россию, симпатизировали ей, что диктовалось сложившимися к тому времени дружескими отношениями, а также опасениями по поводу растущей мощи Франции и Британии. В 1830 г. в Одессе было аккредитовано американское консульство, что свидетельствовало о заинтересованности Соединенных Штатов в торговле в этом районе, что, впрочем, не достигло желаемого уровня. Симпатии американцев к России выразились, в частности, в том, что несколько молодых американских врачей пошли служить в русскую армию. Одним из них был Тимоти Смит, позднее женившийся на дочери местного купца-англичанина и ставший консулом в Одессе[3]. И он и его семья активно участвовали в общественной жизни города.

Иеремия Кэртин к моменту драматического визита русских кораблей в США в 1863 г. был юным впечатлительным выпускником Гарвардского колледжа, обладавшим поразительной способностью к языкам. Он воспользовался теми несколькими месяцами долгой «осады» Нью-Йорка русскими и овладел русским совершенно, как удавалось лишь считанным американцам. И вскоре ему представилась возможность воспользоваться знанием языка на практике: он был назначен секретарем американской миссии и главным “ответчиком” на множество тостов, сопровождавших морской визит Густавуса Фокса летом 1866 г. В Америке создалось довольно устойчивое впечатление, что несколькими месяцами позже Россия продала Аляску США почти исключительно из дружеских соображений, и это еще больше усилило привязанность Кэртина к России. Вследствие такой активности о нем были хорошо осведомлены царь и царское окружение, но это же, к сожалению, вызывало к нему неприязнь Кассиуса Клея, эксцентричного “полковника из Кентукки» (в действительности он был генерал-майором), возглавлявшего американскую миссию. В итоге необходимость ускользнуть от ярости Клея и горячее желание получше узнать страну привели Кэртина на черноморские берега в 1869 году[4].

Вскоре у Кэртина, однако, появились конкуренты по части знания России. Один из них, Джордж Кеннан, тем же летом проделал путь через всю страну, стартовав на Камчатке, где он работал в компании “Западного союза сухопутной связи». Проект компании — связать телеграфом Россию и Америку – провалился уже после того, как по дну Атлантического океана был успешно проложен кабель. Продвигаясь с востока на запад России, Кеннан совершенствовал знание русского языка и собирал материал для книг и статей, сделавших его к исходу века ведущим американским специалистом по России[5]. Однако его соотечественник, выпускник Йельского университета Юджин Скайлер уже успел предъявить права на этот титул, изучив русский язык (также во время визита русской эскадры в 1863 году) и опубликовав первый английский перевод «Отцов и детей» Тургенева. Приблизительно в то же время, когда Марк Твен встречался с царем, Скайлер беседовал со знаменитым русским писателем в Баден-Бадене, направляясь к месту своего нового назначения – в Москву, на пост консула[6].

Прием американских визитеров не был чем-то новым для Александра II, хотя он, возможно, полагал, что сумеет избавиться от них в своем черноморском убежище. В то лето царь уже принимал видного американского сенатора Джеймса Дулиттла из Висконсина и, разумеется, так или иначе встречался с американцами и раньше[7]. Своеобразный десант героев – ветеранов Гражданской войны, нагрянувший в Россию в те годы, возглавил в 1867 году адмирал Дэвид Фаррагут, а участниками его были Натаниэль Бэнкс (влиятельный конгрессмен), Т. Честер Моррис, видный чернокожий офицер Союза, а также Уильям Франклин – все в 1869 году, Форсайт и Симпсон (1871), Кроуфорд, Рено и Уорден (1875), наконец Аптон (1876)[8].

Среди них следует особо выделить Уильяма Текумзе Шермана, который «покорил Россию» в 1872 году. По примеру Марка Твена он высадился на юге, но затем продвигался на север через Кавказ. Большинство этих ветеранов, располагавших, видимо, неограниченно свободным временем для путешествий, сопровождали их помощники; например, Шермана сопровождали сообразительный полковник Джозеф Ауденрейд и сын президента Гранта, – во время путешествия он привлекал к себе внимание, за что его окрестили “принцем Фредом”. Царь приветствовал этих визитеров в Москве, а затем в Санкт-Петербурге Шерман навестил канцлера Горчакова и возобновил знакомство с адмиралом Лесовским, который во время Гражданской войны посетил лагерь Шермана в Мемфисе[9]. Как ни странно, эти «набеги” американских военных на Россию мало тогда привлекали внимания в обеих странах – даже визит экс-президента Гранта в 1877 году (во всяком случае в сравнении с поездкой в США великого князя Алексея).

Слухи о том, что великий князь собирается посетить Америку, циркулировали в течение нескольких лет, вначале их связывали с братом царя Константином, командующим русским флотом, затем с Александром, вероятным наследником. В конце концов корабль с третьим сыном Александра II, едва достигшим совершеннолетия, был осенью 1871 года спущен в воды Атлантики, произведя столь же бурный всплеск, как куда большая русская эскадра за восемь лет до этого. Начало визита предвещало мало хорошего: он откладывался из-за штормовой погоды; Америка встретила великого князя проливным дождем; наконец, на все это наложилась дипломатическая суматоха, вызванная взаимными претензиями, связанными с торговлей российского посланника Константина Катакази, с одной стороны, и государственного секретаря Гамильтона Фиша и президента Гранта – с другой. Возможно, отчасти по этим причинам, а также из-за непритязательной вежливости, терпения и приятной внешности великого князя американцы устремили свои взоры в прошлое и приветствовали российский царский дом вначале в Нью-Йорке, затем в Вашингтоне и Бостоне и, наконец, на долгом пути через Средний Запад, Запад и Юг. По пятам за визитерами следовала стая репортеров, в деталях сообщавших обо всех экскурсиях, увеселениях и тостах в честь русско-американской дружбы, впрочем не упуская при этом возможности сказать и об ироническом характере описываемых событий[10].

После “побочного» путешествия к Ниагарскому водопаду и в Канаду великий князь созерцал забой свиней на бойнях и практиковался в стрельбе по голубям в опустошенном пожаром Чикаго. Затем Иеремия Кэртин сопровождал его в свой родной город Милуоки, а кульминацией визита стала охота на бизонов в прериях Запада, устроенная генералами Ф. Шериданом и Джорджем Кастером при помощи Уильяма Ф. Коди по прозвищу Буффало Билл и вождя индейцев племени сиу Пятнистого Хвоста примерно в 50 милях к юго-западу от Норс-Платте, штат Небраска. После нескольких неудач Алексею в конце концов удалось подстрелить зверя с помощью лошади “бизоньего Билла», винтовки и хороших советов[11]. После этого еще несколько бизонов пали жертвами великого князя и других его компаньонов по охоте, продолжив тем самым свой путь к почти полному вымиранию в ближайшие несколько лет.

Столь долгое путешествие требовало немало остановок в пути и бесчисленных рукопожатий с американцами самого разного происхождения. Весьма типичной была сцена в Топике, штат Канзас, где Алексей, возвращаясь с охоты на бизонов, предстал перед объединенной сессией легислатуры штата и был принят на грандиозном обеде. Специальные экскурсионные поезда доставили множество зрителей из других городов. Кульминацией визита в Топику стало исполнение толпой серенады в честь великого князя на мотив «Тело Джона Брауна»:

Посреди широких прерий молодой Канзас
С дорогой сестрой-Россией крикнет в этот раз,
Эхо вмиг сердец их крик счастливый донесет до вас:
Царь и Грант — друзья!
Хей! За Россию, за Союз наш!
Хей! За Россию, за Союз наш!
Хей! За Россию, за Союз наш!
Царь и Грант – друзья![12]

Репортер, наблюдавший эту сцену и описавший ее для местной газеты, рассуждал: «Это еще вопрос – марширует ли душа Джона Брауна вперед или отступает, в особенности после того, как легислатура проголосовала за то, чтобы оплатить по счетам за выпитое на последующем обеде вино». Алексей, по-видимому, ел хорошо, поскольку тот же репортер не без сарказма замечал: «Заканчивать этот обед никто не торопился. Князь, оказавшийся в долгу у канзасской легислатуры, не принимал билль об оплате стола до третьего чтения»[13].

Процессия, сопровождавшая великого князя, проследовала дальше, через Миссури в Сент-Луис, откуда Алексей, следуя за Кастером, без происшествий миновал мамотскую пещеру, а затем спустился по реке к Новому Орлеану, где его уговорили вступить в соревнование с Мэрди Грасом, – я, увы, «король” этого карнавала, превзошел великого князя. В Пенсаколе Алексея встретил его морской эскорт, этим и завершился один из наиболее успешных визитов царственных особ в США[14]. Ему еще предстояло вернуться сюда в 1877 году с двоюродным братом Константином с менее показным и более деловым визитом.

Турне великого князя Алексея важно тем, что оно явилось для американцев как бы инсценировкой русско-американской дружбы. В течение трех месяцев все газеты страны сообщали о передвижениях великого князя. Визит, несомненно, возбуждал взаимный интерес стран друг к другу[15]. Трудно сказать, действительно ли этот успешный визит увеличил число непосредственных контактов, но он обеспечил тему дальнейших разговоров и ощущение взаимопонимания в последующих встречах. Читающая публика России, хотя и не знала обо всех этих песнях, тостах и прочих деталях, в целом, конечно, была осведомлена о приеме американцами великого князя и, едва представлялся случай, стремилась ответить взаимностью. Такое откровенное благодушие в отношении к Америке, возможно, способствовало одобрению и публикации других, более детальных сообщений об американской жизни, что становилось уже постоянной приметой русской периодической печати.

Прочие визитеры из России встречали в США более спокойный и менее сенсационный прием; некоторые из них по сути дела оставались совершенно незамеченными. Так, например, агент по закупке вооружений генерал Александр Горлов, похоже, не искал пути на страницы газет во время своего четырехлетнего пребывания в Вашингтоне и Хартфорде, штат Коннектикут. Не искал внимания и кто-либо из весьма значительного числа других русских военных и морских агентов, хотя их личные контакты с американцами были очень частыми[16]. Куда больше внимания общественности привлекли концертные турне хора и ансамбля под управлением Славянского зимой 1869/70 годов и Антона Рубинштейна в 1872-1873 годах.

Дмитрий Агренев-Славянский создал свой хор за несколько лет до этих турне с целью популяризации славянской народной музыки. Прибыв в США без предварительного уведомления, он организовал серию концертов в Нью-Йорке, Бостоне, Хартфорде, Филадельфии и других городах, продвинувшись на запад до Канзас-Сити. На публику произвели должное впечатление костюмы, танцы и пение (последнее в особенности касалось Агренева-Славянского), однако такие оперы, как “Жизнь за царя” и “Аскольдова могила”, американцы сочли довольно тяжеловесными, строгими и лишенными движения. Кроме того, турне было испорчено проблемами, связанными с расписанием и явными просчетами в распределении ролей[17].

Слава об Антоне Рубинштейне как ведущем пианисте классического репертуара опережала его, куда бы он ни приезжал. Залы на протяжении всего этого длительного и изнурительного турне были заполнены до отказа. Оно началось в Нью-Йорке, в Стейнвей-холле, в сентябре 1872 года, вызвав буквально взрыв в прессе, и завершилось там же грандиозным представлением в мае следующего года. Впрочем, и у Рубинштейна хватало хлопот, что чаще всего было связано с буйной и весьма дилетантской американской аудиторией, взрывающейся воплями “браво!» при звуках первого же крещендо; кроме того, на протяжении всех гастролей пианист был в разладе с гастролировавшим вместе с ним польским скрипачом. Рубинштейн не только способствовал широкой популяризации музыкальных достижений России, но и заработал как минимум 60 тыс. долл. – сумму, достаточную для того, чтобы прекратить сольные выступления и посвятить остаток жизни дирижерской и композиторской деятельности, а равно и обучению нового поколения пианистов, среди которых было и несколько американцев[18].

Периодическая печать России в 70-е годы прошлого века была буквально наводнена описаниями похождений русских путешественников в США. Среди них был Иван Иванюкин, интересовавшийся американской системой просвещения, он посетил Гарвардский университет и его кембриджский филиал; некий бывший помещик, писавший под псевдонимом А.С. Курбский, который рассказывал в основном о своей жизни в Чикаго; Михаил Владимиров, проделавший путь через всю страну в качестве странствующего чернорабочего; Эдуард Циммерман, которого особенно интересовала сельскохозяйственная политика и отдаленные пограничные поселения; Павел Огородников, детально описавший образованные незадолго до этого русские иммигрантские общины в Нью-Йорке и Сан-Франциско; Николай Славинский, в пространных письмах которого подробно рассказано о различных сторонах жизни американского города; Роберт Орбинский, агент министерства финансов, тщательно изучавший сельское хозяйство; Николай Цакни, сосредоточивший внимание на рабочем движении; наконец, Аделаида Луканина, студент-медик[19].

Аделаида Луканина была увлеченной народническими идеями студенткой. Она бежала из России следом за потоком молодежи такого рода, из боязни ужесточавшихся репрессий; она изучала медицину в Цюрихе. Не подчинившись в 1873 году приказу вернуться в Россию, она вместе с приятелем-швейцарцем эмигрировала в Америку, где вначале жила в эмигрантском пригороде Филадельфии (Германтауне), затем возобновила обучение медицине – сперва в новоанглийской больнице для женщин и детей в Бостоне, а после этого в Женевском медицинском колледже Пенсильвании (Филадельфии) в течение 1875–1876 годов. Детальный рассказ Луканиной содержит живописные описания больниц и клиник, лекций и преподавателей, студенческой жизни и домов американцев[25]. Этот, несомненно, важный репортаж из истории американской медицины и женской истории, к сожалению, фактически неизвестен изучающим эти области.

У американских публикаций о России — менее обстоятельных и более сенсационных – была, конечно, не столь узкая аудитория, и, возможно, в целом они оказывали большее влияние, чем российские. Лучшие труды были созданы самыми первыми руссистами, ранее уже упоминавшимися. Однако все эти три автора сосредоточили внимание на периферийных районах: Кеннан – на Сибири, Кэртин – на Кавказе, а Скайлер – на Центральной Азии. Автобиографическая, хотя и явно приукрашенная “Палаточная жизнь в Сибири» Кеннана впервые была опубликована в 1870 году, затем и после неоднократно переиздавалась. Кроме того, с лекциями на эту тему Кеннан объехал едва ли не всю страну[26]. В равной мере и скайлеровский “Туркестан» угодил пристрастию американцев к “экзотике», хотя критическое описание Скайлером русского завоевания Центральной Азии не слишком-то приветствовалось российским официозом и сделало его пребывание в России не безопасным[27]. Кэртин, опубликовав несколько статей о Кавказе, затем удовлетворял проснувшийся у него интерес к народной культуре в других частях света.

Хотя Кеннану пришлось подыскать себе работу в банке, а Скайлера перевели в консульскую службу в Бирмингеме, оба сохраняли острый интерес к России. Скайлер продолжал переводить с русского (наиболее значительный результат этих условий – законченный в 1852 году перевод повести Льва Толстого “Казаки”) и завершал труд “Петр Великий», написанный на основе собранных в России архивных материалов, который можно считать первым американским вкладом в научное изучение русской истории[28]. Наибольшей популярностью пользовались книги туристов-«профессионалов” – Эдны Проктор, Сэмуеля Прайма, Рафаэля Пампелли и Томаса Нокса[29]. Последний был еще и репортером “Нью-Йорк геральд», как и несколькими годами позже им был Джэнуарис Макгэхен, который конкурировал с Скайлером, будучи специалистом по русскому завоеванию Центральной Азии. Он остался в Европе, чтобы описать бурю, сгущавшуюся над Балканами, и стать национальным героем Болгарии[30]. По существу каждому из этих журналистов было по плечу подготовить фундаментальную хронику русской жизни.

Таким образом, рядовые американцы основную информацию о России черпали из газет и доступных журналов. В те годы произошел своего рода “взрыв объема» этой информации, автор почти каждой статьи претендовал на международное признание независимо от удаленности места публикации. Впереди, разумеется, были ежедневные газеты крупных городов, но их публикации перепечатывались по всей стране, что в XIX веке являлось эквивалентом телеграфа. Прямым источником для авторов была европейская пресса, косвенным русская, добытый из нее материал передавался американским читателям, украсив порой собственными фантазиями или вопросами. Однако более ценились репортажи с места событий, причем многих авторов можно было узнать только по инициалам или по безличной подписи “наш корреспондент в Санкт-Петербурге”. Авторов некоторых репортажей можно попытаться идентифицировать: “Алекс” – Александр Делмар, “Д.К.» – Джордж Кеннан (?), “Н.С.Д.” – Нортон Додж. А другие так и остались неузнанными: “С”, “Э.С.Б.”, “А.В.Н.”, “Гринвуд” – и это только частично отражает обзор прессы[31]. “Специальным корреспондентом», приславшим в 1880 году из Ливерпуля для “Нью-Йорк Таймс» весьма тонкий очерк о русском революционном положении “Бремя великой империи», был, возможно, Юджин Скайлер[32]. Эта истинная или надуманная анонимность давала репортерам возможность писать о событиях в России и расчетливо, и искренне, и даже с юмором.

Иной взгляд на Россию был представлен в иллюстрированных еженедельниках, публикуемых издательствами Харпера и Фрэнка Лесли и распространяемых по всех стране. Русские сюжеты, казалось, особенно привлекали художников этих издательств, часть которых использовали раздобытые где-то фотографии или просто устные описания, но другие, как, например, «Вудвилл” или “Милле”, писали с натуры. Практически каждый американец, видимо, был знаком не только с изображениями Александра II и, конечно же, великого князя Алексея, но и с разнообразными видами русских городов и сельских пейзажей. Эти журналы с удовольствием печатали иллюстрации баталий русско-турецкой войны, в особенности с русской стороны. Значительная часть этих иллюстраций отнюдь не была легко доступной для самих русских: такие, например, изображения, как собрание нигилистов, допрос студентов-радикалов, детализированный эскиз, показывающий последствия разрушительного взрыва бомбы в Зимнем дворце в 1880 году, после неудачного террористического акта[33]. Другие же были вполне доступны, как, например, репродукции офортов В.В. Верещагина и картин И.М. Прянишникова. Кроме того, “Харперс Уикли» нередко публиковал политические карикатуры Томаса Наста, который, видимо, в те годы особенно увлекался русскими сюжетами – например, на опубликованном в 1877 году развороте Александр II был изображен крестоносцем[34]. В целом же американцам было представлено огромное разнообразие видов России, в то время как русские могли лишь предполагать, на что похожи Америка и американцы.

И хотя газетные репортажи тяготели к сенсационности, преувеличениям и типичным просчетам, их тем не менее отличали непосредственность, оперативность и проницательность. Например, в начале 1872 года “С” сообщал из Одессы для “Бостон Глоб”: «Рядовому американцу Россия должна представляться страной интересной. Здесь нет классической основы, но зато есть определенные преимущества перед увядающими и утомленными королевствами Старого Света. Как и мы, Россия — новая страна, очень напоминающая нашу. И если у кого-то из нас и есть какое-то преимущество, то им обладает Россия, поскольку она нашла свой путь к цивилизации и великолепию, выйдя из состояния полного варварства, тогда как мы явились миру владея всеми достижениями Старого Света. У нас, конечно, есть множество поводов для соперничества и сравнения, но нигде в России не найти более подходящего сюжета для начала рассказа, чем Одесса».

Затем этот анонимный репортер сравнивал Одессу с Чикаго, Буффало, Рочестером и Цинциннати. Оценивая публику на представлении “Севильского цирюльника», он замечал: “Общество выглядело совершенно неотесанным». Описав визит на образцовую ферму, репортер затем рассказывает о встреченной им на одном из приемов “мадам М.”, по его словам, популярной писательнице, неизвестной в Америке: “За обедом она с большим интересом говорила о США, назвав нас образцовой нацией; она выразила надежду, правда без особых ожиданий, когда-нибудь посетить нас”. В библиотеке хозяев дома репортер обнаружил книги Купера, Ирвинга, Бэнкрофта и Прескотта[35].

Другой (а возможно, и тот же самый) автор под псевдонимом «Алекс» вскоре писал для «Глоба» из Санкт-Петербурга: “Недавно император заметил хорошо известному и высокопоставленному господину, что особое гостеприимство и доброжелательность американского народа к его сыну тронули его, и благодарность за это ему трудно выразить словами. Подобные слова такого человека, конечно же, стоит запомнить”. “Алекс” также отмечал, что статьи Огородникова, посвященные американской жизни, пользуются в России большой популярностью; в дальнейших репортажах он оценивал англо-русские отношения, студенческие волнения, лихорадку конфликтов, меняющуюся роль дворянства и вероятность дальнейших реформ[36].

Подобные сообщения из первых уст были отнюдь не редкими. Некоторые из авторов, возможно, участвовали в более или менее постоянном американском бизнесе или являлись членами дипломатических миссий в России — так что анонимность их оценок и мнений была не лишена смысла. Происхождение некоторых сообщений не так-то легко установить; это касается, например, рассказа чернокожего ветерана войск Союза Т. Морриса Честера о том, как он в конном строю наблюдал вместе с государем за военным парадом, о чем можно было прочесть в “Нью-Йорк Таймс” 11 июня 1872 года, со ссылкой как на источник на новоарлеанскую «Трибюн”[37]. Другие же публикации разжигали любопытство историков и того больше. Так, “Таймс» интервьюировала нефтяника, вернувшегося из Баку, интересуясь современным состоянием нефтяной промышленности России[38]. К сожалению, те авторы, которые как раз и могли бы рассказать больше других, чаще молчали, хотя порой, к огорчению такого автора, какое-то его письмо и могло всплыть в американской прессе. Так, например, «Харперс Уикли» цитировала письмо американского посланника Маршалла Джюэлла к его другу в Рочестере. Джюэлл ссылался на некоего губернатора, сказавшего ему: «У России, я полагаю, есть свой моральный кодекс, которого придерживается население», Джюэлл продолжал: “С нашей точки зрения, здесь нет морали. Пребывание в Санкт-Петербурге в чем-то мне нравится, но я не хотел бы провести там всю жизнь»[39].

Правящие круги и образованные слои населения России продолжали довольно активно читать американскую литературу: как и прежде, были популярны Купер, Ирвинг, Готорн и Стоув, но и Мелвилл, По, Эмерсон и др. Американцы же, напротив, по сути дела впервые знакомились с произведениями русских писателей, в особенности Тургенева, которого часто называли “американцем», и Толстого; впрочем, круг чтения включал и авторов более раннего периода: Пушкина, Гоголя и Лермонтова[40]. Русская литература фактически стала прихотью, почти навязчивой идеей американской образованной публики тех лет. Литературные образы способствовали формированию как романтических, так и реалистических представлений у читателей обеих стран, приводя, быть может, к упрощенным выводам[41]. В течение этого периода литературный и научный обмен между Россией и США значительно расширился, чему особенно способствовали Смитсонианский институт и его секретарь Джозеф Генри.

Разумеется, впечатления многих американцев о России остались неопубликованными, сохранившись лишь в письмах, дневниках, записках и т.д. Некоторые из них были опубликованы позднее, например (в целях развития женского движения 1877–1880 годов) связанные с визитами Мэри Кэшмен и супруги Улиссиз Гранта, а также мемуары Клары Келлог о театральном сезоне 1880/81 годов, когда она была солисткой императорской оперы в Санкт-Петербурге[42]. Из мало используемых архивных собраний того же периода можно упомянуть следующие: дневники и письма жены и племянницы посланника США Эдвина Стоутона; бумаги агента оружейной компании Лоуэлла; материалы, касающиеся деловых контактов в России крупного банкира из Филадельфии; письма гувернера детей торговца оружием Хирама Бердана, делавшего закупки для нью-йоркской компании Тиффани; машиниста парохода, курсировавшего по Амуру[43].

Если говорить о количестве, интенсивности и качестве публикаций о России в Америке и об Америке в России, тот период с 1867 по 1881 год стал новым этапом, отличавшимся истинными и довольно активными исследованиями и открытиями. Современным историкам обеих стран предстоит открыть еще многое как бы заново. И еще много вопросов и проблем остается для дальнейших исследований: как и каким именно путем впечатления очевидцев могли быть искажены или получить тенденциозное освещение; существуют ли какие-то еще свидетельства, проливающие свет на развитие взаимопонимания; в какой мере опыт прежних — прямых и косвенных — контактов влиял на последующие поколения; насколько данный период сопоставим с последовавшим, более напряженным периодом в отношениях между двумя странами? В этом смысле было бы полезно составить общий реестр газетных и журнальных статей. Особенно ценной была бы инвентаризация источников, касающихся США и находящихся в российских рукописных собраниях; в равной степени это относится и к инвентаризации американских материалов, необходимых для изучения России, что уже субсидировано институтом Кеннана[44]. Я убежден, во всяком случае надеюсь, что эта статья послужит доказательством того, сколь много еще предстоит сделать в области взаимных открытий и понимания как в давние, так и в нынешние времена.