Русский «другой»: формирование образа России в Соединенных Штатах Америки (1881–1917)

В.И. Журавлева* (Россия), Д.С. Фоглесонг (США)

Между покушением на Александра II в 1881 г. и падением династии Романовых в 1917 г. в преобладавших в Соединенных Штатах Америки представлениях о России и русских происходят драматические изменения. До этого времени немногие американцы проявляли особый интерес к преобразованию Российской империи и в целом воспринимали ее как далекого дружественного «Иного», как христианскую державу с отсталым населением, неспособным к демократии, рассматривая царское правительство в качестве проводника социального и экономического развития[1]. К 1905 г. самодержавие стало характеризоваться как варварский, деспотический режим и враг прогресса. По другую сторону Атлантики возникал образ «империи зла», тюрьмы для политических диссидентов, этнических и религиозных меньшинств, образ враждебного «Чужого» и параллельно укреплялась уверенность в возможности реформировать Россию по образцу США и превратить ее в объект глобальной миссии Америки.

Причины происходившей трансформации восприятия крылись не только в том, что после 1881 г. в России произошел отказ от политики реформ и началось наступление реакции, а в США, в свою очередь, стали более реалистично и критически оценивать «заокеанского друга»[2], не только в нарастании экономической конкуренции и экспансионистских амбиций на Дальнем Востоке[3], но и в тех изменениях, которые имели место в самих Соединенных Штатах. Америка переживала сложный период переоценки ценностей. Индустриализация бросила вызов американской мечте, массовая «новая иммиграция» создала угрозу для национальной идентичности, падение интереса к вопросам веры и деморализующий материализм вызывали серьезное беспокойство религиозных и общественных деятелей, видевших в этом разрушение фундаментальных основ американского образа жизни, а дискриминация индейцев и афроамериканцев дискредитировала право США на выполнении миссии по распространению демократических идеалов во всем мире. В этих условиях формировалась новая мессианская идея, касавшаяся освобождения, реформирования и развития России, обусловленная экономическими интересами, политическими целями, религиозными устремлениями, филантропическим альтруизмом и призванная укрепить веру американцев в особое предназначение. Начиная с рубежа XIX–XX вв. Россия превращается в одного из наиболее значимых «Других» для Соединенных Штатов Америки, международная политика которых, по замечанию Дэвида Кэмпбелла, вообще выстраивалась как ряд взаимодействий с «Другими», как постоянное конструирование «Других», противопоставляемых американскому «Я», и превращалась в механизм формирования национальной идентичности[4].

Попытаемся дополнить имеющиеся в историографии интерпретации изменений, происходивших в восприятии американским обществом России, и выделить наиболее значимые факторы, оказавшие влияние на формирование образа русского «Другого» в общественном сознании США, определив истоки процессов, сохранивших свою актуальность в XX и XXI вв.

Внутриполитическая ситуация в Российской империи стала предметом дискуссии в американском обществе во второй половине 1880-х годов. В это время в Соединенных Штатах Америки складывается немногочисленная, но энергичная оппозиция царскому режиму, поддержанная представителями российской политической эмиграции и инициировавшая первое в истории взаимоотношений двух стран масштабное движение американцев за создание свободной России. Один его всплеск приходится на конец 1880-х — начало 90-х годов, а второй на 1903–1905 гг.

Знаковой фигурой этого своеобразного «крестового похода» стал либеральный журналист Джордж Кеннан. Он представил западному миру наглядную, и в то же время не лишенную гиперболизации, картину репрессивной политики самодержавия и видел свою задачу в том, чтобы познакомить американское общество с сущностью революционного движения в России, нацеленного на проведение политических реформ и введение гражданских прав, столь значимых для американцев, хотя и пропагандирующего радикальные методы, для них неприемлемые[5]. Кеннан проделал путь от выдающегося русофила и горячего друга русского правительства, каким он являлся с момента возвращения из первой поездки за океан в 1865 г. в составе русско-американской экспедиции для прокладки телеграфной линии из Америки в Европу[6], в ведущего критика царского правительства, каким он стал в результате путешествия по Сибири в 1885 г. и знакомства со ссыльно-каторжной системой России. Безусловно, трансформация взглядов Кеннана происходила под влиянием «ошеломляющего количества фактов», на что обращают внимание все исследователи, а вот специфика восприятия и способ подачи материала зависели, в свою очередь, от национальных и религиозных факторов, на наш взгляд, историками недооцененных[7].

Кеннан переосмысливал характер и типаж русских революционеров, превращавшихся из «длинноволосых» нигилистов с безумными глазами, «безрассудных запутавшихся фанатиков анархистского толка», «мрачных не совсем понятных существ с причудами», какими он себе их представлял и какими их себе представляло подавляющее большинство американцев, в прекрасно образованных, вестернизированных интеллектуалов, которых можно было, например, принять за молодых профессоров или аспирантов из университета Джонса Хопкинса. Эти мужчины и женщины благородно и мужественно переносили страдания во имя освобождения своего народа от оков деспотизма[8].

В Сибири под впечатлением встреч с политическими ссыльными Кеннан, по его собственному выражению, обрел новую религию — гуманизм и был обращен в «антицаристскую» веру. И это не просто красивая фраза или пропагандистский трюк, учитывая воздействие полученного Кеннаном пуританского воспитания, использование религиозного языка в его опубликованных работах и частных письмах, апелляцию к евангелическому духу американцев[9]. Он преодолел «духовный кризис», возродившись для обновленной веры, и поклялся искупить свои грехи перед русскими революционерами, поведав миру об их мученичестве и об их Евангелии.

Вернувшись из России, Кеннан, влекомый чувством долга и испытывавший «комплекс вины», начал свою подвижническую деятельность по просвещению американского общества в том, что касалось чудовищной жестокости царизма и способности русских к самоуправлению подобно американцам. С 1887 до середины 90-х годов XIX в. он опубликовал десятки статей, прочитал сотни исполненных драматизма лекций, а в 1891 г. написал насыщенную трагическими подробностями книгу «Сибирь и ссылка», где объяснял происхождение революционного террора царящим в России деспотизмом и произволом, отсутствием элементарных прав и свобод, политикой правительства, присвоившего себе право думать и действовать за русский народ и не отвечавшего духу времени. Кеннан поставил под сомнение распространенное в Соединенных Штатах мнение о том, что отсталые славяне нуждаются в авторитарном правлении, а российское революционное движение сопряжено с чем-то таинственным и загадочным. И это «нечто» западный человек не в состоянии до конца понять в силу незнания русского характера. Под его пером Россия из экзотического восточного «Иного» превращалась в постижимую часть западного мира, а русские революционеры из бездумных фанатиков «во вполне понятных, нередко исключительно интересных и привлекательных людей, ничем в сущности не отличающихся от нас»[10]. Апеллируя к воображению и эмоциям американцев, призывая их представить сколь ужасны были или могли быть в другое время года условия содержания в тюрьмах заключенных, появляясь в переполненных залах в одеянии и кандалах русского каторжника, Кеннан, по мнению и его критиков, и его сторонников, способствовал формированию представления о России как об «огромной тюрьме», заключенные которой, скованные тираническим правлением, страстно желали стать свободными и последовать примеру Соединенных Штатов. Причем на самом деле отношение русских к американскому опыту было противоречивым и двусмысленным, а происходившее смещение акцентов вводило американцев в заблуждение и порождало у них ложные иллюзии.

Свидетельством растущего интереса и симпатий к «делу русской свободы» по другую сторону Атлантики стали многочисленные публикации в американской прессе, названные российским посланником К.В. Струве «чернильным походом» против России[11], массовые митинги в защиту и поддержку тех, кто боролся за ее обновление[12], деятельность обществ, возникших в 1889–1891 гг. в Филадельфии, Денвере и Бостоне при участии российских политических эмигрантов. Самое влиятельное и известное из них (хотя и малочисленное — 164 человека) – Общество американских друзей русской свободы (Society of American Friends of Russian Freedom – SAFRF) – было создано в Бостоне в апреле 1891 г. и в том же году наладило американское издание журнала «Free Russia».

Движение за демократизацию России консолидировалось и достигло своей первой высшей точки в связи с борьбой сначала против ратификации русско-американского договора о взаимной выдаче преступников, подписанного в марте 1887 г.[13], а затем за его денонсацию[14]. В последнем случае удалось организовать чисто американскую, общенациональную кампанию, призванную помочь политическим эмигрантам из России сохранить право на убежище в США. Ее инициаторы апеллировали к демократическим традициям Америки, указывали на принятое цивилизованными народами правило не выдавать политических преступников, обращали внимание на выполнение миссии, уготованной их стране, подчеркивая, что ее судебные органы не должны превратиться в «карающий меч» самодержавия, и были вдохновлены «замечательным пробуждением национальной совести» и мобилизацией крестоносного духа американцев[15].

Состав участников начавшегося «крестового похода» за свободную Россию, в первых рядах которого оказались бывшие аболиционисты и их дети, а также анализ выступлений Друзей русской свободы позволяют обратить внимание на очень важный, расовый, аспект восприятия американцами Российской империи, так как ими проводились аналогии между движением за свержение самодержавия и борьбой против рабства, параллели между «крестовым походом за свободную Россию» и усилиями, направленными на просвещение темнокожих американцев, «наших цветных» и на приобщение к благам цивилизации индейцев и жителей Гавайских островов. В предыдущий период по обе стороны Атлантики сравнивали Авраама Линкольна, отменившего рабство в США, с царем-освободителем Александром II, отменившим в России крепостное право, и соответственно, американских рабов с русскими крепостными крестьянами. Теперь создание SAFRF многим показалось возрождением аболиционистского движения[16]. Эдмунд Нобль, секретарь Общества и редактор «Free Russia», открыто заявил о прямой аналогии между агитацией за отмену рабства и движением, «которое стремится принести блага свободных институтов политическим рабам России»[17]. Уильям Фульке сравнивал русских радикалов с Джоном Брауном, а после ратификации договора о выдаче преступников в 1893 г. заявил, что американцы могут превратиться в «охотников за рабами для Московии». В свою очередь, писатель и литературный критик Уильям Дин Хоуэллс, развивая его мысль, указывал, что договор ставит граждан США в столь же унизительные условия, какие существовали при действии закона о беглых рабах. Разница в одном: беглецов надлежит возвращать не американским хозяевам, заявившим на них свои права, а иностранным[18].

Таким образом, русские оказывались в одном ряду с темнокожими, индейцами, филиппинцами, т.е. теми, кто нуждался в просвещении, и становились потенциальным объектом глобальной миссии Америки. Этот расовый аспект, сопряженный с ощущением беспокойства по поводу способности многомиллионного крестьянства России к самоуправлению, осложнял восприятие Дж. Кеннана. Во время военной кампании на Кубе он пришел к выводу, что темнокожие кубинцы, неготовые к заимствованию англосаксонских институтов, так же как и английского языка, лучше понимали его, когда он обращался к ним на языке неграмотных русских крестьян. Конечно, по сравнению с кубинцами русские оказывались на более высокой ступени расовой иерархии. Однако вопрос о том, способны ли они к самоуправлению подобно американцам, все же оставался открытым[19].

Начавшийся «крестовый поход» за создание обновленной России инициировал процесс рассмотрения взаимоотношений между двумя странами в категориях прогресс-регресс, цивилизация-варварство. Согласно комментарию нью-йоркской «Evening Post», хотя в США существовала традиция восприятия России как дружественной державы, «Кеннан приоткрыл завесу», скрывавшую ее «дикость», и убедил американцев в том, что «любая страна, по уровню цивилизации превосходящая Дагомею, должна проявлять холодность по отношению к Российской империи»[20]. Друзьям русской свободы предстояло разрушить образ «России — исторического друга», чем, кстати, также можно объяснить их стремление к демонизации происходившего за океаном. В конце XIX в. в американском обществе еще была свежа память о «помощи России», оказанной Соединенным Штатам в период Гражданской войны 1861–1865 гг., и сравнение правителей Российской империи с рабовладельцами Юга можно рассматривать как тактический ход, рассчитанный на противодействие русофилам с их напоминаниями о позиции царского правительства в критические годы военного конфликта[21].

Самым ярким подтверждением стойкости существовавших в общественном сознании представлений о «российско-американской дружбы» стало филантропическое движение, организованное американцами в период голода в России 1891–1892 гг. и развернувшееся на фоне деятельности Друзей русской свободы[22]. Однако во время дебатов в Конгрессе идеологические аргументы («демократическая Америка не должна помогать самодержавной России») были использованы для того, чтобы блокировать решение вопроса о выделении средств для транспортировки собранного в США продовольствия. И эта полемика, перенесенная со страниц печати и публицистических работ в стены федерального законодательного органа и проходившая с использованием терминологии Кеннана, Нобля, Фульке и других участников оппозиции самодержавию, свидетельствует об изменениях, происходивших в американском обществе в восприятии России[23].

В свою очередь, филантропическое движение помощи русским голодающим закрепляло образ страны отсталой, визитной карточкой которой стали периодически повторяющийся голод, неграмотность, пьянство и пассивность аграрного населения. Причем деградация и обнищание крестьянства и сопряженное с этим ощущение того, что славянские народы принадлежат к низшей расе, стало серьезным препятствием для распространения представлений о России как стране, способной к демократии[24], хотя в конечном итоге среди участников движения за либерализацию Российской империи надежды на обучаемость русских возобладали. По мнению американских наблюдателей, сопровождавших грузы с продовольствием за океан, голод был вызван не столько природными условиями, сколько истощением почв и общим упадком крестьянского хозяйства, порочной и отсталой системой землепользования, лишавшей человека инициативы и заинтересованности в результатах своего труда, негативными последствиями крестьянской реформы 1861 г.[25]

Филантропическая кампания в период голода 1891–1892 гг., проходившая под лозунгами милосердия, гуманности, помощи ближнему, вообще стала одной из первых масштабных гуманитарных акций США за границей, в которой к тому же приняли самое широкое участие американские женщины[26]. В итоге это движение способствовало формированию в общественном сознании образа России – получательницы гуманитарной помощи Америки, объекта ее цивилизаторской миссии, что было сопряжено не только с реалистическим анализом российских условий, но и с желанием продемонстрировать высокий идеализм Соединенных Штатов в то время, когда американское общество переживало сложный период смут и нарастания социального конфликта.

Подъему мессианских настроений американцев также способствовала новая теология, смещавшая внимание от традиционной сосредоточенности на уникальной природе США к проблеме вселенского крестового похода с целью американизации всего мира[27].

Опыт сомнений, разочарований и последующего возрождения, присущий северному англосаксонскому протестантизму, стал фоном для первой кампании по «освобождению России». Для многих либеральных протестантов — подобно Кеннану отказавшихся от ортодоксальных воззрений и не принимавших ривайвелизм, но при этом ощущавших духовный вакуум — новый гуманизм, который ставил перед собой задачу возвышения всего человечества до уровня англосаксонской расы, стал заменой религии. В то время как прогрессивно настроенные протестанты критиковали окостенение религии в самих Соединенных Штатах, а первые американские миссионеры-протестанты проникали в Россию, участники движения за ее либерализацию способствовали формированию представлений о том, что в Российской империи помимо политических реформ необходимо осуществить и религиозную реформацию[28].

И наконец, важнейшей составляющей оппозиции царскому режиму, возникшей в Соединенных Штатах в конце XIX в., стали выступления американцев против дискриминации еврейского меньшинства Российской империи (гражданско-правовой аспект «еврейского вопроса» в российско-американских отношениях). Политика антисемитизма царского правительства вызвала массовую эмиграцию русских евреев в Соединенные Штаты, а также привела к возникновению «паспортного конфликта», который сводился к нежеланию официального Санкт-Петербурга признавать паспорта американских граждан иудейского вероисповедания и стремлению уравнять их в правах с русскими евреями при посещении территории России[29]. Если гражданско-правовой аспект «еврейского вопроса» позволял американцам демонстрировать приверженность демократическим идеалам и выступать защитниками религиозной свободы в других странах, то иммиграционный и паспортный непосредственно затрагивали их собственные интересы. В последнем случае речь шла о нарушении прав американских граждан вследствие политики религиозной нетерпимости и национальной исключительности в России. В итоге в США была предпринята попытка интернационализации вопроса о правовом статусе русских евреев, а движение за денонсацию торгового договора 1832 г., который не гарантировал права американских граждан иудейского вероисповедания за границей, превратить в общенациональное.

Национально-конфессиональный вопрос привлек внимание американского общества в начале 80-х годов в связи с еврейскими погромами, охватившими южные и юго-западные губернии Российской империи. Эти события вызвали волну протеста по другую сторону Атлантики. Страницы газет запестрели статьями, осуждающими политику антисемитизма, а в Нью-Йорке и Филадельфии в феврале и марте 1882 г. прошли многолюдные митинги в знак сочувствия жертвам беззакония и произвола. Открывая митинг, мэр Нью-Йорка У.К. Грей, подчеркнул следующее: «Мы собрались здесь для выражения протеста против нарушений свободы совести и мысли, для осуждения гонений на народ за принадлежность его к известной расе и религии, во имя защиты столь дорогих американцам идеалов, обеспечение которых всем народам мы считаем своим нравственным долгом. Для достижения этой цели мы не должны щадить своих сил»[30]. В январе и июле 1882 г. депутат от штата Нью-Йорк С. Кокс стал инициатором и составителем двух резолюций, направленных палатой представителей президенту с целью получить информацию о переписке между госдепартаментом и американскими дипломатами в России по вопросу о дискриминации граждан США иудейского вероисповедания и притеснениях русских евреев. С. Кокс обвинял Комитет по иностранным делам в бездействии и настаивал на том, что вашингтонской администрации необходимо оказать давление на правительство России, дабы облегчить участь российского еврейства. Подобные резолюции принимались затем не раз с целью активизировать позицию Белого дома и госдепартамента в «еврейском вопросе»[31].

Проблема антиеврейского насилия в России не сходила со страниц американской прессы в начале 1890-х годов, став значимым аргументом в критике «варварского характера самодержавия», а движение Друзей русской свободы получило поддержку со стороны представителей еврейской общины США[32]. Ответом на усиление антисемитизма в начале 90-х годов стали массовые митинги протеста[33] и резкая реакция сената и палаты представителей. В июне 1892 г. сенатор от штата Огайо Ирвин Дунган предложил резолюцию, потребовавшую от президента прервать дипломатические отношения с Россией до тех пор, пока ее правительство не прекратит нарушать условия договора 1832 г. и преследовать евреев за их веру[34]. Учитывая общественные настроения, обе ведущие политические партии включили «еврейский вопрос» в России в свои предвыборные платформы[35].

Однако следует заметить, что взгляды наиболее последовательных участников «крестового похода» за либерализацию России не были лишены определенного налета антисемитизма. В частности, рассуждения Дж. Кеннана в «Сибири и ссылке» свидетельствовали о невозможности для русских революционеров завоевать его симпатии, окажись они лишь «жалкими еврейчиками»[36]. В самих же Соединенных Штатах в конце XIX в. осуществлялась социальная дискриминация евреев, проводниками которой стали владельцы фешенебельных отелей, престижных курортов, частных школ в северо-восточных штатах, привилегированных клубов в крупных городах Атлантического побережья. Накал страстей по данному вопросу не стоит, конечно, преувеличивать, так как происходившее в Соединенных Штатах не шло ни в какое сравнение с событиями в Европе. Однако факт остается фактом. В массовом сознании существовал противоречивый образ еврея (про- и антисемитский одновременно), а вывески «Не для евреев» подтверждали существование предубеждений против представителей этой этнической группы.

В свою очередь, еврейская община США активизировала свою деятельность в ответ на нараставшую эмиграцию евреев из Российской империи, вызывавшую все большее беспокойство со стороны американского общества и вашингтонской администрации[37]. Эти переселенцы не походили на «старых» иммигрантов немецкого происхождения и своих американских единоверцев. Они были в основной массе чрезвычайно бедны, оседали в гетто крупных портовых городов и могли стать причиной социальной напряженности. К тому же массовый характер эмиграции ставил под вопрос возможность американизации. Неслучайно выходцы из Восточной Европы стали менять образ еврея в общественном сознании[38].

Еврейская община, помогавшая приезжавшим устроиться на новом месте, забила тревогу, опасаясь, что прилив нищих, шумных и ортодоксальных единоверцев из Российской империи повредит ее репутации и национальной идентичности, а также вызовет усиление антисемитизма в Соединенных Штатах[39]. «Новая еврейская иммиграция» действительно внесла существенный вклад в распространение антисемитских предрассудков. Евреи-эмигранты оказались между двух огней: с одной стороны, им приписывали пороки малообеспеченных «новых иммигрантов» и противопоставляли представителям «старой» иммиграционной волны, а с другой, как только они покидали гетто и начинали повышать свой статус в обществе, их обвиняли в социальной экспансии, ростовщичестве, эксплуатации, нечестности и т.д. Антисемитские и антииностранные настроения, таким образом, соединялись в критике представителей одной этнической группы[40].

Кроме того, русско-еврейские эмигранты оказались в центре внимания участников общественно-политической борьбы, развернувшейся в Соединенных Штатах между рестрикционистами, ратовавшими за ограничение массовой иммиграции в страну и опиравшимися на теорию англоконформизма, и сторонниками либерального иммиграционного законодательства, апеллировавшими к теории «плавильного котла». Проблема «желательных» и «нежелательных» иммигрантов, связанная с поиском национальной идентичности и ответом на вопрос о том, кто такой истинный американец — белый, англосакс, протестант (WASP) или человек смешанного происхождения, возникла на рубеже XIX–XX вв. в связи с изменением характера и национального состава иммиграции и получила широкий резонанс в американском обществе. Она привлекала внимание к внутриполитической ситуации в тех странах, выходцы из которых составили наиболее знаковые и значимые группы в составе «новой иммиграционной волны»[41].

Вашингтонская администрация, обеспокоенная нараставшей иммиграцией, активизировала свою позицию в «еврейском вопросе». В феврале 1891 г. госсекретарь Д. Блейн выдвинул тезис о взаимных обязательствах наций учитывать влияние результатов внутриполитического курса на состояние дел в мире. Новая позиция нашла отражение в меморандуме, переданном американским посланником Ч.Э. Смитом министру иностранных дел Н.К. Гирсу в декабре 1891 г., и в ежегодном послании президента Б. Гаррисона к Конгрессу[42]. Таким образом, вопрос о правовом статусе еврейского меньшинства в России из аспекта внутриполитического развития стал превращаться в проблему международных отношений. И хотя госдепартамент в тот момент, да и впоследствии, не стал развивать аргументацию в данном направлении, сформулированный тезис широко использовался лидерами еврейской общины с целью оказать давление в «еврейском вопросе» на Белый дом и Капитолий[43], и нашел свое отражение в выводах специальной комиссии, созданной президентом Б. Гаррисоном в 1891 г. после встречи с лидерами американского еврейства Я. Шиффом, Д. Селигманом и О. Штраусом для выяснения причин эмиграции из Восточной Европы в США[44].

Посетившие Россию председатель Комиссии суперинтендант Нью-Йорка Дж. Вебер и доктор У. Кемпстер из штата Висконсин побывали в Москве и Московской губернии летом 1891 г., став свидетелями массового выселения евреев, и проехали Черту оседлости. Основные причины эмиграции, по их мнению, заключались в отсутствии личной и религиозной свободы, а также в ужасающих экономических условиях, которые ставят людей на грань голодной смерти. Остановить этот переселенческий поток, как считали Вебер и Кэмпстер, возможно лишь вследствие либерализации внутренней политики по отношению к еврейскому меньшинству. Что же касается настойчивых и убедительных протестов американцев против притеснений евреев в России, то подобные действия не могут расцениваться в качестве нарушения принципа невмешательства в дела другого государства, ибо последствия дискриминационной политики царского правительства оказывают непосредственное и негативное влияние на ситуацию в самих Соединенных Штатах[45].

Состав эмиграции из России в США наглядно подтверждал тезис о том, что Российская империя — тюрьма для этнических и религиозных меньшинств, так как в переселенческом потоке преобладали евреи, поляки, финны, латыши, русские немцы, а «настоящие» русские составляли всего 4,2%[46]. Не являлся ли доказательством варварского характера политики, осуществляемой в России, и ее недостаточной цивилизованности тот факт, что дискриминация евреев, поляков и финнов не оставляли для них иного выбора, кроме бегства в землю «свободы и демократии»? С конца XIX в. выходцы из Российской империи стали носителями негативных представлений о покинутой ими стране и вносили существенный вклад в демонизацию ее образа в общественном сознании.

В то же время позиция, озвученная в 1891 г. госсекретарем и президентом по вопросу о еврейской иммиграции, укрепляла мессианские настроения участников общественных, религиозных и филантропических движений и вселяла надежду на готовность вашингтонской администрации к осуществлению шагов в духе «гуманитарной дипломатии». Например, когда в 1899 г. до Соединенных Штатов дошли известия о политике «правительственного террора» в Финляндии, в Нью-Йорке по инициативе натурализованных финнов собрался митинг с целью побудить президента добиться через американских делегатов на конференции в Гааге обсуждения ситуации в Финляндии, а сенатор от штата Мичиган Макмиллан представил президенту У. Маккинли петицию финнов, проживающих в данном штате, где указывалось, что политика русификации в Финляндии приведет к росту эмиграции в США, и содержался призыв оказать давление на правительство России, как это было сделано в 1891 г. в связи с еврейской иммиграцией. В декабре 1899 г. Макмиллан внес на рассмотрение Комитета по иностранным делам резолюцию по данному вопросу[47]. Эти действия, конечно, не привели ни к каким практическим результатам, так как иммиграция финнов была несопоставима с еврейской, а их материальное положение в Соединенных Штатах благополучным, однако свидетельствовали о распространении в американском обществе, пока иллюзорных, представлений о готовности вашингтонской администрации к интернационализации проблемы прав человека (в данном случае речь шла о представителях национальных меньшинств, дискриминируемых в Российской империи).

Если говорить в целом о движении за демократизацию России, то в середине 1890-х годов оно переживало спад. Журнал «Free Russia» рассылался в сотни газет, которые часто перепечатывали его статьи, однако издание постоянно испытывало финансовые трудности и в июле 1894 г. было вынуждено закрыться. Друзьям русской свободы не удалось добиться аннулирования договора об экстрадиции[48]. Он отвечал охранительной иммиграционной политике вашингтонского кабинета, к тому же рассчитывавшего на поддержку императорского правительства во время переговоров с Англией по Берингову морю и встречное движение в вопросе о натурализации[49]. Профессиональные дипломаты с обеих сторон прилагали усилия к тому, чтобы исключить идеологический фактор из сферы российско-американских отношений. Вплоть до кризиса 1903–1905 гг. они продолжали развиваться в режиме сотрудничества.

Само американское общество оказалось перед трудной моральной дилеммой: как политическое убийство, так и выдача политических беглецов осуждались, причем ни та, ни другая позиция не могла быть однозначной. К тому же договор 1887 г. импонировал тем социальным группам, которые связывали распространение анархизма в США с пагубным влиянием прибывавших из-за океана «нигилистов», а рост социальной напряженности с волной «новой иммиграции». Юридическую защиту положений трактата представил известный правовед-международник Д.Б. Мур. Он пришел к выводу, что текст договора соответствует нормам международного права, оправдывал действия царского правительства вынужденной защитой от революционного террора и напоминал американцам о смерти президентов А. Линкольна и Д. Гарфильда, призывая осудить убийство как метод решения политических проблем[50]. В свою очередь, российское правительство, обеспокоенное масштабами агитации Кеннана, предприняло шаги для организации антикеннановской кампании в заокеанской республике.

В самих Соединенных Штатах деятельности участников движения за реформирование Российской империи, преодолевавших свои сомнения по поводу «обычаев беспрекословного повиновения» русских и отсталости многомиллионного крестьянства России, противостояли русофилы. На рубеже XIX–XX вв., когда духовное наследие России становилось достоянием просвещенной публики в США, когда в центре внимания многих американских писателей, дипломатов и бизнесменов оказалось строительство Транссибирской железной дороги, ставшее подтверждением технологических возможностей Российской империи и ее превращения в своеобразного проводника цивилизации на Дальнем Востоке, а ощущение угрозы собственным интересам не сразу пришло на смену надеждам на дополнительные возможности, которые открывались для американского бизнеса, когда политика и экономика и в целом дилемма прогресса в России все более занимала умы американцев, ее образ сделался предметом ожесточенных споров по другую сторону Атлантики. Усилия русофилов были направлены на то, чтобы подчеркнуть своеобразие православной русской цивилизации, многовековую историю страны, богатство национальной культуры, взглянуть на Россию «изнутри», понять и принять ее инаковость.

Новое русофильство оказалось явлением сложным. С целью проиллюстрировать его различные грани можно назвать несколько имен. Искренне любившая Россию Изабель Хэпгуд была одной из наиболее известных американских переводчиков и пропагандистов русской литературы. Благодаря усилиям таких людей, как она, американцы получали возможность знакомиться с произведениями И.С. Тургенева, Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, пользовавшимися неизменной популярностью среди читающей публики (хотя увлечение Достоевским приходится на более поздний период).

В 1887–1889 гг. Хэпгуд совершила поездку от Самары до Санкт-Петербурга, пытаясь увидеть Россию «зрением сердца», и опубликовала серию статей, позже изданных отдельной книгой. Хэпгуд обвиняла Кеннана в искусном сокрытии фактов и умолчаниях и называла представления, получившие распространение в США, упрощенными и карикатурными. По ее мнению, религиозная преданность и любовь русских к царю создают полумистическое основание национального единства, органическую взаимосвязь, совершенно отличную от социальных уз, действующих в демократической Америке, православная церковь играет главную роль в здоровом развитии страны, а русские крестьяне вовсе не являются раболепными людьми, управляемыми железной рукой, пусть они столь же непригодны для голосования, как и афроамериканцы. Следовательно, продвигать демократию в России бессмысленно, да и сама Американская цивилизация приходит в упадок, и американцы сталкиваются с проблемами, достойными такого же сожаления, как те, что существуют в Российской империи[51].

Хэпгуд приводило в восторг все «незападное» в России. Однако это восхищение инаковостью она сумела примирить с выводами о «близком родстве» между русской и американской ветвями христианства, с отказом от желания провести извечное противопоставление России и Запада, с верой в необходимость постепенных социальных и экономических реформ. Причем основное внимание обращалось на умеренность темпов и ограниченность масштабов перемен, позволявших сохранить неповторимую русскую культуру, из которой американцы могли почерпнуть вдохновение для возрождения Соединенных Штатов[52].

В конце 1890-х годов на страницах американских журналов в противовес образу России, скованной религией предрассудков и «средневековым» деспотизмом, но населенной народом, готовым к восприятию западных идеалов, появилась целая серия статей, акцентирующих внимание читателей на идеях русофилов: отсталость русского крестьянства, милосердный патернализм самодержавия, надежды на постепенный прогресс, а не на радикальную реформу[53]. В 1896 г. американцы, присутствовавшие на коронации Николая II, получили возможность наблюдать институт монархии во всем его великолепии. Это наводило на мысль о неотъемлемой, консолидирующей роли монархической власти в жизни огромной империи[54]. Когда промышленник, политический деятель и дипломат Чарльз Крейн впервые приехал в Россию в 1898 г., во время личной встречи с Николаем II он признался, что «русскому народу удалось сберечь самые восхитительные традиции Востока, традиции гостеприимства, и что способ его проявления на всех уровнях, снизу доверху, исключительно прост и очарователен. Как именно это делать, русские знают лучше всех в мире, и в этом вопросе не нуждаются ни в чьих наставлениях». Чарльз Крейн возглавлял «кружок» русофилов в США и посетил Россию 23 раза, прилагая усилия для распространения разнообразной информации об этой стране среди своих соотечественников и способствуя процессу узнавания, лучшего понимания традиций и особенностей национального характера русского народа. Он основал лекционный курс в Чикагском университете, куда приглашал для выступлений видных деятелей славянского мира и финансировал исследовательскую работу по изучению России. Например, благодаря его поддержке Сэмюель Харпер, ставший со временем одним из ведущих специалистов по «русскому вопросу» в США, совершал свои многократные поездки за океан[55].

Русофилы и в первые годы ХХ столетия сохраняли представления о России, характерные для века ХІХ. Подобно И. Хэпгуд сенатор-республиканец А. Беверидж и профессор геологии Дж. Райт восхищались красотой и глубиной православия и высоко оценивали усилия царизма, направленные на модернизацию Российской империи[56]. Интересно заметить, что взгляды и русофилов, и «миссионеров»-«крестоносцев» имели определенный налет расизма (сравнение русских крестьян то с афроамериканцами, то с филиппинцами, то с гавайцами). Однако если для первых это был аргумент в пользу «непохожести» России и невозможности ее радикальной, быстрой трансформации, то для последних, утверждавшихся в вере об «обучаемости» русских, способ превратить Россию – «страну тьмы» — в объект цивилизаторской миссии Америки.

Упоминавшийся выше сенатор А. Беверидж занимал особое место среди русофилов рубежа XIX–XX вв. Этот историк и политический деятель эпохи прогрессизма, активно ратовавший за национальное величие и расширение внешнеполитической экспансии на Дальнем Востоке, в отличие от «интернационалистов» во главе с Т. Рузвельтом, рассматривал Россию не в качестве промышленного конкурента, а как доминирующую силу и проводника цивилизации в Восточной Азии. Он призывал к поиску соглашения с правительством Николая II в целях обеспечения доступа американских товаров в Маньчжурию и Сибирь и не одобрял американо-японского сближения. «Если Россия нецивилизованная страна, как это стало модно теперь говорить, — писал сенатор, — то в Маньчжурии русские делают то, что в Америке расценивается как результат и доказательство цивилизации».

Беверидж пытался понять идеалы русских, обращая внимание на чистое религиозное чувство, свойственное в Америке лишь ривайвелистам, на религиозное единство и власть церкви, делающие славян совершенно непохожими на англосаксов. Он пытался постичь мессианские помыслы России, оказывающие влияние на ее внешнюю политику, рассуждал о парадоксах национального характера русских, которые лучше западных народов понимают азиатов, а в привычках и образе жизни похожи на китайцев. Параллельно Беверидж высказывал веру в будущее России, в ее прогресс, хотя и медленный, но столь же постоянный и нарастающий, как и русское продвижение во всех других направлениях. Правда, при этом замечал, что путешествия по миру заставляют его еще больше полюбить Соединенные Штаты[57].

Свои особенности имело и русофильство банкира, публициста и общественно-политического деятеля из Филадельфии Уартона Баркера, выступавшего за широкое экономическое сотрудничество двух стран и высоко оценивавшего перспективы американского бизнеса за океаном. Будучи последовательным изоляционистом и сторонником доктрины Монро, он рассматривал правительство Николая II в качестве союзника в борьбе с новым внешнеполитическим курсом вашингтонской администрации и на рубеже XIX–XX вв. предложил Санкт-Петербургу организовать масштабную прорусскую кампанию в Америке. Баркер принимал Российскую империю со всеми ее достоинствами и недостатками и выстраивал свою систему доказательств на создании образа России – выгодного партнера США в осуществлении внешней политики и развитии экономического сотрудничества[58]. Идеологические аргументы и расовые характеристики в данном случае не брались в расчет. Они как раз начинают широко использоваться оппонентами У. Баркера, желавшими найти дополнительные «за» в пользу перехода к мировой политике, сближения с Великобританией, Японией и охлаждения отношений с Россией, что было связано с геополитическими интересами Соединенных Штатов и изменением их внешнеполитического курса.

Испано-американская война способствовала развитию англо-американского сотрудничества, а ее итоги вовлекали США в глобальный международный конфликт на Дальнем Востоке, от разрешения которого, по мнению таких теоретиков экспансионизма, как Брукс Адамс и Альфред Мэхэн, зависел дальнейший ход истории. Целью внешнеполитической экспансии объявлялся Китай, а инструментом реализации американской программы на Дальнем Востоке стала «доктрина открытых дверей и равных возможностей»[59]. США искали теперь союзников в Лондоне и Токио, так как действия России в данном регионе расценивались в качестве основного препятствия для осуществления экспансионистских притязаний Вашингтона, тем более что благодаря назначениям, сделанным президентом У. Маккинли, в администрации получила преобладание пробританская группа во главе с известным англофилом Дж. Хэем[60]. В связи с начавшимся сближением США и Великобритании в прессе в конце 1890-х годов была развернута пробританская кампания, акцентирующая внимание американцев на проблеме цивилизационного единства англосаксонских наций, нацеленная на критику русской агрессии в Азии и разрушение фоновых антианглийских настроений, существовавших в американском обществе[61].

По мнению Т. Рузвельта, Дж. Хэя, У.В. Рокхилла, «крестного отца» дальневосточной политики США, Б. Адамса, А. Мэхэна и тех, кто их поддерживал, именно Япония могла стать реальным барьером для распространения русского влияния в Китае, так как Страна Восходящего Солнца, по известному выражению Рузвельта, «вела американскую игру» и в выборе между двух зол – «желтая угроза» или «угроза московитов» – первое представлялось наименьшим. К тому же Япония встала на путь обновленческих реформ, превратилась в новый центр модернизации на Дальнем Востоке и проводника западного влияния в этом регионе, одним словом, представала как олицетворение прогресса по сравнению с отсталой Россией. Таким образом, модернизация теряла свою жесткую расовую характеристику, а японцы превращались в «янки на Востоке»[62].

Однако Теодора Рузвельта нельзя назвать последовательным русофобом подобно Б. Адамсу и А. Мэхэну. Еще в июле 1901 г. он рассматривал продвижение России в Маньчжурии как благо для интересов человечества, а ее экспансия на Дальнем Востоке не вызывала у него столь серьезного беспокойства, как у его близких друзей, оказывавших, тем не менее, серьезное влияние на выработку внешнеполитического курса США[63]. Можно сказать, что Т. Рузвельт «переболел русофобией» в период кризиса в российско-американских отношениях.

С учетом формирования нового мировидения в Соединенных Штатах и менявшихся внешнеполитических приоритетов Россия превращалась в «Чужого», во враждебного «Другого», а представители американской политической и интеллектуальной элиты активно включились в обсуждение вопроса о характере русской цивилизации, о ее месте по отношению к Европе и Азии, определяя «цивилизационную» идентичность самих Соединенных Штатов и обосновывая право Америки на выполнение цивилизаторской миссии и распространение идей прогресса. При этом одни подчеркивали принципиальные различия, существовавшие между США, олицетворявшими достижения западной цивилизации, и Россией, противопоставляемой Западу, другие – отсталость, «запаздывание» развития Российской империи, признавая при этом неизбежность ее следования по пути, предложенному странами-лидерами как единственно верному.

Джон Уильям Барджесс, один из основателей политологической науки в США и наиболее ярких выразителей идей англосаксонской школы, считал Россию основным врагом наций, принадлежавших к «тевтонской расе», – США, Великобритании, Германии. Эти страны, по его мнению, являлись носителями «высшего политического гения», знаменосцами прогресса и цивилизации. В 1890 г. он писал следующее: «Я не верю в то, что сколько-нибудь значительное число греков или славян знакомы с теми политическими принципами, которые мы называем современными, и я не рассчитываю, что даже немногие просвещенные умы в состоянии осознать, насколько неполитическим является их национальный дух. Они будут испытывать постоянное разочарование из-за невозможности получить поддержку масс для реализации проекта всеобщей реформы… Позвольте самодержавию России быть искренним и благожелательным, насколько это возможно, но оно должно оставаться основным принципом ее политической организации до тех пор, пока политическая психология славян является такой, какова она есть и каковой она сложилась к настоящему времени»[64].

Идеи Дж. Барджесса оказали заметное влияние на историческую и внешнеполитическую мысль своего времени, так же как и взгляды Генри Кэбота Лоджа, известного политического деятеля и историка, одного из ведущих представителей консервативного крыла Республиканской партии. Этот человек был близким другом Т. Рузвельта и разделял веру последнего в превосходство англосаксов и необходимость американской экспансии. Лодж воспринимал русскую цивилизацию как азиатскую по своей сути и абсолютно чужеродную по отношению к Западу. После путешествия по России, предпринятого вместе с Г. Адамсом в 1901 г., он делился с американцами своими впечатлениями на страницах журнала «Scribner’s Magazine»: «Государство персонифицировано в Царе, выступающем в роли собственника и господина, вследствие чего возникает военный и религиозный социализм, система в экономическом плане расточительная и неповоротливая, демонстрирующая свою абсолютную неспособность конкурировать с активным индивидуализмом других стран… На каждом шагу вы можете почувствовать огромную пропасть между теми, кто является наследниками идей римского права, свободы и патриотизма, и теми, кто все еще придерживается рабских доктрин Византии… Русские государственные деятели предпринимают попытки стимулировать индустриальное развитие страны в русле привычного им социалистического метода. Такова основная идея мистера Витте… ориентирующегося на государственное вмешательство. Для американцев подобные усилия представляются абсолютно бесперспективными»[65].

Страной отсталой восточной деспотии Российская империя оставалась и для известного общественного деятеля, историка и дипломата Эндрю Диксона Уайта, занимавшего пост посланника США в России в 1892–1894 гг. Русские реформаторы, по его мнению, являлись утопистами, а реакционеры были достойны похвалы за их реализм. Уайт не видел выхода для России с ее невежественным крестьянством и реакционной бюрократией. История этой страны представляла для него образец движения вспять, в то время как путь исторического развития Соединенных Штатов выступал в качестве примера неограниченных возможностей для прогрессивных изменений[66].

В то же самое время выдающийся американский историк и общественный деятель Генри Адамс, противопоставляя Россию и Запад, одновременно указывал на необратимость прогресса огромной империи. В своих письмах из Москвы и Петербурга он размышлял над феноменом России: «Россия… развивается не так быстро, как остальная Европа. Масштабы страны огромны, однако ее энергия несопоставима мала. Она все еще отстает от нас на целый век. Менталитет ее народа вообще чужд Западной Европе. Мы не сможем понять это пассивное состояние усталости, характерное для обществ восточного типа, так как никогда его не переживали… Россия все еще метафизична, религиозна, военизирована, проникнута духом Византии, некое подобие монгольского племени, абсолютно неспособного мыслить западными категориями»[67]. Однако данная оценка не помешала Адамсу высказать предположение о том, что именно в России может появиться «самая блестящая плеяда личностей, ведущих человечество к добру», и параллельно увидеть в ней возможного будущего противника США. Согласно его механистической теории закономерности истории наилучшим образом проявлялись в сфере международных отношений, где сталкивались национальные воплощения действующих в мире сил. Конфликт «американской энергии» и «русской инерции» мог, по мнению Адамса, стать центральным в ХХ в. Пока же, как он считал, вся масса русской инерции двигалась на Китай, и на пути у нее стояли два человека: госсекретарь Хэй в США и Витте в России.

Особое место в этом ряду примеров занимают взгляды Теодора Рузвельта, и не только потому, что он сумел достичь высот политической карьеры и оказаться в Белом доме, но и в силу того, что Рузвельт разделял идеи прогрессизма, развитие которого было тесно связано с верой в распространение американских идеалов политического и общественного устройства во всемирном масштабе. В письмах к английскому дипломату и своему близкому другу С.А. Спринг-Райсу Рузвельт приходил к следующим выводам: «Она [Россия] по своей социальной организации отстает от остальной Европы от 200 до 800 лет, но движется тем же путем, какой прошли европейцы… Русские отстают от немцев настолько же, насколько немцы отстают от нас, и разрыв между немцем и русским, очевидно, значительнее, чем между англичанином и немцем, но не более того. Мы все двигаемся в одном и том же направлении, кто-то медленнее, кто-то быстрее. И хотя русский стартовал позже, начиная с правления Елизаветы он двигался гораздо успешнее и быстрей. Он все еще на несколько веков позади нас теперь, но тогда разрыв составлял тысячелетия»[68]. Одним словом, хотя русские и отставали от англосаксонских наций на века, они, по мнению Рузвельта, не были чужеродным элементом в семье европейских народов, а великое будущее России напрямую зависело от того, удастся ли ей воспринять ценности западной модели развития.

Приведенные выше рассуждения позволяют судить о том, что и американские консерваторы, обновлявшие свое кредо на основе положений социал-дарвинизма, и американские либералы, выдвигавшие реформистские требования в духе идей прогрессизма, сохраняя веру в прогресс, особые преимущества и цивилизаторскую миссию США, фиксировали отсталость, «запаздывание» развития Российской империи, представавшей страной недостаточно цивилизованной, но интерпретировали ее будущие возможности, и прежде всего способность следовать западному образцу, по-разному. Одни подчеркивали принципиальные различия, существовавшие между Соединенными Штатами и Россией, а другие — признавали неизбежность ее следования по пути, предложенному странами-лидерами, как единственно верному, а следовательно, превращали ее в потенциальный объект «гуманитарной интервенции» Америки.

Что же касается противоречий на Дальнем Востоке, то они обозначились достаточно четко в период восстания ихэтуаней, когда оккупация русскими войсками Маньчжурии вызвала серьезные опасения Вашингтона в нарушении принципа «открытых дверей». Госсекретарь Дж. Хэй, не веривший ни одному слову посла А.П. Кассини[69], с середины 1903 г. инициировал проведение более жесткой политики в отношении России, которая в это время приступила к осуществлению на Дальнем Востоке «нового курса».

В этом же году печально известный еврейский погром в Кишиневе всколыхнул американское общество, послужив причиной мощной кампании протеста по другую сторону Атлантики. Никогда прежде антиеврейское насилие и политика антисемитизма в России не вызывали за океаном такого общественного резонанса: шквал публикаций в прессе с резкой критикой в адрес царского правительства и обвинениями в подстрекательстве и неспособности остановить кровавую резню (если после погромов начала 1880-х годов использовался эпитет «полуварварская Россия», теперь исключительно — «варварская», «дикая»); волна политических карикатур, смысл которых сводился к тому, что России не место в «клубе» цивилизованных держав и прежде чем претендовать на цивилизаторскую миссию на Дальнем Востоке, необходимо самой выйти из состояния варварства; несколько десятков массовых митингов протеста по всей территории страны, включая городки Юга (крупнейшие из них прошли в Балтиморе, Нью-Йорке, Филадельфии и Новом Орлеане); сбор подписей под петицией протеста на имя Николая II, организованный «Независимым орденом Бней Брит». Кишиневский погром стал поводом для проведения аналогий между Россией и Османской империей, ибо для американцев антиеврейское насилие ассоциировалось со зверствами турок против армян[70], в то время как еще в конце XIX в. милосердная христианская Российская империя противопоставлялась внушающей страх и кровожадной Турции[71]. Возникшие на страницах американской прессы параллели закрепляли в общественном сознании представления о том, что Россия подобно Турции недостойна считаться цивилизованной страной.

Президент Т. Рузвельт, к тому же стоявший на пороге выборов, продемонстрировал готовность к действиям в духе «гуманитарной дипломатии». Он согласился представить правительству Николая II петицию протеста против преследований евреев в России, подписанную видными политическими и общественными деятелями Америки, и заявил, что для борьбы с подобными актами насилия в крайнем случае может быть оправдано действие, форма которого должна зависеть «от масштаба злодеяний и от нашей способности ответить на них»[72].

Реакция на кишиневский погром стимулировала широкомасштабную критику политического режима Российской империи в Соединенных Штатах, способствовала росту русофобии, консолидации усилий американских Друзей русской свободы и популяризации идеи «крестового похода». Весной 1903 г. Эллис Стоун Блэквелл, ведущая феминистка и дочь известных аболиционистов, сыграла важную роль в реорганизации Общества американских друзей русской свободы[73].

В целом 1903 г. оказался поворотным в истории российско-американских отношений, вступивших в полосу кризиса, вызванного обострением идеологических противоречий и столкновением геополитических интересов. Именно в этот период на страницах американской прессы была проведена ревизия мифа об «исторической дружбе между Россией и США». Тон развернувшейся дискуссии задавал лидер еврейской общины О. Штраус, а его основным оппонентом выступал давний друг России У. Баркер. Мнения критиков колебались от утверждений: «Россия никогда ничего бескорыстно не делала для пользы США», до заявлений: «Американцы уже расплатились за все сполна: за Аляску — деньгами, за помощь в Гражданской войне — в период филантропического движения 1891–1892 гг.»[74].

В самих Соединенных Штатах 1903 г. стал кульминацией в развитии расового противостояния, и осуждение кишиневского погрома позволило отвлечь внимание американцев от таких «больных» вопросов внутриполитического развития, как линчевания афроамериканцев и политика сегрегации. Как утверждали общественные деятели, раввины, редакторы и издатели газет, погромы в России неизмеримо хуже и несопоставимы по числу жертв с линчеваниями в США. Даже аболиционисты старались не замечать дискриминации афроамериканцев[75]. Сходство погромов с линчеваниями отрицали и Друзья русской свободы. Дж. Кеннан выступил со статьей в «Outlook», а редактор журнала и один из первых членов SAFRF Лаймен Эббот приветствовал протест американцев против кишиневского погрома как доказательство того, что их симпатии к угнетенным других стран не иссякли. При этом Эббот одобрил расовую сегрегацию в США, заявив, что Юг больше «не является полем миссионерской деятельности»[76]. Такая позиция белых американцев вызывала негативную реакцию со стороны темнокожих сограждан, проводивших аналоги между антисемитизмом в России и расизмом в США и обвинявшим «миссионеров» в лицемерии и стремлении игнорировать проблемы в «собственном доме»[77]. В свою очередь, для русских дипломатов в Соединенных Штатах тезис о том, что «нездоровый интерес американцев» к правовому статусу еврейского меньшинства в Российской империи есть повод отвлечь внимание от расовых конфликтов внутри страны, вообще стал излюбленным. В свою очередь, внешнеполитическое ведомство на берегах Невы апеллировало к проблеме расовой дискриминации в США, дабы пресечь попытки госдепартамента оказать давление на правительство России в «еврейском вопросе»[78].

Геополитические интересы (противоречия на Дальнем Востоке) и идеологический фактор (образ отсталой самодержавной России, противопоставляемый образу прогрессивной демократической Америки, осуществляющей миссию по распространению идеалов свободы) определяли отношение вашингтонской администрации и значительной части американского общества к событиям русско-японской войны и революции 1905 г. В начале войны симпатии большинства американцев, подготовленных кампанией в прессе и деятельностью Друзей русской свободы, оказались на стороне «маленькой, модернизирующейся Японии», не побоявшейся для защиты своих интересов напасть на «огромную деспотическую Российскую империю». Посол А.П. Кассини сообщал в МИД, что Япония черпает свою уверенность в поддержке народа и правительства США, а заверения Хэя о сохранении Вашингтоном «доброжелательного нейтралитета» в период войны звучат неубедительно[79].

Кульминацией первого «крестового похода» американцев за демократизацию России стала революцию 1905 г. После «кровавого воскресенья» на фоне неудач русского оружия в войне с Японией представления о царизме застыли на образах «средневекового варварства»[80]. Граждане заокеанской республики с энтузиазмом приветствовали наступление эры революционных преобразований в Российской империи, в результате которых, как им казалось, русское общество освободится от оков деспотизма и двинется по пути обновления вслед за США. Увлечение «русской революцией» достигло своего апогея в первые месяцы 1905 г., превратив дилемму прогресса в России в основной объект дискуссии[81].

Революция 1905 г. воспринималась американцами сквозь призму их собственных представлений о «подлинной» революции, а русские в начале XX в., так же как французы в конце XVIII и в середине XIX вв., проходили своеобразный тест на способность подобную революцию осуществить. Среди действующих лиц этой исторической драмы искали образы отцов-основателей, которыми становились то земцы, то П.Н. Милюков, то С.Ю. Витте[82], а оценивая ситуацию, проводили параллели с событиями 1776 г. в Америке и 1789 г. во Франции. Основные надежды возлагались на либералов, чему в немалой степени способствовала предшествующая кампания Друзей русской свободы и лекции в США будущего лидера партии кадетов историка П.Н. Милюкова[83]. Именно либералам предстояло возглавить процесс преобразований и защитить дело свободы от крайностей, угрожавших ему как справа, так и слева.

Общество американских друзей русской свободы взывало к сотрудничеству всех тех, кто желал покончить с «деспотизмом самодержавия и ответным насилием его жертв», содействовать учреждению в России конституционного правительства, созданного народом и существующего для народа. Реальным вкладом в этот процесс могла стать деятельность организаций в различных штатах, проведение агитационных кампаний, распространение литературы и достоверной информации по «русскому вопросу», составление петиций, адресованных конгрессменам[84]. Параллельно политическими и общественными группами, деловыми и религиозными организациями, рабочими союзами, иммигрантскими клубами и филантропическими обществами выдвигались более энергичные планы: собрать деньги, достаточные для финансирования нескольких революций, отправить за океан грузы с оружием, продовольствием и медикаментами, наводнить империю брошюрами, призывающими к восстанию и разъясняющими принципы американской демократии и вообще осуществить «гуманитарную интервенцию» подобную кампании на Кубе[85]. Крестоносный дух витал над Америкой, а русские были поставлены в один ряд с кубинцами как объект освободительной миссии Соединенных Штатов.

Энтузиазм по поводу духовного возрождения России позволил американцам на время забыть о своих сомнениях относительно русских как просвещенной расы. Но полностью эти сомнения не исчезли. Консервативно настроенный журнал «North American Review» предупреждал своих читателей о радикальном характере разворачивающейся революции и проводил мысль о необходимости постепенного постижения основ парламентаризма[86]. В то же время со страниц журнала «Arena», известного своей прогрессивной направленностью, напротив, звучали доводы в пользу того, что русский народ в состоянии совершить политическую революцию и готов к самоуправлению, а в предстоящих событиях не будет недостатка в мудрых и высокоинтеллектуальных лидерах, подобных Т. Джефферсону, Б. Франклину и Дж. Вашингтону[87].

В условиях нарастания враждебности по отношению к самодержавной России в американском обществе в какой-то момент даже было найдено оправдание революционному насилию, ибо его конечной целью являлось достижение представительного правления, свободы слова, печати и совести[88].

Однако в течение года энтузиазм сменился сомнениями, разочарованием и в конце концов враждебностью. Американцы были потрясены волной масштабных еврейских погромов в период революции, способствовавших распространению представлений о том, что русские слишком неконтролируемы и дезорганизованы, вследствие чего они не в состоянии управлять самими собой. Это несколько остудило пыл тех, кто рассчитывал на демократизацию России, и привело к спаду миссионерской лихорадки в США[89]. Официальный Вашингтон, несмотря на достаточно сильный общественный резонанс, вызванный в Соединенных Штатах известиями о погромах осени 1905 г. и еврейском погроме в Белостоке, не предпринял никакого демарша в духе «гуманитарной дипломатии». В письмах к Д. Шиффу, О. Штраусу, Э. Карнеги Т. Рузвельт заявил о том, что бесполезно и вредно тратить слова на угрозы, коль скоро правила международной этики не предусматривают возможность для эффективной защиты прав армян в Турции, евреев, финнов, поляков в России, ибо для великих свободных народов губительна демонстрация собственного бессилия, укрепляющая деспотизм и варварство[90].

Всеобщая стачка в октябре 1905 г. и создание Советов были названы американской печатью «опасными тенденциями», террор, мятежи в армии и на флоте, забастовочное движение рабочих заставили заговорить о том, что «русские заходят слишком далеко». Созыв Думы весной 1906 г. казался многим американским наблюдателям выходом из социального хаоса и базой для мирной трансформации автократического режима в конституционный, началом реальной борьбы за свободу[91]. Однако при всей симпатии к народному представительству в условиях продолжавшейся критики в адрес «русского Людовика XVI» такие радикальные требования депутатов, как всеобщая политическая амнистия, упразднение верхней палаты, принудительное отчуждение земельной собственности без выкупа (программа трудовиков)[92], не вызвали поддержки общественного мнения в заокеанской республике. К тому же выяснилось, что кадеты, на которых возлагались основные надежды, не смогли направить революционное движение в русло парламентской борьбы, проявили безрассудное нетерпение и отказались от постепенных реформ и сотрудничества с правительством[93]. Тем не менее роспуск Думы вызвал негативную реакцию в прессе. В появившихся на страницах журналов «Independent», «Outlook», «Harper’s Weekly», «Arena» публикациях подчеркивалось значение представительной формы правления для политического возмужания нации и модернизации политической сферы, осуждалась «глупейшая ошибка» царя, не оставившего надежды на превращение революции в эволюцию, и предсказывались смуты и кровопролития с последующим ужесточением реакции. Все чаще повторялась мысль о необходимости усвоить основной урок американского прогрессизма: тщательно подготовленные и продуманные реформы должны не разрушать существующую систему, а усовершенствовать ее[94].

Посол США Дж. фон Лангерке Мейер, «сильная рука» и доверенное лицо президента Т. Рузвельта на берегах Невы, пришел к выводу о низком уровне политической культуры в России вследствие длительного господства абсолютизма; об отсутствии необходимого опыта парламентаризма у думских депутатов, выдвигавших неосуществимые требования, и ощущения реальности в правительственном лагере, не желавшем идти на компромиссы. По прогнозу посла, конфликт между короной и парламентом должен был привести к социальному взрыву и росту левого экстремизма, что делало деятельность П.А. Столыпина необходимой и оправданной, ибо лишь сильная власть могла вывести страну из кризиса и направить по пути медленного обновления[95].

По мнению большинства американских наблюдателей, революция 1905 г. обнаружила тенденцию к превращению из политической в социальную, а русская нация вышла за рамки допустимого в революции. Не только политические и общественные деятели консервативных взглядов, но и умеренные прогрессисты пришли к следующему выводу: «В революции 1905 г. преобладало деструктивное начало, а общество продемонстрировало низкий уровень правосознания и неподготовленность к представительной форме правления». Иную точку зрения выражали Друзья русской свободы, рассматривавшие в качестве главного достижения революции приобретение бесценного опыта парламентаризма, а следовательно, создание возможности для дальнейшего движения по пути модернизации и освобождения от власти царизма.

В то же время радикально настроенные политические деятели США считали, что русским не поможет свобода «западного образца». Под влиянием встреч с российскими революционерами-эмигрантами, проживавшими в Нью-Йорке, и бесед с членом ЦК партии эсеров Е.К. Брешко-Брешковской так называемые джентельмены-социалисты У.И. Уоллинг, А. Буллард, Э. Пуль, К. Дурланд[96] поспешили к берегам далекой России, чтобы стать очевидцами подлинной, с их точки зрения, революции – социальной. В многочисленных журнальных и газетных статьях они создавали образ страны, расколовшейся на два лагеря: с одной стороны, бунтующие крестьяне, потерявшие веру в царя-батюшку, восставшие рабочие и матросы, бесправные евреи, поляки, борющиеся за национальную свободу, революционная интеллигенция, готовая к самопожертвованию, с другой — реакционный монарх и продажная бюрократия[97]. Дурланд сообщал о грядущей борьбе народа с царизмом, для которой первичное значение имеют социально-экономические изменения[98], а У.И. Уоллинг, самый известный из «джентельменов-социалистов», рассуждал о всемирно-историческом значении событий, происходивших в России, где могло возникнуть общество справедливости и равенства в условиях, когда старая система была уже разрушена, а западные ценности пока еще не восприняты[99].

В 1903–1905 гг. «крестоносцы-миссионеры» одержали в США безусловную победу над русофилами. В целом же первое в истории взаимоотношений двух стран движение за демократизацию России оставило глубокий след в общественном сознании американцев. Дилемма прогресса в России превратилась в предмет оживленной и масштабной дискуссии в Соединенных Штатах, что обусловило возникновение идеологического конфликта, имевшего долгосрочный характер, так как его разрешение зависело от проведения реформ по другую сторону Атлантики.

* * *

Между революцией 1905 г. и началом Первой мировой войны американские представления о России, как о демоническом «Другом» и одновременно как о стране, готовой к осуществлению реформ по образцу Соединенных Штатов, продолжали закрепляться в общественном сознании благодаря факторам, в предыдущие десятилетия способствовавшим отказу от восприятия царской империи как далекого, дружественного «Иного».

Усилия участников движения за обновление России сконцентрировались на преодолении возникших в американском обществе сомнений по поводу способности русского народа к самоуправлению. Об этом, казалось, свидетельствовала и та покорность, с которой в Российской империи было воспринято наступление реакции. Революция 1905 г., несмотря на заверения посещавших Соединенные Штаты русских либералов и революционеров, не стала триумфом либеральных принципов и свидетельством межклассового единения[100]. И в условиях разрушения массовых иллюзий У.И. Уоллинг и Дж. Кеннан призывали сограждан не терять надежд на либерализацию России, препятствуя возрождению старого стереотипа о «темном» крестьянстве и описывая русских как представителей белой расы, как братьев-«арийцев», способных к самоуправлению подобно американцам и вообще как «наиболее одаренных среди арийских народов»[101].

Друзья русской свободы продолжали выступать против актов насилия и беззакония, творимых в Российской империи[102], и оказывали помощь заокеанским визитерам различных политических взглядов, прибывавшим в Америку для проведения агитационных кампаний и поддержания пошатнувшейся веры американцев в демократизацию России[103]. Хотя большинство американских газет и журналов между 1905 г. и 1917 г. выступали с резким осуждением революционного экстремизма, деятельность таких известных российских революционеров, как Е.К. Брешко-Брешковская и Н.В. Чайковский, вызывала пристальное внимание со стороны прессы и неизменный интерес общества. В 1907 г. эсер Н.В. Чайковский вместе с бывшим депутатом государственной думы А.Ф. Аладьиным развернули в Америке широкую политическую кампанию с целью пресечения любых возможностей для получения займов царским правительством. При поддержке Друзей русской свободы они обращались к американцам с призывом блокировать действия российской дипломатии в этом направлении, так как финансовая помощь будет использована для осуществления политики репрессий и подавления революционного движения, ставящего своей целью достижение идеалов, столь дорогих сердцу граждан свободной республики[104].

Русские революционеры выступали на многолюдных митингах, читали лекции в американских университетах, давали подробные интервью представителям прессы. А.Ф. Аладьин подбросил дров в гаснущий костер американского универсального либерализма, рисуя параллели между восстанием против Георга III в 1776 г. и борьбой против Николая II[105]. По замечанию посла России в США Р.Р. Розена, личный успех Аладьина объяснялся тем, что он «выступал здесь в роли либерального джентльмена, ратующего за утверждение в России конституционного строя, открещиваясь от всякого сочувствия терроризму, социализму и пр.»[106]. Сам Аладьин был олицетворением подлинного сына земли русской (человеком от сохи), достигшим всего через самообразование, и своим личным примером, казалось, укреплял надежды американцев на способность русских крестьян подняться до их уровня[107].

Н.В. Чайковский, со своей стороны, обращал внимание на приобщение русского народа к самоуправлению в рамках крестьянской общины. Его выступления, происходившие в то время, когда авторы передовиц в американской прессе выражали беспокойство в связи с изъянами русского национального характера, которые могли стать причиной таких крайностей, как анархия и пассивность, укрепляли уверенность в будущем России[108]. В целом воздействие Н.В. Чайковского на общественное настроение в Соединенных Штатах, по мнению редактора журнала «Nation», было сравнимо лишь с влиянием Лайоша Кошута[109].

Кампания Аладьина и Чайковского имела безусловный успех. Призывы препятствовать размещению займов царского правительства за океаном, сопровождаемые апелляцией к американскому идеализму и мессианизму, нашли отклик в сердцах американцев. Аладьин увез с собой в Европу 50 тыс. долл. на нужды российского революционного движения и уверенность в том, что «Америка все еще привержена идеалам борьбы за свободу и демократию во всем мире»[110].

Так русские революционеры продолжали работать над созданием образа «России – далекой земли, которая может быть реформирована по образцу Соединенных Штатов», используя для этого контакты с Друзьями русской свободы, лекционные турне и публикации в прессе, оказывая влияние через американских журналистов, посетивших Российскую империю в период революции 1905–1907 гг., в особенности через Э. Пуля, А. Булларда и У.И. Уоллинга. Хотя «джентельмены-социалисты» были склонны отвергать идею преобразования Российской империи по образцу индустриальной Америки, их статьи и книга Уоллинга «Русское послание» в действительности укрепляли веру американцев в возможность создания «Соединенных Штатов России»[111].

Настроения, поддержанные в американском обществе агитационными кампаниями русских визитеров и деятельностью тех, кто в США продолжал ратовать за демократизацию России, помешали выдаче царскому правительству участников революционного движения 1905 г. Я. Пурена и Х. Рудовица, обвиненных в совершении уголовных преступлений и скрывавшихся за океаном[112]. Новый всплеск антирусских настроений и критики в адрес официальной России, многолюдные митинги и деятельность специальных обществ, координирующих движение, публикации в прессе и в итоге отказ в выдаче побудили Р.Р. Розена весной 1909 г. написать в МИД, что следует воздерживаться от предъявления требований о выдаче таких лиц, «более или менее отдаленная связь которых с недавним революционным движением в России могла бы дать повод для возбуждения вопроса о “политических преступниках”»[113]. Таким образом, несмотря на действие экстрадиционного договора, политические эмигранты из России с их радикальными идеями и методами сохранили право на убежище в североамериканской республике, а ее жители смогли продемонстрировать свою верность демократическим принципам.

Кампания протеста против экстрадиции Х. Рудовица и Я. Пурена, проходившая при активном участии лидеров еврейской общины США, стала подготовительным этапом к общенациональному движению за денонсацию русско-американского торгового договора 1832 г. Оно проходило под лозунгом защиты прав граждан Соединенных Штатов за границей и ставшего результатом нежелания российских дипломатов визировать паспорта американских евреев для въезда на территорию России и в целом «паспортного конфликта» в российско-американских отношениях[114].

Агитация против антисемитизма в Российской империи продолжала оставаться одним из важнейших механизмов формирования негативного, демонического образа русского «Другого» в общественном сознании американцев и побудительным мотивом для их «миссионерской» активности по защите прав дискриминируемых царским правительством национальных меньшинств. Когда в Атланте в 1906 г. и в Спригфильде в 1908 г. произошли антинегритянские погромы, вновь возникли аналогии с событиями в России. И теперь признавалось, что расистское насилие в Атланте является такой же дикостью, как и массовая резня евреев в Российской империи. К тому же обвинения в дискриминации евреев наводили на мысль о предубеждениях самих американцев против азиатских иммигрантов. И хотя подобные параллели несколько смягчали варварский, демонический образ России как антипода Америки[115], возмущение политикой антисемитизма продолжало усиливаться и вышло из-под контроля в 1911 г. вследствие кампании по денонсации договора 1832 г., организованной Американским еврейским комитетом при участии SAFRF[116]. Некоторые журналисты в своих публикациях обращали внимание на определенную долю лицемерия в выступлениях американцев против притеснений русских евреев, учитывая существование расовой дискриминации в самих Соединенных Штатах, но при этом не отрицали морального права Америки клеймить Россию[117]. Массовые митинги, прокатившиеся по территории США в 1911 г., позволили американцам подтвердить свою приверженность таким идеалам, как религиозная терпимость. По заявлению губернатора штата Нью-Джерси Вудро Вильсона, они получали возможность наглядно продемонстрировать всему миру, что Америка — не просто сообщество торгашей, а ее граждане готовы поставить заинтересованность в правах евреев над коммерческими интересами[118]. В то же самое время американские журналисты и политики, пытаясь вновь подтвердить «особое предназначение» США, часто с издевкой изображали деспотизм и бесчеловечность русского правительства, его безнадежную отсталость, подчеркивая антагонизм внутренней политики России американским принципам и играя на противопоставлениях образов «тьмы» и «света»[119]. Описания «мракобесия», «ретроградности» и «невежественного фанатизма», царящего в Российской империи, создавали выгодный фон для восхваления толерантности и религиозной свободы по другую сторону Атлантики[120].

В итоге в декабре 1911 г., несмотря на противодействие вашингтонской администрации, Конгресс провел в одностороннем порядке денонсацию договора 1832 г. Президент У. Тафт сделал все возможное, чтобы сгладить ситуацию. Сенат в результате утвердил не оскорбительную для правительства России резолюцию нижней палаты, а послание президента, в котором он поручал послу в Санкт-Петербурге известить правительство Николая II о желании американской стороны прекратить действие договора и начать переговоры для заключения нового[121].

Денонсация договора вызвала рост антиамериканских чувств и всплеск антисемитизма в Российской империи, а резкая реакция русских должностных лиц заставила многих американских политиков задним числом усомниться в рациональности расторжения договора, так как в итоге произошло сокращение экспорта США без ожидаемого изменения позиции царского правительства в вопросе о паспортах американских евреев. Активистам еврейской общины и их нееврейским единомышленникам удалось впоследствии блокировать любые попытки подписать новый договор без уступок со стороны России в «паспортном конфликте» и сохранить определенную степень влияния на общественное мнение[122]. Однако в более широком плане в США существовала оппозиция давлению американо-еврейского лобби, ярко проявившаяся в период Первой мировой войны.

«Еврейский вопрос» во всех его составляющих продолжал оставаться камнем преткновения в российско-американских отношениях, а растущая иммиграция в США представителей национальных меньшинств Российской империи с безусловным преобладанием еврейской этнической группы вызывала тревогу на официальном и общественном уровнях. В свою очередь, переселенцы вносили существенный вклад в распространение образа России как страны гонений и репрессий и, кроме того, наряду с другими «новыми иммигрантами» оставались объектом внимания со стороны участников литературно-публицистической и общественно-политической борьбы по вопросу об ограничении иммиграции.

Эмиграция из Российской империи привлекала внимание и официальных лиц в Вашингтоне, и американского общества также вследствие отсутствия договора о натурализации, новая попытка подписания которого в 1907 г. в очередной раз окончилась неудачей[123]. Россия опять оказалась в одном ряду с Турцией, не имевшей договора с Соединенными Штатами из-за отсутствия «современного подхода к институту гражданских прав». Этот вопрос стал одной из постоянных забот американских дипломатов в России и достоянием общественности, крайне чувствительной к известиям о неуважении гражданских прав американцев за границей[124].

Соотнесение образа России с образом Турции вообще является одной из наиболее интересных иллюстраций того, как менялись представления американцев о русском «Другом». Обе империи выглядели теперь отсталыми, недостаточно цивилизованными и не совсем здоровыми – два этаких «больных человека Европы»[125]. Стремление изображать русских в большей степени неуклюжими, чем грозными объяснялось и памятью о военном провале России в 1904–1905 гг.[126]

Однако, если сравнение России с Османской империей подчеркивало ее недостаточную цивилизованность, то происходившее после окончания русско-японской войны смещение акцентов в сопоставлении образов России и Японии, напротив, возвращало Российскую империю в «клуб» цивилизованных держав. В условиях энергичной экспансии Страны Восходящего Солнца в Китае и обострения японо-американских противоречий, с учетом иммиграции японцев на тихоокеанское побережье США авторы передовиц вернулись к образу России как представительницы «белой» цивилизации, противостоящей «желтой угрозе»[127]. Таким образом, ослабление геополитического конфликта на Дальнем Востоке и изменение конфигурации сил в данном регионе привели к частичному отказу от восприятия Японии как «янки на Востоке» и России как страны, недостойной считаться цивилизованной. Теперь немногие американцы были всерьез встревожены «угрозой московитов» в Китае[128].

Гораздо больший гнев американских политиков и журналистов, по крайней мере на некоторое время, вызвала политика Санкт-Петербурга в Персии. Когда Россия потребовала от персидского правительства отказаться от услуг американского финансового советника Уильяма Моргана Шустера, а русские войска в 1911–1912 гг. заняли часть северной Персии, на страницах газет и журналов вновь возник образ «жестоких и разрушающих все на своем пути варваров-татар». Восприятие России как «Чужого», враждебного «Другого» обычно было сопряжено с подобными расовыми характеристиками, но могло иметь и идеологический подтекст. Например, принадлежащий У.Р. Хэрсту «New York American» провозгласил, что иностранные добровольцы нужны для защиты «республиканизма в Персии»[129].

* * *

Начало Первой мировой войны помогло американцам преодолеть сомнения в принадлежности России к западной цивилизации и способствовало новому всплеску энтузиазма по поводу ее модернизации в соответствии с западными стандартами. В августе 1914 г. «Chicago Tribune» предрекала неизбежность преобразований монархической Восточной Европы и, предвосхищая отклики в США на падение династии Романовых три года спустя, возвестила: «Республика движется на Восток»[130]. К ноябрю другие издания с увлечением писали о «восприятии Николаем ІІ прогрессивных политических идей» и «о повороте консервативной Думы в сторону либерализма»[131]. Впоследствии многие авторы приветствовали «демократию человеческих чувств» в России или ссылались на опыт мира, веками подготавливавшего крестьян к возможности быстрой демократической трансформации[132].

Американское видение обновленной России формировалось в этот период не только под влиянием мессианского либерализма, но и с учетом экономических и религиозных амбиций. С началом военных действий в Европе в Соединенных Штатах быстро осознали перспективы торговли с Россией вследствие ухода с русского рынка Германии[133]. Журналисты С. Уошберн и Р.У. Чайлд, путешествовавшие по Российской империи во время войны, призывали американцев воспользоваться тем, что Уошберн называл «величайшей в истории коммерции возможностью для американской торговли»[134]. По сообщениям посла Ю.П. Бахметева, представители наиболее известных американских фирм посещали российское посольство в Вашингтоне и с восторгом рассуждали о неиссякаемых богатствах России и пленительных возможностях ее рынков[135].

Дипломаты и бизнесмены Соединенных Штатов, заинтересованные в развитии экономического сотрудничества с Россией, выражали резкое недовольство ее «надоедливой и непродуктивной критикой» со стороны лидеров американского еврейства. Война вообще внесла коррективы в восприятие американцами «еврейского вопроса», хотя информация об антиеврейском насилии в Российской империи и продолжала вызывать общественный резонанс по другую сторону Атлантики[136]. В Соединенных Штатах усилилось трение между еврейско-американскими группами и англо-американцами, желавшими верить в то, что обновленная Россия превратится в достойного партнера «цивилизованных народов» в войне против немецкого варварства. Уже в августе 1914 г. журнал «Nation» подверг суровой критике тех, кто «симпатизирует Германии», взывая к ужасам погромов, распространяющихся по Европе. Призрак «славянского терроризма», – пророчествовал «Nation», – должен был вскоре исчезнуть, так как война приведет к революционным преобразованиям в России[137]. Годом позже пылкий русофил Чарльз Джонстон писал: «Мы в Америке склонны смотреть на 180-миллионную русскую нацию глазами 5 миллионов инородцев», хотя при этом признавал, что исправление столь неверного ракурса возможно лишь в результате реформ. С учетом дискриминации афроамериканцев и китайских иммигрантов, настаивал Джонстон, «американцы не могут быть педантами и ханжами при оценке чужих проблем»[138].

В апреле 1916 г. посол США в Санкт-Петербурге Д.Р. Фрэнсис, так и не сумевший, как и его предшественник, добиться подписания нового торгового договора взамен денонсированного[139], обвинял в этом евреев, которые составляют «два процента от общего населения США», но «два процента крайне агрессивные, грубые и беспринципные»[140].

Распространение в американском обществе описанных настроений было связано с общим смещением акцентов в восприятии России в период Первой мировой войны. По замечанию первого секретаря посольства в США И.Г. Лорис-Меликова, совершившего путешествие по Среднему Западу в начале 1915 г., несклонные к размышлениям и впечатлительные граждане Соединенных Штатов, ранее находившиеся под воздействием историй о жестоких погромах, ужасах сибирской ссылки и преследованиях финнов, теперь готовы легко поверить в духовные и экономические возможности «нашего Отечества». Подтверждая мысль Лорис-Меликова, посол Ю.П. Бахметев в июле 1916 г. констатировал, что русские «сделались центром внимания, восхищения и надежд американцев», преклонявшихся «перед твердостью Государя Императора, в один день очистившего Россию от злого порока»[141].

Преобладавшей метафорой при характеристике событий, происходивших в Российской империи, стало хорошо знакомое американцам понятие «Пробуждение»[142]. Для Уошберна, Чайлда и многих других экономический подъем в России был лишь частью этого более масштабного движения[143]. Еще перед войной русским бюрократам отдавали должное за политику «пробуждения» от «дьявольских чар алкоголизма». Когда впоследствии Николай II запретил продажу водки, его декрет немедленно окрестили в США «настоящим чудом» и поставили в один ряд с реформами Петра Великого и Александра II. Подобная реакция имела безусловный религиозный оттенок. Изабель Хэпгуд заявила, что Америка дала своеобразный духовный импульс этой реформе, снабдив русских «религиозным “горчичным семенем”». Другой автор, находясь одновременно под впечатлением трезвеннического закона и самоотверженности, с которой русские крестьяне-солдаты защищают свою землю от немцев, провозгласил: «Россия пробуждается, и она отнюдь не языческая страна»[144]. Подобная реакция американцев на водочный закон военного времени может быть объяснена устоявшейся тенденцией к преувеличению масштабов преобразований в России и стремлением объяснить реформы американским влиянием[145].

Как никогда прежде, граждане североамериканской республики возлагали надежды на неизбежность обновления России по образцу Соединенных Штатов. Р.У. Чайлд, например, был уверен, что «посеребренные вилки непременно вытеснят деревянные ложки» и политическая либерализация будет сопровождаться триумфом коммерческой «цивилизации»[146]. Даже такая русофилка, как И. Хэпгуд, долгое время выступавшая против радикальных изменений русской самобытной культуры, теперь дистанцировалась от славянофильской критики вестернизации и приветствовала принятие грегорианского календаря, объясняя это американским влиянием[147]. В свою очередь, редактор «National Geographic» Г. Гросвенор, хотя и продолжал развивать традиционные русофильские сюжеты, одновременно отдавал должное российскому правительству, «по примеру нашей страны предпринимающему попытки привить крестьянству навыки фермерского труда»[148].

Представление о том, что естественным предназначением России является следование американской модели развития, очень часто сопровождалось поиском исторических аналогий. По мнению Э.Ф. Гэя из Гарвардской школы бизнеса, несмотря на существование различий, прогресс России и США обусловлен наличием сходных основополагающих черт развития: обе страны занимают обширные равнинные территории, история каждой из них связана с земледельческой колонизацией, пароходное сообщения по Волге столь же значимо для России, сколь судоходство по Миссисипи для Соединенных Штатов и т.д.[149] «Во многом происходящее в сегодняшней России представляет собой более масштабную картину того, что наблюдалось в Соединенных Штатах к концу Гражданской войны», — заявлял банкир С. МакРобертс, сравнивая Сибирь – этот обширный государственный домен, ждущий освоения своих богатейших ресурсов с американским Западом[150]. Сходный, как предполагалось, опыт «границы» превращался в основной механизм преодоления различий политических систем, служил аргументом в пользу того, что у русских и американцев много общего, и по природе своей Россия «свободолюбива и демократична»[151].

Эти чарующие аналогии порождали несбыточные ожидания, которые деформировали американские представления о революции 1917 г. Например, сравнение России 1916 г. с Соединенными Штатами 1865 г. привело МакРобертса к выводу о «грядущей в России эре индивидуализма и материализма»[152]. Чайлд, интервьюировавший русских и знавший об их оценках американцев как нации, помешанной на добывании денег, оказался более сдержан. Однако он убеждал читателей не обращать внимание на этот антиамериканизм, ибо Россия в начальный период своего роста будет зависеть от иностранного капитала, о чем свидетельствует более ранний опыт Соединенных Штатов, а влияние глобальной экономической интеграции невозможно преодолеть[153].

Когда в начале 1917 г. самодержавия пало, американцы восторженно приветствовали Февральскую революцию, которая должна была, по их мнению, возродить боевой дух России и открыть двери для американского политического, экономического и религиозного влияния[154]. Посол США в своих донесениях в Вашингтон представлял революцию как практическую реализацию американского принципа управления с согласия управляемых. В том же ключе президент Вудро Вильсон приветствовал свержение нерусского по своему происхождению автократического режима «демократичным в глубине души» русским народом[155].

Во многом благодаря общедоступной беллетристике, включая детективные рассказы, где приукрашивалось процветание Соединенных Штатов, позитивный образ Америки получил широкое распространение в России в начале 1917 г.[156] Однако американцы, включая президента Вильсона и некоторых его советников, заблуждались по поводу того, что эксцентричное восхищение русских Америкой подвигнет их к героическому противостоянию Германии, а пропагандистская кампания, акцентирующая внимание на производственных возможностях Соединенных Штатов, и вильсоновские идеалистические принципы смогут удержать Россию в войне и препятствовать приходу к власти большевиков[157].

В предшествующий период демонизация образа Российской империи и мечты о ее американизации не оказывали существенного влияния на официальную политику правительства США. Несмотря на кампанию Дж. Кеннана и других вдохновителей борьбы за «свободную Россию» взаимоотношения между Вашингтоном и Санкт-Петербургом в целом оставались дружественными, за исключением кризиса 1903–1905 гг. и «временного охлаждения» в связи с денонсацией русско-американского торгового договора 1832 г., на которую, как известно, администрация Тафта пошла крайне неохотно. А вот к 1917 г. мысль о том, что Россия должна следовать примеру Америки, начинает дезориентировать официальную политику США и всерьез возбуждать общественные страсти.

После того как якобы прогермански настроенные большевики захватили и удивительным образом удержали власть, многие американцы начали осуждать чуждый режим, препятствовавший естественной американизации России, с большим рвением и в большей степени, нежели перед тем они осуждали самодержавие, препятствовавшее неизбежной модернизации Российской империи. Большевикам инкриминировалась не только прогерманская политика. После Октябрьской революции должностные лица в Вашингтоне (например, личный секретарь госсекретаря Р. Лансинга Чарльз Крейн) и представители военной разведки распространили тезис о захвате власти большевиками вследствие глобального еврейского заговора[158]. К концу 1917 г. евреи-большевики вообще заняли более заметное место в американской демонологии по сравнению с казаками-мародерами и черносотенцами. Это произошло, несмотря на то что начиная с 1881 г. реакция на дискриминацию евреев в России была одним из основных механизмов формирования ее негативного образа в американском общественном сознании.

Октябрьская революция не привела, однако, к исчезновению американских надежд на переустройство России по образцу США. Миссионерский дух, экономические амбиции и идеологическое рвение стали причиной их живучести во время холодной войны и в постсоветскую эру[159].

* * *

В период с 1881 по 1917 г. происходила существенная трансформация восприятия американцами России, которую невозможно объяснить, лишь исходя из развития «реалистического» понимания царизма и его революционных врагов. Образ России стал объектом споров в американском обществе, причиной напряженной дискуссии между сторонниками оппозиции царскому режиму и русофилами, либералами и консерваторами. Критика деспотизма, архаичных политических форм, репрессивной системы, погромов, голода и массовой неграмотности уживалась с верой в великое будущее этой страны и ее пленительные возможности, осознание отсталости России соседствовало с неподдельным интересом к своеобразию национального характера ее народа, с чувством восхищения творческим гением русской нации, проявлявшимся в философской мысли, музыкальной культуре, в произведениях литературы и искусства.

В целом в этом неоднозначном и противоречивом образе преобладали негативные характеристики, что стало итогом первого «крестового похода» за создание «свободной России», чему в немалой степени способствовали представители политической и интеллектуальной элиты, непосредственное знакомство американцев с «больными вопросами» российской действительности, лекционные поездки и агитационные кампании русских революционеров за океаном. Образ России как «империи зла», как тюрьмы для этнических и религиозных меньшинств, политических диссидентов укреплялся благодаря агитации евреев, финнов и представителей других национальных меньшинств, иммигрировавших в США ради спасения от дискриминационной политики царского правительства.

В Соединенных Штатах происходила своеобразная демонизация образа России. В контексте идеологии прогресса и в соответствии с критериями западной цивилизации Российская империя представала страной недостаточно цивилизованной[160]. Для организаторов и участников движения за обновление России погруженность в проблемы ее развития позволяла забыть о множестве внутренних неурядиц. Этим также объяснялось стремление сгустить краски и сфокусировать внимание на наиболее мрачных сторонах российской действительности. Подобный подход не исключал критического отношения к происходившему в собственном доме, однако укреплял уверенность в том, что какими бы социальными «болезнями роста» в то время ни страдало американское общество, методы его излечения были предсказуемыми, ненасильственными, не нарушающими преемственности развития, а лишь возвращающими социум в состояние баланса, на время им утраченного. Такая позиция служила гарантией дальнейшего прогресса и подтверждала право Америки на выполнение миссии по распространению собственных идеалов во всем мире, получая дополнительное обоснование в новой протестантской теологии.

Увлеченность американцев вопросом о модернизации России придала миссионерский импульс американскому реформизму. Была осуществлена первая попытка организации своеобразного «крестового похода» за демократизацию России, а также прилагались усилия по интернационализации проблемы прав человека. В свою очередь, это способствовало выработке того арсенала средств, который впоследствии возьмет на вооружение правительство США для осуществления «гуманитарной интервенции». Причем стиралась грань между тем, что следует осуждать, и тем, что под силу изменить, а действия президента Т. Рузвельта демонстрировали невозможность отделить гуманитарные причины вмешательства от политических.

Преодолев свои религиозные сомнения и избежав чрезмерной поглощенности собственными расовыми проблемами, участники первой миссии по «освобождению России» создали прецеденты для последующих американских кампаний времен русской революции, Великого альянса (1941–1945) и холодной войны. Они, например, предвосхитили более поздние движения, проводя глубокий водораздел между русским народом, настроенным, по их мнению, проамерикански, и власть предержащими, закостеневшими в своей ксенофобии. Энтузиазм участников рассмотренной кампании за переустройство России, как и впоследствии, возникал не столько из трезвого анализа политических процессов, сколько из опьяняющего универсализма, который мог быстро обернуться разочарованием, пессимизмом и презрением с оттенком расовых предрассудков. При этом вместо серьезного переосмысления своего отношения к России и русским американцы легко меняли характеристики с одних на прямо противоположные: цивилизованная – варварская, христианство – язычество, белое – черное и наоборот.

Параллельно с возникновением образа демонического «Другого» под влиянием экономических амбиций, политических идеалов и религиозного вдохновения формировался позитивный образ России — страны, ждущей реформ по образцу Соединенных Штатов и готовой к подобным реформам. Но и тот, и другой образ служил целям укрепления веры американцев в особые преимущества США в сложное время смут и переоценки ценностей, когда эта вера была поставлена под вопрос.

В рассмотренный период Россия не просто превращалась в один из объектов глобальной миссии Америки, она становилась тем «Другим», по отношению к которому американцы идентифицировали себя как нацию в условиях формирования нового миропорядка и осознания ответственности за события, происходившие по обе стороны Атлантики. Возникавший в итоге в общественном сознании образ русского «Другого» предполагал рассмотрение этого «Другого» и как «Своего» (при условии проведения необходимых преобразований), и как враждебного «Чужого», и как вообще «Иного». На наш взгляд, принятие тезиса о том, что между 1881 и 1917 гг. восприятие России начинает играть существенную роль в определении национальной идентичности американцев, является важным шагом к пониманию того, почему на протяжении всего XX в. Россия оставалась темным двойником Соединенных Штатов Америки, одним из принципиально значимых «Других», противопоставляемых американскому «Я».