Столетняя эволюция образа Америки во французском общественном мнении, 1815–1914

О.Ю. Казакова

Образы зарубежных стран или внешнеполитические представления – неотъемлемая, значимая часть международных отношений и вместе с тем обязательный элемент национальной самоидентификации. В настоящий момент преобладают исследования, раскрывающие этнические образы на относительно коротком временном промежутке, что связано с необычайной трудоемкостью такого рода изысканий, особенно, если речь идет об изучении общественного мнения, отражающегося во множестве исторических источников. Тем не менее именно общественное мнение следует считать приоритетным объектом имагологических исследований[1], так как оно является движущей силой международных контактов и внутренней жизни государства, оно потребляет, формирует и тиражирует национальные стереотипы, предубеждения, мифы. Его доминантное положение в сфере внешнеполитических представлений актуально и в исторической перспективе для тех сообществ, в которых оно имеет давние традиции, относительно рано оформилось в самостоятельную социальную силу. Классический пример в этом отношении – Франция, накопившая трехвековой опыт активной общественной жизни.

Здесь сложилось отдельное научное направление, обратившееся к внешнеполитическим представлениям и базирующееся на методологическом наследии школы «Анналов»[2]. В частности, давно и плодотворно изучаются американские образы в сознании французов[3], что позволяет проследить их эволюцию в длительной исторической перспективе (на протяжении десятилетий и столетий), активна деятельность Центра североамериканских исследований (Сорбонна), включающая разработку различных аспектов восприятия США во Франции.

Тем не менее до сих пор непревзойденной в содержательном и методологическом плане остается диссертация Ренэ Ремона «Соединенные Штаты в оценке французского общественного мнения. 1815–1852»[4]. В начале своей научной карьеры этот крупный французский ученый и политолог явился одним из пионеров имагологических исследований[5]. При публикации диссертации он высказал сожаление о том, что история восприятия американцев французами после 1852 г. еще не написана[6]. В 1990 г. была издана диссертация Жака Порта «Сомнительные чары: Соединенные Штаты во французском общественном мнении. 1870–1914»[7], которая во многом заполнила лакуну в изучении американских представлений французов.

Обратившись к одной и той же теме, Р. Ремон и Ж. Порт придерживаются разных точек зрения на источниковую базу и стратегию исследования. Первый из них установил по архивным данным все возможные пути и формы контактов французов и американцев, что превращает его работу в поистине энциклопедический труд по истории взаимоотношений двух народов в первой половине XIX в. В свою очередь, Жак Порт считает нецелесообразным обращаться к архивам при рассмотрении феноменов общественного сознания. Основные усилия он сосредоточил на исследовании дневников французских путешественников по США, а также национальной прессы. В то время как Ремон провел комплексный анализ социальной среды, в которой формировались и циркулировали образы Нового Света (менталитет французов, интеллектуальные традиции, национальная психология и пр.), Порт обратился непосредственно к содержанию представлений об Америке[8].

Несмотря на разногласия в методологическом, источниковедческом, тематическом планах, диссертации Р. Ремона и Ж. Порта имеют общие объект и вектор исследования, дополняют друг друга, охватывая исторически большие и хронологически смежные периоды. Публикации двух историков позволяют проследить состояние и эволюцию американских представлений французского общества на протяжении целого столетия – с 1815 до 1914 г., за исключением 18 лет Второй империи. Общественное мнение наполеоновской Франции в отношении Америки стало предметом нашего специального исследования. Предварительно можно сделать вывод, что 1852–1870 годы явились не рядовым эпизодом в процессе формирования американских представлений французов, но значимой, а в некоторых аспектах и переломной эпохой.

В рамках данной статьи мы попытаемся на основе анализа указанных и ряда других научных работ, посвященных восприятию американцев французскими общественными кругами[9], обозначить вехи и динамику его развития на протяжении века. Следует подчеркнуть, что изучаемое столетие представляет собой отдельный и особый этап межкультурного диалога Франции и США[10]. Ранее современники знали и описывали колониальную Америку, часть которой составляли владения французской короны. Начиная с Шатобриана осмыслению подверглось уже само недавно возникшее в Новом Свете государство – Соединенные Штаты Америки[11]. Первая мировая война открыла новейший период истории человечества, в который французы осознали, что роль и место заокеанской республики вышли далеко за ее территориальные пределы.

К началу изучаемого периода Франция имела богатый опыт контактов с американцами и свои геополитические интересы за океаном. В XVIII в. монархия Бурбонов проявляла значительную активность на новом континенте, распространив свое влияние до Гудзонова залива. Посланцы Парижа достигают Миссисипи, спускаются по ней до Арканзаса, добираются до Калифорнии и останавливаются на берегу Мексиканского залива. Они основывают Луизиану (1682), города с французскими именами – Новый Орлеан (1718) и Сент-Луис (1764). В отличие от Англии Франция не уделяла серьезного внимания колониальной экспансии, и британцы последовательно вытесняли ее из Нового Света. Проиграв семилетнюю войну, Людовик XV уступил им в 1763 г. Канаду и левый берег Миссисипи. Наполеон I не придавал значения колониальной периферии, предполагал продать Луизиану Испании, но, опасаясь ее оккупации англичанами, спешно уступил заокеанские владения США в 1803 г. за 80 млн франков.

Однако потеря американских территорий не осложнила отношений между двумя народами. По свидетельству современника, “французы помнили об услугах, оказанных ими США, и имели предубеждения в их пользу”[12]. В освободительной войне колоний Новой Англии они приняли самое деятельное участие, выступив на стороне восставших. Сражавшиеся за океаном сохранили и передали детям теплые воспоминания о военном братстве колонистов и французов. К тому же Франция приписывала себе заслуги в рождении и становлении нового государства, оплодотворив суровые пуританские нравы идеями “свободы, равенства и братства”, послав новорожденной республике своего “министра дружбы”, “героя двух континентов”, великого Лафайета[13]. Примерно такое покровительственно-дружелюбное отношение к США сложилось во французском общественном мнении к моменту реставрации бурбонской монархии.

Обращаясь к интересующему нас столетию, можно констатировать, что с 1815 по 1914 г. американские представления французской публики претерпели значительные изменения. В самом общем виде они прошли путь от схематичных просветительских воззрений, доставшихся от XVIII столетия, до многомерного образа Америки, пережившего весь ХХ век и перешагнувшего в век нынешний. Эволюция представлений не имела регулярного ритма: долгие периоды относительной стабильности внешнеполитического восприятия сменялись внезапными скачками, ставившими под сомнение (полностью или частично) традиционные воззрения.

Общий вывод об эволюции образа Америки во французском общественном мнении требует определения ее этапов. Однако трудно выделить критерий периодизации восприятия США. Множество разнопорядковых явлений оказывали влияние на процесс формирования внешнеполитических представлений – состояние субъекта и объекта восприятия, характер и интенсивность их взаимодействия, внутренняя логика межкультурного диалога и пр. В течение ста лет каждое из них претерпело существенные изменения. Так, Франция пережила несколько революций, пятикратную смену режимов, прошла путь от краха империи Наполеона I до Великой войны, оборвавшей прекрасную эпоху (Belle Epoque) Третьей республики. Все эти коллизии в той или иной степени отражались на французской публике и ее внешнеполитическом восприятии.

Развивалось и само общественное мнение страны, утрачивая элитарные черты и приобретая демократические характеристики массовой культуры. На протяжении изучаемых десятилетий колебался интерес к США во Франции, менялись уровень и тематика американских материалов, потребляемых парижской и провинциальной публикой. Что касается США как объекта внешнеполитического восприятия, то к 1914 г. взятый нами период охватывал две трети их истории. На основе каждой из указанных переменных можно построить кривую эволюции французских образов Америки со своей собственной периодизацией. Мы выбрали компромиссный вариант хронологического деления, условно обозначая исторический момент (год, событие), в который комплекс внутри- и внешнеполитических факторов привел к качественному изменению американских представлений в общественном мнении Франции.

На протяжении столетия процесс восприятия США французами пережил три переломных момента – 1832–1835-е гг., 1861–1865-е гг., 1898 г. и соответственно четыре этапа.

Хронологически первый период охватывает годы с 1815 по 1832–1835. Если с нижней границей не возникает серьезных проблем – в 1815 г. действительно резко оборвалась летопись целой эпохи французской истории (битва при Ватерлоо, реставрация Бурбонов), то с верхней ситуация более сложная. С одной стороны, охлаждение франко-американских отношений первой половины 1830-х годов не было ни исключительным, ни катастрофическим[14]. С другой, очередная французская революция миновала (1830), а до следующей было далеко (1848). Знаковым в плане формирования американских представлений могла бы стать публикация «Демократии в Америке» А. де Токвиля (1835). Однако книга не произвела впечатления на современников, так как опоздала на 4 года[15]. Выделяя годы с 1832 по 1835, мы можем говорить о совпадении ряда фактов: выборов Э. Джексона, смены режима во Франции, скатывания вправо либералов, смерти Лафайета, выхода книги Токвиля, дипломатического кризиса.

Обращаясь к тематическому своеобразию первого изучаемого нами этапа эволюции восприятия США во Франции (1815 – начало 1830-х годов), можно охарактеризовать его как преследование миража[16]. Представления общественных кругов о Новом Свете были смутные, неадекватные современной действительности, надуманные в буквальном смысле слова.

В восприятии французов периода Реставрации господствовал комплекс логически сконструированных, рациональных представлений их дедов о земледельце-Творце. Цепь рассуждений строилась следующим образом. Американец представлялся человеком, существующим в согласии с природой, а именно живущим в сельской местности и занимающимся земледелием. По мнению Р. Ремона, принципиально важно, что для француза первой трети XIX в. понятия “американец” и “пахарь” являлись синонимами[17]. Косвенным подтверждением устойчивости стереотипа служит французская эмиграция за океан (социально-экономическая и утопическая) – люди уезжали из Европы в США с целью вернуться к своим крестьянским корням[18].

Из ключевого постулата об американце-аграрии логически следовали выводы о его личности и об обществе, им построенном. Дело в том, что с начала европейской цивилизации, а в буржуазном XIX в. особенно, крестьянин олицетворял добродетель в самом широком понимании (индивидуальную, семейную, общественную), символизировал для обитателей Старого Света чистоту нравов и деревенскую простоту взаимоотношений. Весь этот позитивный смысловой заряд наполнил во французском восприятии светлый образ американского земледельца.

Приведенные умозаключения можно охарактеризовать как архаичные, статичные, генерированные коллективным сознанием французов без обращения к реальной действительности. Достаточно сказать, что аграрный миф, нашедший в Новое время воплощение за океаном, оставался неизменным на протяжении двух с половиной тысяч лет. Между тем США вступили в промышленный период своего развития, уже в первой трети XIX в. приобрели облик страны городов, индустрии и торговли. Один из американских путешественников по Европе недоумевал, что французы XIX в. воспринимают американцев как дебютантов во всем том, что зовется цивилизованным, “они смотрят только в прошлое и не замечают изменений”[19]. В современной ему Франции продолжали рассуждать о девственной природе нового континента, о нравственных добродетелях и простоте быта фермеров, живущих исключительно натуральным хозяйством.

При столкновении с реальной жизнью за океаном французские путешественники фиксировали противоположную картину – американцы стремятся к комфорту голландского буржуазного типа, занимаются промышленным производством, коммерцией и навигацией. Можно сказать, что французы периода 1810-х – начала 1830-х годов не были слепы, но оставались глухи, невосприимчивы к американской действительности, так велико было обаяние миража.

Схематизм и архаичность представлений выражались и в том, что французы наделяли Америку и ее жителей античными чертами и античной же историей. Свою роль сыграло классическое образование французских наблюдателей, основанное на римском публичном праве[20]. Они смотрели на мир через призму античных авторов, воображали США (история которых не изучалась в школе) “по Плутарху и Титу Ливию”, находя убедительные параллели, вроде двух войн за независимость и двух пунических войн.

Коллективное сознание, создавая американский миф, оставалось в его плену, информационное наполнение внешнеполитических представлений данного периода следует признать низким даже на страноведческом уровне. Например, в публикациях можно встретить упоминания банановых рощ по берегам Онтарио, крокодилов озера Эри, пантер Филадельфии[21]. По наблюдениям Р. Ремона, обыватель не различал США и Америку, нацию и континент[22].

Портрет Америки, нарисованный французами, был гораздо прекраснее оригинала. Все самое позитивное и правильное – добродетель, простота нравов, трудолюбие, близость к земле и природе, духовность, душевная гармония и семейная идиллия – все сливалось в патриархальном идеале американского земледельца. С эмоционально-оценочной точки зрения симпатии ко всему американскому со стороны французов более живые, чем впоследствии, влечение более сильное. Восприятие можно охарактеризовать как целостное и более чем поверхностное, его результат – как сравнительно бедный по содержанию, но гармоничный в своих частях образ Нового Света.

Второй этап эволюции представлений об Америке во французском общественном мнении еще труднее определить конкретными хронологическими рамками. Условно обозначив его нижнюю границу 1832–1835 гг., Р. Ремон датирует верхнюю 1852 г., что соответствует логике его исследования – изучение восприятия США в эпоху между двумя империями. Узурпация власти Наполеоном III – это, бесспорно, знаменательное явление в истории Франции. Однако если рассматривать эволюцию собственно американских представлений в столетней перспективе, то сравнительно более значимыми для их формирования и развития выступают 1860-е годы.

Трудно назвать конкретное событие, ставшее переломным моментом в восприятии Нового Света в этот период, но можно констатировать слом прежних представлений 1850-х годов и появление новых, получивших развитие в последней трети XIX в. Указывая 1861–1865 гг., мы не подразумеваем здесь единственно Гражданскую войну в США. Междоусобица за океаном вызвала экстраординарный интерес в Европе, приковала она и внимание французской публики. Но о каких-либо концептуальных подвижках в системе внешнеполитических образов в связи с борьбой Севера и Юга говорить трудно[23]. Трансформация оценки США была скорее количественной – та же Америка, но богаче, агрессивнее, сильнее, тот же Янки, но более патриотичный, более воинственный, более изобретательный. Т.е. изменения американских представлений французов, связанные с раскатами Гражданской войны, можно выразить чередой относительных прилагательных. В ее тени оказались процессы, гораздо более значимые для внешнеполитического восприятия, но протекавшие подспудно. Именно они, на наш взгляд, придали своеобразие следующему периоду существования образа Америки во французском общественном мнении, начавшемуся в середине 1860-х годов.

На втором этапе столетней эволюции американских представлений (середина 1830-х – середина 1860-х годов) продолжалось знакомство французов с США, более того, оно активизировалось. Например, только за 1852–1861 гг. в стране вышло больше произведений об Америке, чем за тридцать предыдущих лет. Однако их уровень был не сравним с трудами А. де Токвиля, Г. де Бомона, М. Шевалье[24]. Французы уже сделали свои основные американские открытия (территория, природа, население, государство). Тем не менее в столичной и провинциальной прессе продолжали появляться путевые заметки соотечественников, а также отдельные статьи по историческим, социальным, экономическим аспектам заокеанской жизни. Но теперь путешественники сосредоточили внимание на деталях нравов, повседневной жизни, средствах передвижения, техническом прогрессе, указывали на “странности” религиозных сект, действия заокеанских феминисток и пр.[25] В общем, французские туристы той эпохи не принимали Америку всерьез. Более того, в современной Европе считалось хорошим тоном смеяться над нравами жителей Нового Света[26]. Согласно высказываниям французов, американцы – это бандиты и обманщики, а их женщины – содержанки[27].

Среди пестроты американских представлений можно выделить определенные доминанты.

Для общественных кругов конституционной орлеанской монархии вопросы политики имели приоритетное значение. “Демократия в Америке” А. де Токвиля дала лишь импульс и материал для широкой дискуссии о политических процессах в Новом Свете. Причины же интереса к организации власти за океаном следует искать глубже – в переходе Франции на новую стадию развития. Именно потребности формирования идеологии индустриального общества (с буржуазными нормами права и представительства, капиталистическими производственными отношениями и ценностями) обратили внимание публики на опыт США. В контексте довольно ожесточенной борьбы общественно-политических сил Франции американская тема приобретала инструментальный и потому отвлеченный характер теоретизирования. В этом случае в прессе, публицистике, салонных дискуссиях речь шла не об оригинальной демократии по-американски, а о демократическом принципе, не конкретно о заокеанском бизнесе, а об идее предпринимательства, не об американской мечте, а о концепции счастья и т.д. Таким образом, и во второй трети XIX в. Новый Свет во французском восприятии оставался набором символов, продуктом коллективного сознания и, в значительной степени, воображения.

Демократия уже как идея вызывала неоднозначную реакцию среди французской общественности. Талантливый журналист А. Превос-Парадол отмечал, что французы не понимают точное значение термина и “называют демократическими равно США и Конституционную Францию 1830 г., республиканскую Францию 1848 г. и имперскую Францию 1852 года”[28]. Наблюдатели априорно вырабатывали свое отношение к демократии как к принципу, а затем искали (и находили) доказательства своей правоты за океаном. Капитальный труд Токвиля дал дополнительные аргументы и левым партиям и антидемократически настроенным кругам Франции.

В изучаемое тридцатилетие восприятие демократии можно назвать негативным. Например, «Revue des deux mondes» (основное издание во Франции, из которого читающая общественность могла почерпнуть информацию о США), поддерживая конституционную монархию, выражала неприятие демократии[29]. По мнению сотрудника журнала Ф. Шаля, зрелое европейское, и в частности французское, общество не может “выдержать” демократию: если для заокеанской республики “демократия – колыбель”, то “для нас – могила”[30]. Действительность подтвердила его пессимистические прогнозы. С установлением Второй республики (1848) Токвиль, став членом конституционного комитета, предложил институт президента американского образца и всеобщие выборы. Из-за неопытности электората к власти пришел принц-президент Луи-Наполеон Бонапарт[31].

Во второй трети XIX в. американская демократия оказалась ведущим, но не единственным сюжетом политических дискуссий французской публики, интересовавшейся Новым Светом. На страницах периодической печати, в брошюрах и специальных исследованиях обсуждались темы конституции США и федерализма, легитимности и разделения властей, поднималась проблема уникальности либо универсальности американского опыта. Доля позитивных оценок данных аспектов заокеанской действительности преобладала над критическими замечаниями (тоже, впрочем, многочисленными). Однако идея “американской исключительности”, понимаемой как уникальный, единственный в своем роде политический эксперимент, который невозможно повторить в условиях Старого Света, эта идея, безусловно, доминировала[32].

Поражение Второй республики породило политическую апатию в общественных кругах страны. С утверждением у власти Наполеона III крупнейшие мыслители и публицисты были высланы либо занялись научной и преподавательской деятельностью. Приоритетами нового режима были объявлены государственно-политический порядок и социально-экономический прогресс. В период “имперского праздника” (1852 – конец 1850-х годов) в стране восторжествовал “дух предприимчивости” (по выражению Джеймса Ротшильда), биржа превратилась в самое популярное заведение столицы[33]. Смена ценностных приоритетов французов, а также жесткий цензурный режим в правление Наполеона обусловили перемещение интереса публики с американской политической жизни к формам экономической активности за океаном.

Основная сюжетная линия развернулась вокруг представлений о богатстве американцев, источниках и способах его получения. Имидж торгово-промышленной Америки медленно и нехотя усваивался французами, оценивался в изучаемый период скорее отрицательно, как реванш, взятый Карфагеном над Римом[34]. Его олицетворением в сознании современников стал янки, торговец и делец, вытеснивший фигуру фермера. Такой американец не является, по мнению французских наблюдателей, нормальным существом. Иногда восхитительный, чаще гротескный, он дезориентировал общественность Старого Света и шкалу ее ценностей[35]. Вульгарные представления об американцах, сформировавшиеся во Франции, были менее благоприятными, янки “считались наполовину варварами или около того” среди парижан[36].

Эмоционально-оценочное наполнение нового этнического стереотипа резко контрастировало с прежними представлениями. В своих внешнеполитических воззрениях француз первой половины века оставался в рамках крестьянской осторожности и мудрости, его добродетель – умеренность, его идеал – независимый мелкий собственник[37]. Поэтому он симпатизировал “американскому землепашцу” и выступал против коммерсанта, делового человека, спекулянта с тем большим жаром, что на родине все чаще сталкивался с аналогичными персонажами. По выражению поэта Теофиля Готье, “Париж вдруг превратился в Филадельфию, где все бросились служить золотому Тельцу”[38]. Примеры стремительного роста финансово-промышленной олигархии Ротшильдов, Перейров, Фулдов, Миллардов, Руэ во Франции вызывали зависть и всеобщую неприязнь соотечественников[39]. Закономерно, что появившиеся в США в 40–50-е годы миллионеры (Астор, Стюарт, Вандербильт) вызывали те же негативные эмоции у французских наблюдателей.

Исходя из базисных убеждений европейцев, идущих из средневековья, идея богатства была тесно связана с принципом систематического труда на земле. В изучаемый период определенным испытанием для них стала калифорнийская золотая лихорадка, воплощавшая концепцию богатства благодаря удаче, случаю. Громко заявившая о себе в Калифорнии американская мечта собрала во Франции урожай авантюристов, кстати, довольно немногочисленный[40], но не пережила своего времени, не укоренилась в сознании французов[41].

Прилетевшая в Париж весть о приисках Калифорнии совпала с финансовым кризисом Второй республики. В стране началась собственная золотая лихорадка, по большей части в воображении обывателей и в аферах предприимчивых дельцов[42]. Один из рисунков знаменитого О. Домье представляет двух акционеров, жарко обсуждающих преимущества “Общества калифорнийских золотых монет” и “Общества золотой морковки”[43]. На протяжении 1850-х годов актуальность и привлекательность темы неуклонно снижались[44]. Французы открыли собственное Эльдорадо в развитии национальной промышленности, строительстве железных дорог, в размахе общественных работ[45]. Уже в 1865 г. молодой Ж. Клемансо с юмором воспринимал идею путешествия на запад США в поисках богатства[46]. Тем не менее калифорнийский сюжет добавил красок во французский портрет обитателей Нового Света. Приметой времени стали так называемые кражи по-американски. Один из преступников представлялся американцем, т.е. богачом и простаком, не знающим цену денег и желающим обменять свои золотые на франки. Жертва охотно верила, вступала в сделку и попадалась на удочку мошенников[47].

Итак, вторая половина 1830-х – начало 1860-х годов – это конец миража, реальность предстает менее красивой, чем ее воображали. Лучше знакомясь с США, общественное мнение отвыкает от них и оценивает более строго, но от того не менее субъективно[48]. В содержательном плане образ Америки эволюционирует от просветительских представлений в сторону значительного их развенчания. С эмоционально-оценочной точки зрения реакция французов переходит от умиления и надежд к раздражению и разочарованию. В связи с иллюзиями первого этапа вновь открытая Америка была воспринята как своего рода предательство идеалов: в отходе от предписываемого и приписываемого ей аграрного развития французы увидели измену принципам отцов-основателей и знак будущего краха заатлантической республики.

Хронологические рамки очередного этапа эволюции французского образа Америки мы определили двумя войнами – Гражданской (1861–1865) и испано-американской (1898). По мнению исследователей проблемы, благодаря грандиозной междоусобице за океаном во Франции человек из народа впервые узнал о США и их государственной системе[49]. Однако наибольшее любопытство французов вызывали не политические или социальные стороны, а технический прогресс в области вооружений (испытания бронированных судов, новинки артиллерии, оснащение разведывательных шаров телеграфом и пр.)[50]. Интересом публики воспользовался, в частности, Ж. Верн, описав плоды американской изобретательности в своих произведениях “Из пушки на Луну” (1865) и “Нарушители блокады” (1871).

Гражданская война совпала с рядом процессов, способствовавших обновлению французского образа США. Прежде всего следует отметить чрезвычайно значимое для внешнеполитических представлений изменение соотношения информационных (реальных) и мифологических (фантазийных) компонентов этнического образа Америки.

Прежде всего в указанный период произошла революция в способе передачи известий из США. Если в первой трети века корреспонденция добиралась до Старого Света месяцами под парусами, а во второй – на всех парах пересекала океан за неделю – две, то теперь, с постройкой трансатлантического телеграфа (1866), новости поступали почти час в час. Это обусловило приток в страну достоверных сведений из Штатов и ощущение сопричастности американским событиям. Ранее расстояние между континентами имело психологический смысл: многомесячное и опасное океанское путешествие позволяло воспринимать Новый Свет почти как “тот” свет, наделять его экзотическими, полуфантастическими чертами[51]. Теперь же, когда пробелы в знаниях, особенно текущих событий, сократились, воображение лишилось существенной доли своей пищи.

Вслед за открывшимися возможностями телеграфного сообщения изменилась тематика американских материалов французской прессы. С ее страниц практически исчезает интеллектуальный анализ американского эксперимента, свойственный поколению А. де Токвиля. Теперь известия из-за океана представлены в печати краткими депешами, сообщающими хронику происшествий, биржевые сводки, повестку дня заседания конгресса и т.п.[52]

Одновременно трансформировались структура и концепция самой прессы – основного источника формирования и способа выражения общественного мнения в XIX в. С приближением триумфа масс значение интеллектуальной элиты неуклонно падало: “серьезные” журналы теряли читателей, партийно-политические газеты переживали идейный кризис. На гребень популярности поднялись дешевые многотиражные листки (“Маленькая газета”, “Фигаро”, “Маленький парижанин”), искавшие “развлечения и забавы”, предпочитавшие “каламбур и простоту изложения”[53]. Они обратились к анекдотам и сюжетам (смешным, трогательным, сентиментальным, курьезным), затрагивающим чувства не граждан, но обывателей[54]. Одновременно увеличилось число биржевых и финансовых изданий, востребованных в “золотой век капитализма” (1860 – 1880-е годы) во Франции. Американские сюжеты под пером их авторов приводились в соответствие с профилем и задачами новых изданий.

Наконец, изменилось само общественное мнение Франции. Оно было разбавлено маргинальными слоями города, духовные запросы и круг интересов которых ограничивались житейскими заботами, доступные издания по одному су удовлетворяли их скромные деловые и досуговые потребности.

Все перечисленные события и процессы, дополняя друг друга, способствовали изменению образа США не только в плане содержания представлений, но и с точки зрения количества и качества получаемой пищи для размышления, значения американской темы для французской общественности.

Можно сказать, что 1860-е годы ознаменовали переход от идеи Нового Света к восприятию США как одного из государств мира[55]. Ранее Америка была наполнена символикой, представляла собой знаковое пространство для наблюдателей с другого берега Атлантики. Теперь же, за короткий по историческим меркам период, изменился угол зрения французов – из символического измерения акценты сместились в сферу реальной действительности. Свидетельства такого слома образного ряда находим, к примеру, в сравнительном литературоведении. По мнению Симона Жона, к началу Гражданской войны произошла эволюция образа заокеанского жителя “от героя к типу”[56]. До 1830 г. в свете борьбы с индейцами американец получил ореол героя и мученика. После 1830 г. он воспринимался как исторический персонаж с исключительным предназначением. К 1860 г. был найден новый тип – янки. Американцы во французской литературе довоенного периода — это, скорее, “тип”, чем “портрет”. Их ценность в том, что они символы, особенность которых – относительная устойчивость[57]. С. Жон делает интереснейшее наблюдение: до войны между Севером и Югом французские авторы видели заокеанских жителей такими, какими они хотели их видеть, акцентировали внимание лишь на том, что соответствовало вкусам и представлениям отечественной публики. Романисты послевоенной эпохи рисовали американцев такими, какими они являлись в действительности[58]. На данном примере видно, как образ Америки в сознании французов 1860-х годов наполнялся реальным содержанием, вытеснявшим мечты и предубеждения их дедов и отцов.

На третьем этапе (середина 1860-х – 1898 г.) сложно выделить тематическую доминанту, придающую целостность этническому стереотипу. Образ США распался на десятки отдельных тем, сюжетов, представлений, стал мозаичным. В самом общем виде вектор американских интересов французской публики переместился в социально-экономическую и техническую сферы.

США стремительно и властно вторгались в жизнь и быт французов. Возрастал импорт заокеанских товаров, как промышленных, так и продовольственных[59]. К 1913 г. США стали третьим по значимости внешнеторговым партнером Франции[60]. Назойливая реклама американских новинок притягивала внимание французов, влияла на формирование стереотипов сознания. В последней трети века Америка перехватила у Англии изобретательскую инициативу, превратилась в новую мастерскую мира. Технические достижения янки вызывали интерес специалистов и любопытство публики, что проявилось на Всемирных выставках в Париже (1867), Филадельфии (1876) и Чикаго (1893). Литераторы братья Э. и Ж. Гонкур восприняли парижскую экспозицию, на которой США занимали 3000 кв. м, как знак “американизации Франции”, вытеснения изящного искусства механическим[61]. Практически ежедневно газеты приносили из-за океана известия о строительстве очередного небоскреба-рекордсмена, о чудесах сервиса в новых отелях, об изобретении аппарата или технического приспособления.

Реакция французов на быстрый темп жизни и механизацию быта американцев выразилась в настоящем крике души: “Браво, но довольно”[62]. Передовые технические достижения США казались предельными в рамках разумного, за которыми воспринимались как чудачество, эпатаж, вызов европейской цивилизации. Развитие страны привлекало внимание сторонников промышленного прогресса, но отпугивало приверженцев мифической гармонии сельского мирка. Число первых во Франции неуклонно росло к концу ХІХ в., соответственно, усиливался интерес к данному аспекту жизни по ту сторону Атлантики. Деятельность рабочих США по организации труда и борьбе за свои права привлекала внимание их французских коллег, которые, побывав в Новом Свете, пропагандировали американские инновации на родине[63]. В начале ХХ в. в национальных общественных кругах сформировалась солидная группа американистов, популяризовавших заокеанский опыт в области промышленности, производственных отношений и культуры потребления[64].

Однако многие феномены, такие, как обилие технических приспособлений в домашнем хозяйстве, стандартизация товаров, стремительная урбанизация, брачно-семейные и межполовые отношения в США, не считались возможными (и желательными) к внедрению во Франции. Некоторые американские обычаи, в частности, чрезмерный либерализм в отношении банкротств или преклонение перед долларом, прямо осуждались французскими современниками[65].

Ж. Порт сделал интересное демографическое наблюдение, проливающее свет на критическое восприятие Америки во Франции в этот период. Как известно, путешественники являются важным каналом межкультурного диалога, их мнение, как очевидцев, всегда пользуется авторитетом. Подсчитано, что в последней трети XIX в., когда пересечение океана превратилось из рискованной авантюры в ординарную, хотя и дорогостоящую поездку, средний возраст французских путешественников составлял 41 год. В таком возрасте человек имеет состоявшуюся карьеру, сложившуюся систему ценностей, собственное мировоззрение и, как следствие, критическое отношение ко всему, противоречащему его образу жизни или личной точке зрения. Поэтому темп жизни в США, новые формы производства и потребления, оригинальные социальные отношения – все отличное от французского подвергалось осуждению туристами и деловыми людьми Старого Света[66]. Их оценки через средства массовой информации, через беседы и выступления транслировались на общественные круги страны и придавали мрачные оттенки французскому образу США последней трети XIX в.

Рубежом в восприятии заокеанской республики можно считать испано-американскую войну 1898 г. В данном случае во главу угла ставится проблема экспансионизма, так как именно в конце века в Европе осознали претензии Америки на лидирующее место в международной политике[67].

Французская публика обратила внимание на внешнюю политику США задолго до конфликта с Испанией. На протяжении XIX столетия страна непрерывно раздвигала свои границы. До тех пор, пока Белый дом не вступил в конфликт с соседними странами, освоение Дикого запада воспринималось французами как цивилизаторская и даже романтическая миссия. Захватнические же намерения Вашингтона в отношении мексиканского Техаса, Кубы, центральной Америки вызвали резкую и однозначную реакцию во Франции.

Уже в середине века А. де Токвиль с тревогой относился к внешнеполитическим шагам США. Обращаясь к гарвардскому профессору Дж. Спарксу, он писал в 1852 г.: “Уйдя на покой, я часто смотрю на Америку с удовлетворением, смешанным с некоторой долей волнения… Ей нечего бояться, кроме нее самой, злоупотреблений демократии, духа авантюры и завоевания, чувств и гордыни юности”[68]. Французский мыслитель считал действия США против Кубы неосторожными[69], а их “дух завоевания” – еще одним доказательством роста за океаном насилия гобсовского толка. По его мнению, подобное поведение Америки не оправдывает надежд мира и разочаровывает народы в демократической республике[70].

В дальнейшем обеспокоенность территориальными захватами США определялась как экспансионистскими планами Тюильри, так и представлениями французов о международном статусе своей страны. Во второй половине XIX в. Франция вернула себе титул вершительницы судеб мира (наряду с Англией). Только за восемнадцать лет Второй империи она утроила свои колониальные владения (1 млн кв. км). Территориальная экспансия США и доктрина Монро наносили удар по престижу Франции, бросали вызов ее геополитическому могуществу. Для сохранения статус-кво Наполеон III предпринял поход в Мексику, желая создать там оплот латинской расы против напора англосаксов[71]. Враждебность правительства в отношении планов Белого дома, подогретая мексиканской авантюрой, находила отклик среди широких общественных кругов, привыкших считать Париж центром цивилизации, а Францию – мировым гегемоном. На страницах газет и журналов публицисты резко осуждали завоевательные инициативы США.

Некоторые их соотечественники не словом, а делом пытались противостоять экспансии США. Например, французский авантюрист, граф Г. Россет-Бульбон (1817–1854), решил создать на мексиканской границе барьер против американского вторжения. Он набрал в Калифорнии французов-добровольцев (около 250 человек) и высадился с ними около Соноры под патронажем мексиканских властей. Однако Сонора объявила свою независимость, и отряд двинулся на юг, взяв штурмом 12-тысячный город Эрмосилло. Россет-Бульбон вернулся в Сан-Франциско триумфатором. В 1854 г. он вновь оказывается близ Соноры во главе 300 соотечественников, на этот раз вопреки желанию мексиканского правительства. В ходе вооруженных столкновений Россет был схвачен, осужден, он сам командовал своим расстрелом. Его история вызвала большой резонанс на родине. В 1850–1860-х годах он стал героем романов и драм[72].

Торжество Севера над Югом и провал мексиканской экспедиции лишь подогрели обеспокоенность Парижа. В симпатизировавшем США республиканском лагере признавали естественным, что “рано или поздно Соединенные Штаты сделают все, что захотят в Америке, и ничто им не помешает”[73]. Либерально настроенный Превос-Парадол выражал настроения большинства соотечественников, которым тяжело наблюдать, как Англия и Америка делят мир, “тогда как мы, французы, остаемся в тени этих держав”[74]. “Мир больше не будет русским или немецким, как он не будет и французским – увы!” – с горечью восклицал публицист[75]. Парадол попытался представить сценарий развития событий за океаном. По его мнению, экспансия США на юг, в сторону Мексики и Южной Америки возможна, но бесперспективна, так как новая конфедерация штатов развалится, как в 1861 г. Более полезным и безопасным было бы продолжение движения колонизаторов на запад, к Тихому океану, за счет освоения внутренних областей страны. В таком случае США выполняли бы свою высокую историческую миссию в том виде, в каком она представлялась из Парижа[76].

Однако конфликт Штатов с Испанией в 1898 г. дал иное направление размышлениям французских общественных кругов об американском экспансионизме. Совершенно новым аспектом восприятия следует признать представления о военно-политической мощи заокеанской республики, о ее претензиях на передел мира, а в перспективе – на мировое господство. Если раньше Америка была для французов полигоном социальных и религиозных экспериментов, классическим образцом республиканизма и федерализма, воплощением эгалитарных теорий и т.п., то теперь для них стали очевидны ее империалистические амбиции.

Подоплека конфликта с Испанией оказалась явлением необычным и настолько неожиданным для французов, что оно долго не находило правильной трактовки. Реальные факты ломали давно сложившиеся представления об “американской исключительности”, об уникальном историческом пути заокеанской республики. Ранее, особенно в первой половине века, европейские мыслители предсказывали Новому Свету, отрешившемуся от обветшавших традиций Старого, скорое наступление Золотого века. Испано-американская война дала импульс к ревизии представлений об эволюции США. Французское общественное мнение было на стороне испанцев в конфликте 1898 г., что предопределило негативное восприятие их противников. На рубеже веков заговорили об “американской опасности”[77]. Вначале под ней подразумевали экономическую экспансию – логический итог гиперразвития национальной экономики в предшествующие десятилетия[78]. Но уже в первые годы ХХ в. созрело убеждение, что Штаты воспримут дорогу, по которой движутся крупнейшие европейские державы – к империализму и милитаризму[79]. Таким образом, во Франции предполагали, что Америка в будущем европеизируется[80].

Действия США в войне 1898 г. породили настоящий “антиамериканизм” французских консервативных кругов, при терпимости социалистов и холодном прагматизме всех остальных[81]. В дальнейшем данная тенденция восприятия лишь усугубилась, превратившись в серьезную общественно-политическую проблему современности. Даже у влиятельных во Франции социалистов постепенно исчезали иллюзии по поводу буржуазной природы американской республики[82]. В противовес им выступали либералы, которые симпатизировали Америке, продолжали на рубеже веков анализировать ее институты. Именно с них берет начало атлантизм, занимавший важное место в мировой общественно-политической мысли ХХ столетия.

Смотря из ХХІ в., можно сказать, что антиамериканизм, популярный ныне среди французов (и не только), не стал приметой последних десятилетий изучаемого нами периода. Дело в том, что претензии на мировое господство не высказывались США с ясностью сегодняшнего дня, их мощь в начале прошлого века не была столь очевидной и пугающей для французов. Америка, несмотря на достижения в технической, коммерческой и промышленной областях, не воспринималась равновеликой Франции или Англии.

Подведем некоторые итоги. В XIX – начале XX в. интерес общественных кругов Франции к США, как символическому и геополитическому пространству, был невысок, но стабилен[83]. По сравнению с относительно слабыми связями двух стран в сфере политики, экономики, иммиграции, в плане межнационального восприятия происходил более оживленный диалог[84].

Французский образ Америки претерпел значительную эволюцию с 1815 по 1914 г. Скорость смены оценок, тем и эмоций не была постоянной. Она определялась целым комплексом факторов: событийной канвой истории двух стран, характером и колебаниями взаимоотношений между ними, эволюцией субъекта восприятия, т.е. французской публики, изменением ее внешнеполитических потребностей и степени их информационного удовлетворения и др.

В хронологическом плане выделяются четыре этапа эволюции американских представлений французов, различные по содержательным доминантам и их эмоционально-оценочной окраске. Следует признать, что предложенная схема развития образа Америки во французском общественном мнении является довольно условной и общей. Однако она позволяет выявить основные тенденции эволюции представлений, проследить смену национальных стереотипов. Изучение внешнеполитического восприятия в длительной перспективе дает возможность определить значение и устойчивость компонентов образа. В масштабе столетия отчетливо видна диалектика преходящих, даже случайных, сюжетов и фундаментальных идей, поддерживающих целостность и преемственность французского образа Нового Света. В частности, к числу первых из упомянутых элементов можно отнести темы рабства и мормонов, которые по длительности присутствия во внешнеполитических представлениях и по влиянию на содержание и эволюцию образа Америки можно классифицировать как явления моды[85].

Следующий уровень французского восприятия составляют мифы – политические, экономические, социокультурные. Их особенностью является комплексность и рациональность построения. К числу таковых следует отнести представления о земледельце-Творце, Золотом веке, Земле Обетованной и т.п. Эти мифы, расцветая в тот или иной период, канули в Лету перед лицом реальной действительности.

Наконец, смысловое ядро французского образа Америки составляет триада идей экзотизма, модернизма и либерализма. Значительно видоизменившись, она прошла через все изучаемое столетие.

Прежде чем быть любимой самой по себе, Америка пленила Францию своей странностью, своим необычным шармом[86]. Большую роль в утверждении в первой половине XIX в. представлений о заокеанской экзотике сыграли литераторы, прежде всего, Ф. Шатобриан и Ф. Купер. Новый свет явился наилучшим местом для воплощения прихотливых фантазий, плоды воображения принимали здесь поэтические формы, питая утопические надежды. Представления об экзотизме включали такие сюжеты, как бескрайность прерий, вкус одиночества, девственность природы, благородство индейцев. Согласно исследователю вопроса, французы одно время верили, что все американцы носят перья на индейский манер, едят мясо руками и при любой возможности раскуривают трубку мира[87]. К перечисленным аспектам страноведческого характера прибавлялся экзотизм социального свойства – представления о национальных типах переселенцев, их нравах, образе жизни и пр. Удаленность США, относительная бедность свидетельств о них во Франции способствовали восприятию Америки, как поля чудес, где все возможно.

Информационный переворот, произошедший в 1860-е годы, развенчал многие заблуждения, однако не искоренил саму идею американского экзотизма. И во второй половине ХІХ в. образ Америки в сознании французов сохранял причудливые очертания. Но теперь под экзотикой подразумевалось не нечто сверхъестественное и непонятное, а любые формы жизни за океаном, отличающиеся от французских (дома, транспорт, еда, реклама, сленг и пр.). Оригинальность повседневной жизни американцев потеснила в восприятии французов традиционное любопытство к аборигенам и природе далекого континента[88]. На исходе XIX в. технический прогресс, властно вторгшийся в жизнь и быт, а затем и новый персонаж – ковбой Дикого Запада[89], составили основу американской экзотики в сознании французских современников.

Либеральная идея Америки прослеживается с самого начала изучаемого периода, когда за океан отправились политические эмигранты наполеоновской эпохи[90]. В течение века она питалась бегством в Новый Свет жертв очередных революций и переворотов во Франции. Образным воплощением стереотипа восприятия выступает статуя Свободы, а обстоятельства ее создания служат прекрасной иллюстрацией эволюции либеральных представлений французов. Сам замысел принадлежал Э. Лабуле и Ф. Бартольди. Первый, профессор и публицист, являлся идейным оппонентом А. де Токвиля в отношении дуализма “демократия-свобода”. Если Токвиль видел за океаном торжество эгалитарного мифа, то Лабуле — царство разумной свободы на основе гражданских добродетелей. В условиях плебисцитарной Второй империи воззрения последнего были более популярны у французской оппозиции. Бартольди выполнил ряд крупных заказов американцев и считал, что гигантский памятник Свободе в стиле эллинизма пришелся бы по вкусу заокеанским жителям. Во Франции была объявлена подписка на статую. Следует упомянуть, что она оказалась не первой акцией в пользу американской свободы. Недавно в стране уже проходила подписка на медали вдове Джона Брауна – пророка свободы негров и вдове Авраама Линкольна – жертвы эмансипации рабов. В условиях либерализации режима Наполеона III во второй половине 1860-х годов нашлось мало желающих воздать должное абстрактной идее Свободы далекой Америки[91]. Для французского обывателя конца века либеральную идею США символизировала уже не рациональная абстракция, а фигура ковбоя, индивидуализм которого граничил с анархией[92].

Эмоционально-оценочный компонент внешнеполитических представлений по определению более динамичный по сравнению с тематическим. Он связан с такими социально-психическими реакциями, как чувства, ощущения, впечатления и пр. Общая эволюция настроений французов в столетней перспективе прошла путь от американофилии до неясно выраженного антиамериканизма.

Однако, несмотря на существенные колебания чувств к заокеанской стране, можно сказать, что в целом они не выходили за рамки доброжелательных. Например, общее впечатление французских туристов от знакомства с США было благоприятное. Они поражались активности жителей, их вере в будущее, их мобильности, изобретательности, организованности, значительному экономическому развитию Штатов[93]. В свою очередь, приезжавшие в Европу американцы пользовались привилегированным положением во Франции по сравнению с другими иностранцами[94]. Французский лексикон уже в середине XIX в. включал такие понятия, как “американизм” (“высокая оценка американского правительства, законов, обычаев и, особенно, граждан США”), “американист” (“приверженец американцев, тот, кто любит их нравы и обычаи”) и даже “америкомания” (“восторг перед всем, что имеет отношение к Америке”)[95]. Восприятие заокеанской республики французами было, конечно, неоднозначным – восхищение перед этой далекой и близкой, чужой и своей Америкой, но и отвращение к ее грубости, жестокости, ее впечатляющему, но таящему опасность возмужанию.