Англо-американские отношения и союзная блокада в 1914–1915 годах*

Н.А. Ерофеев

Установление сплошной и герметической блокады держав Центрального блока стоило весьма значительных усилий правительствам Антанты, и в первую очередь Англии, которая была главной и организующей силой этой блокады. Создание и оформление блокады явилось весьма важной главой в дипломатической истории первой мировой войны: осуществление этой задачи вовлекло дипломатию стран Антанты в серьезные конфликты с нейтральными странами и оказало существенное влияние на экономику и политику этих стран. Виднейшее место среди нейтральных стран занимали Соединенные Штаты Америки. На определенном этапе блокада оказала решительное влияние на отношения между Англией и США.

Этот аспект блокады до сих пор еще недостаточно освещен. В работах, посвященных специально блокаде, вообще уделяется незначительное внимание дипломатической борьбе вокруг ее осуществления[1]. В работах, посвященных внешней политике США в этот период, влияние союзной блокады на экономику и политику США также оценивается недостаточно[2]. В настоящей статье делается попытка восполнить этот пробел и осветить значение блокады, роль Англии в ее осуществлении, влияние блокады на экономику США и на англо-американские отношения в первые месяцы войны.

I

После того как русские и французские армии отразили первый бешеный натиск германских полчищ, война приняла позиционный характер. В этой «борьбе на истощение» решающую роль начали играть новые факторы, а именно — соотношение экономики обеих воюющих коалиций.

Людские и материальные ресурсы коалиции держав тройственного согласия — Англии, России и Франции — значительно превосходили ресурсы Центрального блока. Средством еще более увеличить этот перевес была экономическая война. Она должна была явиться серьезным дополнением к военным действиям против германских армий.

Основным оружием экономической войны была блокада центральных держав: при помощи блокады предстояло изолировать Германию и ее союзников от внешнего мира и, лишив их доступа к экономическим ресурсам заграницы, ограничив их собственной продукцией и накопленными запасами, в конечном счете ослабить их военный и экономический потенциал.

Германия должна была оказаться особенно уязвимым объектом экономической блокады: связи германского хозяйства с внешним миром были перед войной очень тесными, и ее зависимость от внешних рынков была весьма значительной[3]. Разрыв этих связей угрожал всему строю экономической жизни Германии.

Интенсивное сельское хозяйство Германии нуждалось в подвозе извне значительного количества удобрений и фуража для скота[4]. Правда, в отношении продовольствия Германия была более или менее независима, но и здесь прекращение привоза таких товаров, как рис, кофе, чай, какао и др., налагало известные тяготы на население. Однако важнее всего была зависимость Германии от ввоза сырья и промышленных материалов. Именно в этой области блокада должна была оказать наибольший эффект, поскольку прекращение подвоза этих предметов неминуемо ударяло по германскому военному потенциалу. Энергичное и своевременное осуществление блокады центральных держав, и в первую очередь Германии, означало сокращение сроков окончания войны, уменьшение ее жертв, экономию сил и средств. Однако приведение в действие этого оружия натолкнулось на целый ряд трудностей и препятствий, помешавших его эффективному применению.

Трудность осуществления блокады заключалась не в отсутствии достаточных сил для ее проведения. Напротив, союзники имели для этого все необходимые возможности. Безусловное морское преобладание давало возможность с самого начала отрезать Германию от внешних рынков. Уинстон Черчилль, занимавший в это время пост министра военно-морского флота, имел все основания еще в начале февраля 1915 г. заявить в беседе с корреспондентом французской газеты: «Впервые в истории Великобритания может сказать: море свободно. В наших войнах с Францией нам никогда не удавалось добиться этого…»[5].

Морского господства было, однако, недостаточно. Осуществление блокады оказалось сложным и трудным делом. Прежде всего, в среде имущих классов стран Антанты не было полного единомыслия в оценке значения блокады. Некоторые группы буржуазии этих стран, игнорируя национальные интересы своей страны и действуя ей во вред, стремились продолжать выгодную торговлю с неприятелем, хотя эта торговля, несомненно, означала затяжку войны, увеличение жертв и тягот войны для народа. История войн изобилует примерами такого своекорыстия имущих классов.

Англия была главной силой блокады. В ее руках находились все средства к тому, чтобы сделать блокаду достаточно эффективной и решительной. Между тем именно английские капиталисты, игнорируя все соображения «патриотизма», на протяжении всей войны не только охотно вступали в сделки с врагом, если это сулило им прибыли[6], но даже протестовали перед своим правительством против всяких ограничений этой торговли. Американский посол в Лондоне Пэдж сообщал в конце 1914 г., что английские купцы и судовладельцы заявили своему правительству больше протестов против блокады, чем все нейтральные страны вместе взятые[7].

Английское правительство недостаточно энергично, особенно в первые месяцы войны, давало отпор этим притязаниям и очень долго не запрещало даже торговли с неприятелем[8]. Свою непоследовательность в этом вопросе английские официальные круги пытались объяснить «принципиальными» соображениями. В частности, ссылались на то соображение, что сохранение за Лондоном роли банковского центра требует поддержки английской валюты и активного баланса внешней торговли, и отсюда делали вывод о необходимости максимально форсировать английский вывоз, хотя бы даже и в Германию, лишь бы покрыть растущий ввоз военных материалов, или по крайней мере по возможности сократить пассив[9]. С этой целью английское правительство не только отказывалось ограничить вывоз в Германию некоторых продуктов, в частности чая, кофе и какао, но, напротив, форсировало его[10]. Лица, заинтересованные в этой торговле, утверждали даже, что вывоз чая, кофе, какао и других предметов в Германию надо всемерно увеличить, ибо это якобы нанесет ущерб Германии, заставив ее израсходовать дефицитную валюту на эти предметы «роскоши», и таким путем подорвет ее кредит[11]. Все эти надежды, конечно, не оправдались: Германия не обанкротилась, но запаслась некоторыми особенно дефицитными товарами, и это только помогло ей дольше выдержать блокаду.

Французы, которые в блокаде вели более последовательную линию[12], прямо упрекали англичан в поощрении нелегальной торговли. В марте 1917 г. во французском парламенте Тардье резко обвинял Англию в снабжении Германии дефицитными материалами через Голландию[13], хотя и французская буржуазия в этом отношении не отставала от английской.

В целом поведение английской буржуазии в отношении торговли с Германией нанесло существенный ущерб блокаде. Английский автор с горечью замечает по этому поводу: «Только благодаря нашему добавочному снабжению, которое она получала от нас, Германия могла пополнять свои ресурсы и разрушать наши надежды на скорое заключение мира… Наша несчастная и позорная торговля затянула войну»[14]. Это относится и к французским капиталистам.

Блокада явилась предметом внутренней борьбы в рядах английских правящих классов. Некоторые, нередко весьма влиятельные силы выступали за смягчение того или иного мероприятия блокады, если оно ущемляло их интересы. Эти влиятельные силы находили отражение и в колеблющейся политике правительства.

Следует еще отметить, что в первый период войны значение блокады вообще недооценивалось. В обществе и правящих кругах было широко распространено убеждение в невозможности длительной войны. Считалось аксиомой, что экономическая и финансовая структура современных государств не в состоянии выдержать длительного военного напряжения[15]. Господствовало общее убеждение, что война закончится «к рождеству»[16]. Такая беспечность, естественно, отражалась на организации блокады, которая проводилась медленно, без единого плана и согласования отдельных ее мероприятий. В первые полтора года войны вопросами экономической войны и блокады в Англии занимались несколько различных ведомств: министерство иностранных дел, министерство торговли, адмиралтейство и казначейство. Единого органа, а следовательно и единой линии, не было; каждое ведомство проводило свою линию. Орган, созданный для координации экономической войны, – Совещательный комитет по делам военной торговли, как указывает само название, имел всего лишь совещательные функции[17]. Между министерством иностранных дел и адмиралтейством происходили частые трения. «Флот действовал, – жалуется в своих мемуарах бывший британский министр иностранных дел Грей, – а министерству иностранных дел оставалось подыскивать аргументы в оправдание этих действий; это была тягостная задача»[18].

Этот разнобой ощутимо сказывался на ходе блокады. 15 февраля 1916 г., т.е. по истечении 18 с лишним месяцев войны, Грей жаловался Асквиту на «путаницу, отсутствие руководства и единой линии» в вопросах блокады, подчеркивая, что далее подобное положение нетерпимо[19]. Только после этого, в феврале 1916 г., был создан на правах самостоятельного ведомства специальный «департамент контрабанды», находившийся все же под общим руководством министерства иностранных дел: признание того, что блокада являлась в большей мере задачей дипломатии, чей задачей военной. Позднее департамент был превращен в самостоятельное министерство, оставшееся, однако, в тесной связи с министерством иностранных дел[20].

Недооценка значения блокады на первом этапе войны, своекорыстная политика английской и французской буржуазии – все это весьма отрицательно сказалось на ходе блокады.

Еще более серьезным препятствием на пути блокады оказались нейтральные страны. Прекращение торговли с Германией нарушало их экономические интересы и вызывало с их стороны сопротивление. Особенное значение имело то обстоятельство, что ряд нейтральных государств находился по соседству с Германией, и контроль над их торговлей был для союзников почти невозможен.

Географическое положение Германии делало крайне трудной задачу ее полной экономической изоляции от внешнего мира[21]. Расчет на это обстоятельство вместе с верой в молниеносную войну был одной из причин неподготовленности Германии к экономической войне. Не случайно Гельферих в одном из своих выступлений еще в 1900 г. доказывал, что «в силу формы германских границ длительную приостановку ввоза в Германию, скажем, зерновых продуктов, надо считать почти невозможной. У нас так много соседей – океан, а затем Голландия, Бельгия, Франция, Швейцария, Австрия и Россия, что кажется совершенно немыслимым, чтобы одновременно закрылись все пути подвоза по воде и суше»[22].

Этот расчет в значительной мере оправдался – на границах Германии и Австро-Венгрии оставались нейтральные государства, сыгравшие роль отдушин для германской внешней торговли[23]. Некоторые из этих нейтральных государств находились в особо выгодных условиях, как, например, Голландия, порты которой лежат ближе к индустриальным районам Западной Германии, чем, например, Гамбург. Буржуазия этих нейтральных стран, не сдерживаемая никакими «патриотическими» соображениями, поспешила использовать благоприятную ситуацию и рьяно принялась за снабжение Германии, извлекая из этой деятельности громадные барыши[24]. Германская торговля с внешним миром продолжалась долго и после того, как прямой ввоз в Германию и вывоз из нее уже полностью прекратились. Более того, эта косвенная торговля Германии приняла громадные размеры, в значительной мере возмещая потерю прямой торговли[25].

Задача блокады состояла в том, чтобы прекратить не только прямую торговлю Германии — это было довольно простым делом при господстве союзников на море, — но и косвенную. Это было гораздо труднее: чтобы сделать блокаду эффективной, следовало направить ее и против торговли нейтральных стран.

Однако международное право, как оно сложилось в 1914 г., воспрещало воюющим сторонам вмешиваться в торговлю нейтральных государств с кем бы то ни было и обеспечивало самые широкие гарантии этой торговле. Парижская декларация 1856 г. и «Лондонская декларация о правилах морской войны», принятая на Лондонской морской конференции в феврале 1909 г., в максимальной степени ограничивали право воюющих вмешиваться в нейтральную торговлю, нарушать и ограничивать ее. Задача — согласовать проведение блокады с соблюдением хотя бы видимости международного права казалась, на первый взгляд, почти неразрешимой; союзникам пришлось немало потрудиться над ней[26].

Союзники не решились сразу принять строгие меры против торговли нейтральных стран, хотя было очевидно, что значительная часть этой торговли в сущности представляет собой замаскированную германскую торговлю. Мотивы союзной дипломатии излагает в своих мемуарах британский министр иностранных дел Эдуард Грей. «В интересах союзников, — писал он, — и особенно в интересах Британии было желательно не потерять добрых отношений с нейтралами; однако задача смягчения и примирения их была трудной и неблагодарной»[27].

Союзники опасались слишком суровыми мероприятиями вооружить нейтралов против себя, дать новую пищу германской пропаганде и этим создать почву для усиления германского влияния.

Буржуазия нейтральных стран, получавшая огромные прибыли от посреднической торговли с Германией[28], упорно сопротивлялась всяким попыткам союзников ограничить эту торговлю. Для того чтобы сломить это упорство, союзникам пришлось пустить в ход различные виды нажима и принуждения. Они использовали экономическую и финансовую зависимость некоторых из этих стран, в частности их зависимость от привоза извне, и, пользуясь этим, понемногу, шаг за шагом, принялись закрывать эти источники германской торговли. Проведение этих мероприятий наталкивалось на многие трудности и растянулось надолго[29], однако в совокупности привело к значительному сокращению косвенной германской торговли.

Сложность и трудность проблемы экономической войны против центральных держав возрастали еще в связи с тем, что группа нейтральных стран не ограничивалась небольшими и слабыми соседями Германии. Среди нейтралов, заинтересованных в продолжении торговли с Германией, были такие страны, как Испания, а до мая 1915 г. Италия — в Европе, а за пределами Европы – страны Латинской Америки и особенно США. С этими государствами, не желавшими мириться с ограничением торговли, союзникам приходилось серьезно считаться. Дело осложнялось еще и тем, что задачи экономической войны не исчерпывались одной блокадой. Экономическая война имела целью подрезать экономическую мощь германского империализма, в частности международные связи германского крупного капитала. Пока шла война, эти связи давали немцам возможность продолжать операции за пределами Европы, финансировать германскую обходную и косвенную торговлю, создавать очаги экономического и военного шпионажа. После окончания войны, и особенно в случае поражения Германии, зарубежные связи должны были оказаться особенно важными, в частности, они должны были помочь быстрому восстановлению германского империализма. Здравый политический смысл диктовал необходимость самых решительных мер в целях обрыва и ликвидации этих связей.

Эта задача была весьма нелегкой, если учесть, насколько тесны и многосторонни были эти связи. Там, где военная сила была неприменима или ее применение не достигало цели, приходилось пускать в дело все другие способы борьбы – экономический нажим, дипломатическое давление. «Окружение центральных держав, — пишет французский автор, – операция чисто военно-морская в своем начале, — стала операцией дипломатической, экономической и финансовой»[30].

Союзная дипломатия действовала в отношении нейтралов значительно более мягкими приемами, чем германские империалисты, которые не останавливались перед самым грубым давлением на нейтральные страны, то и дело пуская в ход угрозу силы и военной интервенции. Дипломатия Антанты в некоторых случаях также применяла нажим, угрозы и даже прямое вмешательство — пример такого вмешательства мы наблюдали в Греции в 1915—1916 гг. Однако в целом союзная дипломатия действовала в отношении нейтралов более тонкими методами, чем германская.

Эта черта союзной дипломатии, особенно заметная на проведении блокады, объясняется отнюдь не особым пристрастием Антанты к нормам международного права. Секрет этой политики раскрывается более просто: буржуазия Антанты, и в частности Англии, несмотря на блокаду, стремилась торговать с Германией, извлекая выгоду из спекулятивных цен на дефицитные товары и сырье. Нейтралы были вернейшим каналом этой преступной торговли, представлявшей собой не что иное, как снабжение неприятеля и затягивание войны[31]. Этим в сущности главным образом объясняется тот несомненный факт, что на протяжении первых двух лет войны, а в ряде случаев и позднее, союзники, в первую очередь Англия, очень медленно и неохотно шли на ограничение посреднической торговли нейтральных соседей Германии и с большим запозданием принимали меры против этой торговли. Несомненно, значительную роль здесь играло и опасение ссор с нейтралами, боязнь слишком решительными мерами толкнуть их на сторону Германии, хотя было совершенно очевидно, что в интересах самой Германии было сохранить нейтралитет этих стран.

Таким образом, проведение блокады оказалось делом длительным и трудным. Блокада проводилась в жизнь медленно и постепенно, растянулась надолго. В период первой военной зимы 1914/15 г. были сделаны лишь самые первые шаги блокады. Достаточно сказать, что сами англичане считали, что в этот период никакой блокады не было, и датировали начало последней с весны 1915 г.[32] Однако и на протяжении всего первого года войны и даже значительной части второго года блокада оставалась крайне несовершенной и поэтому могла иметь лишь самое незначительное влияние на ход войны. В декабре 1915 г. в палате лордов английское правительство подвергалось резким нападкам за проявление «необъяснимой нежности по отношению к Германии»[33]. 18 января 1916 г. английская газета прямо назвала все, что было сделано в области блокады, ничем иным, как «насмешкой над блокадой»[34].

Пользуясь широкими лазейками в кольце блокады, сжимавшемся слишком медленно, неподготовленный к экономической войне германский империализм получил возможность на ходу перестроиться, запастись самым необходимым, пока на помощь пришли организация, экономия и научная мысль[35]. Союзникам понадобилось еще несколько лет на то, чтобы окончательно завершить систему блокады и дать последней сказаться в полной мере. Возможности, упущенные в самом начале войны, не удалось наверстать до конца; война затянулась, а с нею возросли все бедствия и жертвы.

II

Среди нейтральных стран, оказавшихся одним из самых значительных препятствий на пути блокады, основную роль играли Соединенные Штаты Америки[36]. Это объясняется особым положением, которое занимали США в мировой экономике и политике. Экономическая мощь этой страны придавала ей особый политический вес, особенно после перехода войны в позиционную фазу. С Америкой нельзя было не считаться.

Из всех нейтралов, как замечает Грей, США были единственной страной, которая могла успешно оспаривать мероприятия союзников в области блокады. «США могли поступать, как они считали правильным или желательным, не боясь последствий. Они были фактором, столь мощным потенциально, что их позиция могла оказаться решающей для исхода войны в пользу той или другой группы союзников», – писал Грей[37].

Исходя из этих соображений, англичане строили свой курс на проведение блокады.

«Была одна возможная ошибка в дипломатии, — продолжает Грей, — эта ошибка, будь она сделана, оказалась бы гибельной для дела союзников. Ее тщательно избегали. Кардинальной ошибкой была бы ссора с США, не обязательно разрыв, но такое положение, которое вызвало бы американское вмешательство в блокаду, либо привело бы к запрещению вывоза оружия из США»[38]. Свои опасения Грей формулировал так: «Недоброжелательное отношение США означало верное поражение союзников. После того как Париж был спасен в битве на Марне, союзникам удавалось не более, чем сдерживать натиск Германии; порой им не удавалось и это. Германия и Австрия не нуждались в ввозе оружия. Союзники же вскоре оказались в зависимости от снабжения из США[39]. Если бы мы поссорились с Америкой, мы лишились бы этого снабжения. Целью дипломатии поэтому было – обеспечить максимум блокады, какую можно проводить, не доводя до разрыва с Америкой»[40].

Американский экспорт (в млн ф. ст.)

	Июль 1913—июнь 1914 г.	Июль 1914—июнь 1915 г.	Июль 1915—июнь 1916 г.	Июль 1916—июнь 1917 г.	Июль 1917—июнь 1918 г.
В Голландию	22,4	28,6	19,4	6,4	1,24
в Швецию	2,8	15,6	10,4	4,8	0,84
в Норвегию	1,8	7,8	10,6	1,0	5,04

Цит. по: Arnold-Forster W. The new freedom of seas. L., 1942. P. 64.

Исходя из этих соображений, Грей считал необходимым максимальную уступчивость в отношении США. Он шел в этом отношении так далеко, что готов был даже отказаться в крайнем случае от всей блокады, лишь бы избежать ссоры с Америкой. «Было лучше, — писал он, — продолжать войну хотя бы и без блокады, если на то пошло, чем пойти на ссору с Америкой по вопросу о контрабанде и этим лишить союзников ресурсов, необходимых для продолжения войны вообще с шансами на успех»[41].

Правда, далеко не все в Англии разделяли взгляды Грея на роль США и на опасности, сопряженные с чрезмерным усилением блокады. В некоторых английских кругах резко порицали Грея за излишнюю осторожность в этом вопросе и требовали самого решительного применения экономических средств давления на противника – полного прекращения не только прямой, но и всякой обходной германской торговли, шедшей через нейтралов северной Европы. «Одно время, — пишет американский автор, — часть английской публики готова была почти побить министра иностранных дел камнями на лондонской улице»; публика была убеждена, что из-за «раболепства» (subservience) Грея перед американскими торговцами Англия проигрывает войну[42]. Кое-кто обвинял Грея даже в измене и намекал, что министерство иностранных дел состоит на жалованьи у кайзера[43]. В октябре 1915 г. Грей публично защищался в палате общин от обвинений в том, что он мешает блокаде[44].

Соображения осторожности в последнем счете взяли верх: английская дипломатия вынуждена была искать компромисса. Результаты этих поисков не всегда были удачными. Жертвуя блокадой, англичанам не всегда удавалось и сохранить добрые отношения с Америкой. История первых 7—8 месяцев блокады – в течение зимы 1914/15 г. — показывает, как даже первые и слабые мероприятия блокады привели Англию к серьезным спорам с Америкой, ухудшили отношения между ними и в свою очередь заставили англичан еще более умерить блокаду, искать иные, косвенные пути ее проведения путем частных соглашений с американскими капиталистами.

III

Первые же мероприятия в области блокады должны были задеть экономические интересы американских капиталистов.

5 августа 1914 г., на следующий день после объявления войны между Англией и Германией, в Лондоне был опубликован первый декрет о запрещении торговли с неприятелем[45]. В последующие месяцы ограничения этой торговли постепенно уточнялись и увеличивались[46]. Этим мероприятием открылись операции экономической войны между Англией и центральными державами, на протяжении четырех лет сопровождавшие военные действия на суше и на море.

Запрещение торговли с неприятелем касалось английских фирм, но косвенно это мероприятие коснулось и нейтралов, в частности США, так как означало пресечение тех торговых связей с рынком центральных держав, которые шли через Лондон. Другие мероприятия воюющих стран оказались уже прямо направленными против нейтральной торговли. Английское правительство (а следом за ним и его союзники) поспешило воспользоваться своим правом воюющего государства и 5 августа 1914 г. объявило о запрещении торговли рядом товаров, имеющих военное значение (так называемый список контрабанды)[47]. Королевскими прокламациями 21 сентября, 29 октября, 21 декабря 1914 г.[48] и рядом последующих постановлений эти списки контрабанды постепенно удлинялись, включая все новые названия, пока к концу войны не охватили буквально все предметы, имеющие какое-либо значение для экономики противника, в том числе фабрикаты, сырье и основные предметы продовольствия. Англичане не решились сразу выставить длинный описок или объявить «контрабандой» все германские товары: с таким мероприятием не примирились бы нейтралы и в первую очередь США. «Было целесообразно, – писал в своих мемуарах Грей, — не делать список (контрабанды) сразу слишком длинным, а поместить в него лишь те предметы, которые действительно жизненно важны для Германии». Первой задачей, – писал Грей, – было составить список, но «второй еще более важной задачей было – добиться, чтобы США согласились с этим списком»[49]. А последнее оказалось задачей весьма нелегкой.

Традиционная «тесная блокада», зафиксированная еще в Парижской декларации 1856 г., исходила из представления о том, что можно отрезать противника от внешнего мира, если только с этой целью запереть порт или часть побережья противника, закрыв его судам всякий вход и выход[50]; таков смысл четвертой статьи Парижской декларации[51]. Подобная блокада Германии в 1914 г. была невозможной: за полвека, истекшие после Парижского конгресса, условия радикально изменились.

В середине XIX в. экономическая жизнь концентрировалась в немногих центрах и портах страны. В то время эффективно блокировать один важный порт было достаточно, чтобы установить фактическую блокаду всей страны. Иное дело в наше время: колоссальное разветвление экономической жизни наряду с полным переворотом в средствах транспорта делает блокаду более важным орудием войны, но и значительно ее усложняет. Блокада одного порта или даже нескольких не может иметь решающего значения: благодаря возможностям транспорта внешняя торговля без особого труда переориентируется на другой порт, и экономическая жизнь страны, подвергшейся блокаде, пострадает мало[52]. Традиционная блокада центральных держав в 1914 г. была тем более трудной, что для эффективного ее осуществления требовалось запереть не только порты самой Германии, но и сопредельных с ней нейтральных государств, ставших фактически уже к началу ХХ в. дверьми германской внешней торговли.

Исходя из этих соображений, вместо традиционной, «тесной» блокады англичане разработали тактику «дальней» блокады, при которой блокирующий флот крейсировал не у берегов Германии, а вдали от них, на морских торговых путях, перехватывая и проверяя грузопоток[53]. С этой целью англичане расставили морские патрули, которые останавливали все суда с грузами, шедшие в Германию (а потом и в нейтральные государства, сопредельные с Германией), обыскивали их, проверяя содержимое трюма. Ссылаясь на то, что современные крупные суда невозможно осмотреть в море, да к тому же германские подводные лодки и мины делают эту операцию опасной, англичане отводили все задержанные суда в специальные английские порты контроля[54].

Однако беспредельные просторы Атлантики хотя и суживались у берегов Европы, оставляли достаточно места для рискованных рейсов, вне обычных торговых дорог; даже всего соединенного флота Англии было бы совершенно недостаточно, чтобы предотвратить эти рейсы. Естественно, что англичанам было крайне желательно прекратить подобные экспедиции торговых судов в обход блокады. Для этого надо было заставить всех судовладельцев соблюдать установленные рейсы следования и «торные» торговые пути.

Немцы сами помогли англичанам найти средство, чтобы загнать нейтральное судоходство на эти «торные» пути: разбрасывание немцами мин дало англичанам повод объявить воды Северного моря «опасными до последней степени»[55]. Исходя из «забот» о нейтральном судоходстве, британское адмиралтейство в середине августа 1914 г. известило нейтралов, что оно «будет указывать определенные пути и проходы», безопасные для судоходства[56]. Повод для воздействия на нейтралов был найден. 28 сентября английское правительство заявило официальный протест против германской практики разбрасывания мин и создания минных полей в водах Северного моря[57] и в ответ на эти меры 2 октября 1914 г. установило «опасную зону» в определенных местах Северного моря[58], а 3 ноября 1914 г. объявило военной зоной все Северное море и направило официальное извещение об этом в Вашингтон. Отныне, гласила английская нота, «судам всех стран, желающим совершать рейсы в Норвегию, в Балтийское море, в Данию и Голландию, рекомендуется итти… английским каналом и Дуврским проливом»[59]. Только особо крупным судам с большой осадкой разрешалось в виде исключения идти вокруг Шотландии северным курсом[60]. Это мероприятие, легализуя практику контроля над торговыми путями, облегчало английским судам этот контроль. Практика захода в английский контрольный порт, которая вначале мотивировалась заботой о нейтралах, позднее была сделана обязательной[61].

Все эти мероприятия блокады затрагивали экономические интересы американских капиталистов. Действие их сказывалось как прямо — в ограничении торговли, так и косвенно, из-за возникновения атмосферы общей неуверенности: американские капиталисты опасались высылать суда в море, рискуя, что они будут захвачены английским патрулем, и если даже груз вполне законен, все-таки подвергнутся задержке. Это обстоятельство чрезвычайно тормозило всякого рода сделки. Выходило, что английский флот закрывал американским купцам доступ к рынку центральных держав – Германии и Австро-Венгрии. Между тем сюда перед войной шло около 15% всего американского вывоза[62], а в связи с войной и отпадением других конкурентов (особенно России) для американских продуктов и товаров здесь открывался рынок грандиозных масштабов, суливший громадные прибыли. Блокада мешала этому. Неудивительно, что она вызвала озлобление американских капиталистов.

Во всех прежних войнах положение нейтральных стран было завидным и выгодным: повышенный спрос заставлял воюющих платить втридорога. Американские капиталисты, которые надеялись нажиться на войне, были крайне разочарованы тем, как складывались обстоятельства на этот раз. Блокада в ее новой форме оказалась неожиданностью, разрывом с традицией. Мероприятия союзников явились в глазах нейтральных стран вопиющим нарушением всех законов и норм международного права. Англичане и сами не отрицали, что блокада, объявленная на этот раз, противоречит всем традициям; лондонская газета «Таймс» признавалась, что если рассматривать блокаду «академически», то она «несомненно заходит очень далеко». В оправдание англичане ссылались на новые условия современной войны[63].

Говоря о влиянии блокады на экономику США, особенно важно подчеркнуть, что в то время как доступ американским капиталистам к германскому рынку по мере усиления блокады становился все труднее и труднее, другая воюющая сторона, т.е. союзники, также не очень спешили с передачей заказов в США. В конечном счете нейтралитет, конечно, обогатил американскую буржуазию. Однако процесс этого обогащения пошел сложным путем, начался далеко не сразу после начала войны и породил, особенно вначале, много разочарований. Рынок союзных стран, главным образом Англии и Франции, не мог сразу поглотить все американские товары и продукты. Политические и военные руководители Антанты долго не отдавали себе отчета в действительном характере войны, не верили в возможность затяжной борьбы, поэтому не спешили давать заказы в США[64]. В первые месяцы войны заказы поступали в США в совершенно ничтожных размерах. Это вместе с блокадой объясняет тот факт, что «благотворные» последствия войны не сказались на американской экономике в первые же месяцы военных действий[65].

Правда, союзные заказы уже вскоре после начала войны для некоторых кругов американских капиталистов стали возмещать убытки от блокады. Однако эти заказы в начале войны поступали очень медленно. Кроме того, они обогащали вначале только узкие группы получателей заказов. Общие данные американского вывоза за этот период показывают заметный рост, но общие данные не могут отражать действительной картины. Так, рост вывоза станков покрывал сокращение вывоза хлопка, но экспортер хлопка не мог утешиться тем, что машиностроительные заводы получают большие барыши. Его интересовал, разумеется, только хлопок. Прибыли от союзных заказов и закупок распределялись в среде американских капиталистов крайне неравномерно. «Обделенные» всегда оставались даже среди тех отраслей, которые получали наибольшее количество союзных заказов, т.е. среди военных фабрикантов[66]. Целые значительные группы американской буржуазии долгое время вообще не извлекали никакой прибыли от союзных заказов и поставок. Так, например, потребности союзников в мясе удовлетворялись другими поставщиками (Аргентиной и др.), а американские мясные фирмы могли рассчитывать только на рынок центральных держав, которые, кстати сказать, очень нуждались в мясных продуктах и готовы были платить за них большие деньги. Это же можно сказать и о некоторых других продуктах, особенно о хлопке: англичане покупали только часть американского вывозного хлопка, а немцы готовы были закупить все излишки этого товара. Эти группы американских капиталистов долго не могли проникнуть на рынки Англии и Франции, долго оставались в стороне от военного «процветания» и поэтому особенно долго не могли примириться с союзной блокадой. В рядах этой буржуазии вербовались наиболее непримиримые противники блокады.

Нет ничего удивительного и в том, что в кругах американской буржуазии очень долго преобладали настроения пессимизма. В последних числах 1914 г. нью-йоркская газета обратилась к виднейшим финансистам и промышленникам с вопросом: как они оценивают перспективы на 1915 г. Ответы были получены самые неутешительные: все запрошенные утверждали, что продолжение войны «будет иметь разрушительные последствия для деловой жизни», влияние войны на вложения будет «неблагоприятным», и при данных условиях сомнительно, «удастся ли промышленникам продолжать даже нынешнюю деятельность»[67]. В том же духе предсказывал будущее видный американский деловой журнал и в первых числах 1915 г.[68] Действительно, начало нового года не внушало особенного оптимизма. Финансовый обозреватель «Таймс» в начале 1915 г. сообщал о новом падении акций американского Стального треста. Отмечая этот факт, обозреватель подчеркивает, что курс акций Стального треста всегда считался в США точным отражением общего экономического положения в стране[69]. Даже весной 1915 г. в кругах американской буржуазии преобладали настроения пессимизма. В годичном отчете нью-йоркской торговой палаты в мае 1915 г. отмечалось, что «надежды, в начале войны питавшиеся американскими производителями стали на возможность получения прибыли от войны благодаря увеличению экспорта, оказались необоснованными»[70].

Не следует упускать из виду и еще одно обстоятельство, которое заставляло американцев воспринимать помехи торговле особенно болезненно. Мы имеем в виду тяжелое экономическое положение США накануне и в начале войны. Дело в том, что еще накануне войны США переживали экономический кризис. Первые же мероприятия воюющих – закрытие банков, мораторий на платежи, общая дезорганизация мировой экономики и финансов – болезненно ударили по экономике США[71].

К этому следует прибавить, что в 1914 г. США были страной-должником[72]. Суммы для уплаты процентов по этим долгам получались от вывоза. Поскольку сроки уплаты обычно приходились на последние месяцы года, то в конце 1914 г. предстояла уплата 570 млн долл.[73] Вместе с наметившимся крупным дефицитом внешней торговли (он составил к концу года 450 млн долл.) эти платежи делали очень серьезным финансовое положение США и особенно важной задачу фиксирования вывоза[74]. Дефицит баланса платежей можно было в этот период покрыть только посредством вывоза из США таких товаров, как пшеница, хлопок, в меньшей степени — мясо, медь и др.[75] (Как раз осенние месяцы — это основной период экспорта пшеницы и хлопка, составлявших в те годы главную статью американского вывоза.) Но перспективы вывоза этих предметов были очень слабыми: английский и французский рынки не обещали поглотить все американские излишки хлопка и пшеницы[76].

Проблема не ограничивалась только этими товарами – под угрозой оказался весь американский вывоз. Союзные военные заказы, как мы видели, поступали в начале войны в ничтожных размерах и не могли в этот период оказать никакого влияния на экономическую конъюнктуру. В этих условиях германский рынок должен был казаться настоящим спасением. Вот почему угроза потерять этот рынок, наметившаяся в первые недели блокады, особенно сильно взволновала американских капиталистов. Блокада в эти месяцы угрожала всей экономической и финансовой структуре США. Проблема экспорта стала проблемой государственной важности.

23 октября 1914 г. Лансинг – заместитель Брайана по государственному департаменту – направил президенту Вильсону пространный меморандум, в котором характеризовал создавшееся положение. «Война в Европе, – писал Лансинг, – вспыхнула в такой момент, когда наша страна должна большие суммы: Европе, в особенности Англии, в виде краткосрочных обязательств, срок которых истекает до конца текущего года… Война сделала невозможным погашение этого долга при помощи вывоза хлопка; его можно покрыть лишь путем вывоза, вместо хлопка, других товаров, в которых нуждаются и которых добиваются различные народы Европы»[77].

Позднее положение стало постепенно изменяться, и нараставший поток союзных заказов в конечном счете нейтрализовал влияние блокады. Более того, закрыв американцам доступ на германский рынок, отведя в свою сторону русло американской торговли, союзники таким путем упрочили переплетение экономических интересов английской и американской буржуазии, что должно было оказать определенное влияние и на внешнюю политику США.

Зимой 1914/15 г. влияние блокады в этом направлении только намечалось. В этот период отрицательное влияние блокады на американскую экономику было значительно сильнее ее положительного влияния. Результатом такого положения явилось обострение отношений между США и союзниками.

IV

Недовольство американских капиталистов по поводу блокады направлялось почти исключительно против Англии: ни для кого не было секретом, что именно Англия была главной силой блокады и что ее союзники в этом вопросе только следовали за ней. Англия господствовала на море; патрулирование морей производилось английскими судами; проверка задержанных судов проводилась в английских портах. В ее руках находились не только эти средства, так сказать, «прямой» блокады, но в силу доминирующей роли Англии в международных финансах и международном обмене — и те рычаги, которые позволяли: косвенно воздействовать на нейтральную торговлю, тормозить нежелательные и подозрительные сделки, словом проводить в жизнь неофициальную, но весьма действенную «косвенную» блокаду.

Благодаря своему громадному торговому флоту[78] англичане фактически держали в своих руках монополию на средства перевозок. Если английские судовладельцы отказывались иметь дело с какой-либо экспортной фирмой, то последней было нелегко найти себе судно. Англичане могли широко применять это средство в случаях, когда они подозревали, что товар, направляясь из одного нейтрального порта в другой нейтральный порт, в действительности предназначался для Германии. Так было, например, в отношении перевозок между США и Голландией: зачастую эти перевозки, по форме вполне законные, по существу являлись замаскированным ввозом в Германию[79].

Английская мировая монополия в области кредита также помогала выявлять и пресекать сделки немцев, шедшие через нейтральные страны и под маркой нейтральной торговли. Перед 1914 г. кредитование всей мировой торговли шло почти исключительно через Лондон; по мнению американского автора, перед 1914 г. «половина всей торговли земного шара финансировалась при помощи английского кредита»[80]. Отказываясь кредитовать всякие подозрительные сделки, англичане также тормозили германскую торговлю.

Не менее важное значение имело и страхование морских перевозок. В этой области Лондон господствовал еще полнее: в 1914 г. англичане контролировали, прямо или косвенно, 3/4 страхового капитала во всем мире[81]. Влиятельнейшая «Таймс» рекомендовала использовать это обстоятельство для прекращения незаконной германской торговли[82].

Немалое значение имела и английская торговля каменным углем, необходимым для пароходов. Англия была главным поставщиком этого угля пароходным компаниям. Англичанам принадлежали многочисленные угольные базы во всех морях. Отказ в снабжении углем грозил вывести из строя целые пароходные линии. Это также позволяло осуществлять косвенный, но весьма действенный контроль над грузопотоком и направлением судов[83].

Даже такое средство, как международная почтовая и телеграфная связь, оказалось в руках Англии орудием блокады. Англичане обрезали германские телеграфные кабели в Атлантическом океане, и Лондон стал монопольным узлом мировой телеграфной связи. Английские патрули в море заставляли все почтовые суда заходить в английские порты. В Лондоне был создан центр проверки всей корреспонденции и почтовых отправлений, в частности всей деловой переписки. По военным соображениям, всякие шифры были воспрещены. Это позволяло англичанам установить контроль над деятельностью и связями целого ряда фирм нейтральных стран, подозревавшихся в связях с Германией. В Лондоне при министерстве торговли был создан специальный штаб «экономической разведки», набивший себе руку на разгадывании всех уловок и хитростей, к которым прибегали немцы для обхода блокады и продолжения торговли с внешним миром.

Такие приемы, как контроль над почтой, телеграфом и т.п., давали возможность англичанам выявлять международные связи германского капитала; монополия в области кредита, страхования и т.д. позволяла оказывать нажим на отдельные фирмы в нейтральных странах, проводить их фактический бойкот[84].

Все эти формы контроля над нейтральной торговлей, особенно приемы бойкота в сочетании с прямой блокадой, чрезвычайно болезненно воспринимались в Соединенных Штатах Америки. Недовольство американской буржуазии английской блокадой приобретало принципиальный характер в связи с тем, что блокада представлялась американцам лишь одним из приемов английской конкуренции. Исчезновение германских товаров на внеевропейском рынке не привело сразу к увеличению американского вывоза: место немцев спешили занять англичане. Они отнюдь не скрывали того факта, что намерены использовать для себя удачную ситуацию, возникавшую в связи с изгнанием германского конкурента. «Повсюду среди коммерсантов, — писал по этому поводу английский журнал, — мы видим полное понимание величайших возможностей усиления торговли, которые нам открываются в настоящее время. Вспоминают, что именно в период великих революционных войн сто лет назад Англия получила торговую гегемонию; указывают, что именно теперь открывается возможность завоевать еще большее преобладание на мировых рынках»[85]. Английское правительство, идя навстречу своим капиталистам, всеми мерами поощряло экспорт, ссылаясь на важность сохранения курса фунта. Министерство торговли систематически публиковало для сведения английских торговцев специальные проспекты о возможностях, которые открываются перед английской внешней торговлей в ряде отраслей после изгнания немецких конкурентов[86].

18 декабря 1914 г. государственный секретарь США Брайан требовал от Пэджа (посла США в Лондоне) проверить поступившие сведения о том, что англичане захватывают американскую медь как контрабанду, а затем сами продают ее в Европу, т.е. Германии[87]. Англичане категорически отвергали эти обвинения[88]. Однако американский консул в Лондоне Скиннер продолжал сообщать все новые факты такого же рода, в частности в отношении хлопка и шерсти[89]. В июне 1915 г. Скиннер сообщал данные, свидетельствовавшие о значительном общем росте английского вывоза, в частности в Европу: факт, трудно согласуемый с одновременным усилением блокады[90]. Американские подозрения нашли свое выражение даже в дипломатической переписке: в ноте, направленной в Лондон 26 декабря 1914 г., государственный департамент довольно неделикатно намекал, что английские мероприятия против нейтральной торговли «превосходят очевидную необходимость», т.е. интересы ведения войны[91].

Борьба между Англией и США вокруг блокады была продолжением англо-американского соперничества (особенно в странах Латинской Америки и на Дальнем Востоке), хотя и в несколько иной форме. Вот почему эта борьба приобрела острые формы и имела политические последствия.

V

Американские капиталисты, задетые блокадой, подняли кампанию против нарушения англичанами прав нейтральных стран и «священных» прав нейтральной торговли. Не ограничиваясь агитацией в печати, заинтересованные круги постарались прямо подействовать на правительство, на конгресс и на самого президента. Все министерства и особенно государственный департамент были завалены резолюциями протеста и негодующими телеграммами по поводу английского произвола и беззаконий на морях[92].

Одновременно влиятельные организации капиталистов, отдельные лица фирмы предпринимали косвенный нажим на конгресс и на президента, направляя специальные делегации, действуя через отдельных депутатов и т.д. Настроения недовольных нашли свое отражение в конгрессе: ряд конгрессменов и сенаторов стал рупором этих кругов, выступая в конгрессе с критикой правительства за его слабое сопротивление блокаде, с требованиями более решительного нажима на Англию в целях отмены блокады и торговых стеснений. В виде протеста против политики англичан недовольные не раз выдвигали в конгрессе проекты запрещения продажи оружия, проекты конвоирования американских судов и т.д.

В Германии внимательно следили за положением в США и за политикой Вильсона. Учитывая политический и экономический вес США, значение американских поставок для союзников и стремление союзной дипломатии к сохранению наилучших отношений с Америкой, немцы в начале войны даже не сомневались, что Вильсон не позволит противникам Германии сжать кольцо блокады, что дипломатия Антанты не решится на это, опасаясь ссоры с Америкой. Известный немецкий экономист профессор Выгодзинский напечатал по этому поводу в газете «Франкфуртер Цайтунг» весьма оптимистический прогноз. Отвечая П. Рорбаху, высказавшему в той же газете несколько тревожных мыслей по поводу положения в Германии с сырьем, Выгодзинский заявил, что для беспокойства нет никаких оснований. «Наши поставщики сырья, — писал профессор, – сами крайне заинтересованы в том, чтобы снабдить нас всем. Что будут делать Соединенные Штаты с предметами, которые они продавали вам — с хлопком, которого мы покупали на 400—500 млн марок в год, с медью, которой мы покупали на 200—300 млн марок? Соединенные Штаты, — торжествующе заканчивал Выгодзинский, — будут искать пути и лазейки для подвоза к нам товаров»[93]. Немцы не сомневались в том, что в руках американцев имеются все средства, необходимые для того, чтобы в случае надобности принудить Англию к любым уступкам[94].

Германские империалисты поставили перед собой задачу всемерно использовать нейтралитет США и их заинтересованность в сохранении торговых и финансовых связей с Германией. В США были отправлены с широкими полномочиями два видных агента германского правительства — Дернбург и Альберт. Деятельность обоих была направлена против английской блокады. Дернбург занялся организацией прогерманской пропаганды, Альберт — налаживанием экономических связей[95]. В его руках были сконцентрированы весьма значительные финансовые средства. Он использовал также свои широкие связи в финансовом мире. Альберту была поставлена задача превратить США в главный опорный пункт германской финансовой деятельности за пределами Германии. Альберт широко скупал материалы, товары и продукты, в которых нуждалась Германия, нисколько не сомневаясь, что под нажимом США Англия не помешает переправить их затем в Германию. Из-за слабости блокады эти надежды в первые месяцы войны оправдались. Кроме того, Альберт пытался затормозить развитие военной промышленности в США, скупая дефицитные материалы, необходимые для военного производства[96]. В целом немцам, несомненно, удалось превратить США в главный центр германской финансовой деятельности и этим в значительной мере ослабить результаты экономической войны против Германии.

Дернбург и его штаб германской пропаганды принял, конечно, участие в борьбе против блокады. Германские агенты принялись усиленно подстрекать недовольство американцев против Англии и по возможности активизировать американскую политику в вопросе о блокаде[97]. Это не представляло особого труда, поскольку, как мы видели, для недовольства в США имелись и объективные предпосылки; германские агенты только использовали эти предпосылки.

Пытаясь воздействовать на правительство и на конгресс, немцы соединили свои усилия с теми кругами, которые пострадали от английской блокады (или считали себя пострадавшими от нее), – комбинация, сулившая правительству Вильсона много неприятностей. Известный германский агент Риддер в газете «Вашингтон Пост» ратовал за охрану американских торговых прав при помощи военных конвоев. «Пора, — писал Риддер, — занять твердую позицию, и если понадобится, то направить наши суда в нейтральные порты в сопровождении крейсеров, что необходимо для того, чтобы закрепить наше право плавать по морям и торговать со всеми нейтральными странами, с которыми нам угодно торговать»[98].

Осуществление подобного проекта грозило поставить союзников перед тяжелым выбором: либо прекратить блокаду, либо пойти на прямой конфликт с США. И то и другое отвечало интересам германского империализма.

Германская агентура действовала под прикрытием лозунга защиты экономических интересов США. Это утверждение звучало особенно неуклюже в писаниях и агитации «Германо-американского бунда», ставшего средоточием диверсионной и шпионской деятельности немцев в США[99]. Немецкие газеты, а также «Германо-американский бунд» особенно широко практиковали все приемы воздействия на правительство — через печать, путем подачи жалоб и петиций в правительственные ведомства и в конгресс. Особенно активно немцы действовали через конгресс, используя некоторых членов последнего. В частности, одним из наиболее употребительных приемов германской агентуры было забрасывание того или иного конгрессмена или сенатора бесчисленными письмами от несуществующих организаций: этим приемом создавалась «видимость общественного мнения»[100]. Иностранное происхождение этой кампании настолько било в глаза, а ее методы носили такой необузданный характер, что она вызвала протесты со стороны самих американцев. Видная нью-йоркская газета в феврале 1915 г. выражала свое возмущение этим «иностранным вмешательством во внутренние дела США»[101].

Немецкие фирмы и американские купцы германского происхождения приняли весьма активное участие в этой кампании. Как правило, эти фирмы и лица выступали в роли германских агентов. Через них германское правительство вербовало своих осведомителей, шпионов и диверсантов. Кошельки германских купцов всегда были открыты для германского посольства, и германские фирмы весьма охотно предоставляли свое имя для маскировки самых рискованных агентурных предприятий. В лице американских немцев германский империализм располагал неограниченными резервами для своей подрывной деятельности.

Одним из приемов, к которым прибегали немцы для раздувания агитации против блокады, был прием экономического воздействия. К кругам американских экспортеров, потерявших германский рынок сбыта и этим недовольных, немцы постарались привлечь и тех, кто был заинтересован в германских товарах, особенно дефицитных. Наиболее успешно была использована германская монополия в производстве красителей[102]. Наложив запрет на вывоз красителей, немцы постарались использовать свою монополию в качестве средства срыва блокады: в обмен на красители они требовали от Америки доставки хлопка и шерсти, не взирая на блокаду[103]. Когда англичане помешали этой сделке, американские текстильные фабриканты и другие импортеры германских красителей присоединились к недовольным и в свою очередь начали забрасывать правительство требованиями нажать на Англию и прорвать блокаду[104].

Подводя итоги деятельности германских агентов в целях прорыва блокады, германский посол Бернсторф в своих мемуарах пишет, что перевозки, которые удалось организовать из Америки, не оказали решающего влияния на снабжение Германии сырьем. «Однако, — замечает далее Бернсторф, – эти перевозки, взятые вместе с провозом через другие нейтральные страны, очень значительно облегчили ситуацию». Особенно это относится к хлопку: «без этого подвоза наши запасы его истощились бы гораздо раньше»[105].

Агитация противников блокады не могла остаться без влияния на политику правительства США: группы недовольных были слишком значительны и влиятельны. В частности, Вильсон не мог остаться глухим к голосам южных штатов, где в экономике господствовал хлопок и где были особенно недовольны английскими ограничениями торговли хлопком[106].

В последующие недели и месяцы войны американские капиталисты, заинтересованные в продолжении торговли с Германией (а зачастую, как мы видели, германские коммерческие агенты под ширмой американских фирм), заставили Вильсона действовать: из Вашингтона следовали грозные ноты, протесты и декларации, в которых Вильсон не щадил резких слов, не останавливаясь перед опасностью серьезных конфликтов с Англией. «И Вильсон и государственный департамент были убеждены, что избежать недоразумений в будущем можно будет лишь в том случае, если с самого начала дать понять англичанам, что мы считаем английскую политику нарушением наших нейтральных прав и материальных интересов», – так характеризует линию президента биограф Хауза[107].

В соответствии с этой установкой правительство США вскоре после начала войны декларировало свою позицию в вопросах торговли, толкуя весьма широко торговые права своих граждан. В циркуляре, носившем заглавие «О нейтралитете, контрабанде и захвате судов и грузов», Вильсон категорически отказывался признать какие-либо ограничения внешней торговли США. «Наличие войны между двумя иностранными державами, — так гласил циркуляр, – не прекращает торговли между нашей страной и воюющими. Право продолжать эту торговлю подтверждено общепризнанными принципами международного права»[108]. Это была программа-максимум. Отстаивание ее в последующие месяцы вовлекло Вильсона в острый дипломатический конфликт с Англией, которая, как уже указывалось, была решающей силой союзной блокады. В союзных странах эту линию США восприняли как враждебное отношение к себе. Нейтралитет США стал подвергаться резким нападкам. Англичане заявляли, что их борьба с германским милитаризмом была общим делом всех цивилизованных народов, в частности и американцев. Сдержанное молчание Вильсона в вопросе о вторжении германских войск в Бельгию и в вопросе о нарушениях немцами законов ведения войны англичане изображали как поощрение этих вопиющих нарушений международного права и чести[109]. Влиятельный английский журнал «Спектейтор» писал в феврале 1915 г.: «Мы глубоко оскорблены бесстрастием, точнее, равнодушием американского правительства в отношении Великобритании и того дела, за которое мы боремся»[110]. Чрезмерное увлечение американцев торговлей, требования Вильсона к Англии ослабить блокаду и этим выпустить из рук важнейшее оружие войны англичане трактовали как прямую помощь немцам. В этих условиях в Англии с большой подозрительностью относились к дипломатии США, в частности, с большим недоверием встречали посреднические предложения Вашингтона, опасаясь, что действиями Вильсона руководит германская дипломатия[111].

Отношение британской дипломатии к США было очень сложным. С одной стороны, военная помощь со стороны Америки была вполне желательна; с другой стороны, за военной помощью должно было последовать участие США в определении условий мира, а англичане вовсе не были уверены в том, какую позицию займет Вильсон на мирной конференции. Стремление его к роли арбитра, заявления Хауза насчет нежелательности полного разгрома Германии и прочие факты внушали в Лондоне серьезные опасения. Естественно, что пока оставались надежды без помощи США разбить немцев, англичане были решительными противниками привлечения США к войне[112].

Вот почему британская дипломатия сравнительно поздно начала работать над привлечением США в войну: в Англии до конца не могли расстаться с сомнениями насчет роли и позиции США[113]. Эти сомнения на Парижской мирной конференции в значительной мере оправдались. Англо-американская борьба вокруг блокады, начавшаяся с первых дней войны, на протяжении первых ее месяцев привела к ряду резких столкновений между Англией и США. Опасность дальнейшего серьезного ухудшения отношений с США, опасения за судьбу американского рынка заставили британскую дипломатию на время отступить, ослабить блокаду и пойти на поиски обходных путей к ее осуществлению.

VI

Первая серьезная стычка между Лондоном и Вашингтоном произошла по поводу так называемой Лондонской декларации. Этот документ, разработанный на лондонской морской конференции в 1908—1909 гг. под названием «Декларация о законах морской войны», был от начала до конца проникнут мыслью о защите нейтральной торговли от посягательств воюющих стран. Соблюдение Лондонской декларации открывало неограниченные возможности для нейтральной торговли, а с нею и для германской обходной торговли: декларация точно устанавливала границы, за которые не могли переступать воюющие в своих ограничениях нейтральной торговли, определяла формы и методы блокады, правила обращения с нейтральными грузами и т.п. Лондонская декларация в защите интересов нейтральной торговли шла так далеко, что точно фиксировала список предметов, которыми нейтралы имели право неограниченно торговать в военное время («открытый список»), а также списки запрещенных предметов («контрабанда»)[114]. Насколько неудачной была эта попытка кодификации, можно судить уже по одному тому, что в «открытом» списке значились такие предметы, как хлопок, каучук и металлические руды: эти предметы имели несомненное военное значение, и разрешение торговать ими сводило на нет блокаду.

Это обстоятельство, а также другие статьи декларации, направленные на ограждение нейтральной торговли во время войны[115], делали этот документ неприемлемым для воюющих. Беда англичан состояла в том, что хотя чисто формально декларация и не связывала их, однако опасение вызвать враждебность нейтралов не позволяло объявить ее недействительной. Союзники решились на этот шаг только после двух лет войны, в июле 1916 г.[116].

Те же причины, которые заставляли англичан стремиться к отмене декларации, побуждали американцев добиваться ее сохранения. 6 августа 1914 г. США обратились к воюющим с предложением считать этот документ в качестве «кодекса морской войны»[117]. Это предложение было выгодно для Германии и Австро-Венгрии, и обе эти страны немедленно поспешили его принять[118].

Положение Англии было совсем иным. Принять на себя обязательства декларации, т.е. фактически отказаться от блокады, было немыслимо. Отношение широких кругов английского общества к этой декларации было определенно враждебным[119]. Британское министерство иностранных дел навлекло на себя немало нареканий за то, что произвело декларацию на свет. Критика по адресу Грея в этом вопросе была такой ожесточенной, что и 10 лет спустя в своих мемуарах он вынужден был оправдываться в появлении на свет этого документа[120].

Несмотря на эти настроения и несмотря на ту совершенно очевидную истину, что соблюдение Лондонской декларации несовместимо с энергичной и действенной блокадой, в Лондоне еще колебались перед тем, как отвергнуть ее: этот шаг имел бы очень серьезные отклики в нейтральных странах и особенно в США. Он дал бы новую пищу англофобской агитации и еще более ухудшил бы отношения между Лондоном и Вашингтоном.

Под влиянием этих опасений Грей не решился целиком отвергнуть декларацию и пошел на компромисс: 22 августа 1914 г., отвечая на американское предложение, английское правительство заверяло, что оно «одушевлено искренним желанием как можно более считаться с интересами нейтралов». Исходя из этого, Великобритания «решила принять в целом (generally) правила указанной декларации», однако «с некоторыми изменениями и дополнениями», которые, по мнению английского правительства, «необходимы для нормального ведения морских операций». Эти «изменения и дополнения», изложенные в отдельном меморандуме, несколько ослабляли действие декларации, однако принятие американского предложения и в этом виде налагало на блокаду определенные стеснения[121].

Как всякий компромисс, половинчатая уступка Грея не удовлетворила ни одной стороны – в Англии нападали на дипломатов за излишнюю уступчивость, а в США были недовольны оговорками, ослабившими действие декларации.

На протяжении ближайших двух месяцев американская дипломатия направляла все усилия на то, чтобы побудить английское правительство принять Лондонскую декларацию не просто «в целом», но и действительно целиком, по возможности без изменений, или по крайней мере с минимальными изменениями. 28 сентября 1914 г. в Лондоне было сделано представление по этому поводу: правительство США выражало «серьезную озабоченность» по поводу намерения Англии, односторонним актом изменить Лондонскую декларацию. Осуществление этого намерения, по словам американцев, «возобновит дух ожесточения» в США по адресу Англии[122].

В октябре 1914 г. Лансинг по поручению Вильсона в беседах с английским послом пытался убедить английское правительство в «безвредности» Лондонской декларации и даже в выгодах ее соблюдения для союзников[123].

Англичане оставались глухими к убеждениям: фактически они еще соблюдали Лондонскую декларацию, но отказывались связывать себе руки на будущее. К концу октября 1914 г. американцам стало окончательно ясно, что убедить англичан не удастся[124]. 20 октября Лансинг писал Вильсону, что ввиду упорства Англии придется видимо отказаться от дальнейших попыток ее убедить[125].

22 октября США заявили, что поскольку Англия не сочла возможным принять Лондонскую декларацию в целом, отныне правительство США «считает себя вынужденным взять обратно свое предложение» и в дальнейшем в определении своих прав будет опираться на «существующие нормы международного права»[126]. В Лондоне были этим очень довольны[127].

Многие считали и считают этот шаг Вильсона «капитуляцией» перед Лондоном[128]. Это утверждение неверно: в обмен за отказ США от Лондонской декларации англичане были вынуждены пойти на еще более значительные уступки — разрешить вывоз из США в Германию хлопка и продовольствия[129]. Правда, со стороны англичан это была вынужденная уступка, так как по всем сведениям запрещение этих продуктов и особенно хлопка могло грозить очень серьезными осложнениями с США[130] ввиду той исключительно важной роли, которую хлопок и продовольствие играли в американской экономике.

VII

Сопротивление США проведению блокады показывало, что в деле ее осуществления следует идти очень осторожно и постепенно. Задача английской дипломатии состояла в том, чтобы, учитывая важность американского рынка и его потенциальные возможности, закрыть в него доступ немцам, не вызывая в то же время против себя объединенного напора крупных групп американских капиталистов. Выполнить эту задачу можно было путем частных соглашений с отдельными американскими капиталистами и коммерсантами, в худшем случае — с отдельными их объединениями. Здесь можно было широко применять все способы косвенного нажима и давления, которые находились в руках англичан. Этот путь был долог и труден, но ничего иного в этот период не оставалось. Осенью 1914 г. английская дипломатия решительно взялась за выполнение этой задачи.

Путем частных соглашений Англия стремилась принудить американских капиталистов «добровольно», хотя и под известным нажимом, отказаться от бездонного германского рынка, сулившего громадные прибыли, и удовольствоваться умеренным, но устойчивым и растущим рынком Англии и Франции. Такой «добровольный» характер соглашений устранял опасность протестов и представлений с американской стороны. Конечно, элемент принуждения со стороны Англии в этих переговорах и соглашениях был значительным; английское правительство выступало в этих переговорах как мощная экономическая и политическая сила, и американские капиталисты, действовавшие разрозненно, не могли с этой силой тягаться[131].

Какими средствами нажима располагали англичане? В первую очередь, разумеется, приманкой заказов и закупок. Английский рынок имел большое значение для Америки: Англия и до войны вместе с другими государствами лагеря Антанты поглощала значительно более половины американского экспорта[132]; после выпадения центральных держав и с ростом военного потребления союзники, главным образом Англия и Франция, становились почти монопольными покупателями американских продуктов и товаров. Правда, немцы, находясь в большой нужде, готовы были платить бешеные цены, но связи с Германией становились все труднее. Американским капиталистам приходилось выбирать между рынком Антанты и рынком центральных держав.

Положение крупнейшего клиента давало в руки англичан сильное средство нажима на всех непокорных и недовольных. Английский посол, анализируя положение, писал: «Суровая действительность состоит в том, что война и наши военные заказы спасли США от серьезного экономического кризиса… Поэтому мы можем претендовать на роль лучшего их клиента, а в настоящее время наши заказы здесь абсолютно необходимы для торгового процветания США»[133].

В руках англичан были и другие средства нажима на упрямцев, которые еще не теряли надежды на германский рынок: англичане пустили в ход такие средства косвенной блокады, как свою монополию в мире финансов (отказываясь кредитовать подозрительные сделки), в области морского транспорта (отказываясь перевозить неугодные грузы) и в области морского страхования (отказываясь производить страховку подозрительных рейсов). Это были такие средства, которые действовали без шума и негласно, но весьма эффективно.

Осенью и зимой 1914/15 г. англичане применили еще одно средство воздействия, которое тогда оказалось особенно успешным: запрет на вывоз в Америку дефицитных товаров и видов сырья. Во время войны торговля приобрела своеобразный характер. Монопольное обладание товаром, особенно дефицитным и важным, становилось средством воздействия на других, особенно на нейтралов, с целью обмена на другие важные товары.

Соединенные Штаты Америки, несмотря на исключительное разнообразие своих промышленных районов, богатство почвы и обилие ископаемых, все же далеко не могут считаться независимыми от ввоза целого ряда продуктов и товаров[134]. Между тем Англия с ее обширными владениями является крупнейшим, а по некоторым предметам монопольным поставщиком. Если прибавить сюда и ресурсы французской колониальной империи, то монополия союзников выявится еще полнее. Число этих предметов не очень велико, но их роль в экономике США очень значительна. От подвоза таких предметов, как марганец, никель, хром, графит, каучук и т.д., зависит бесперебойная работа крупной промышленности. Прекращение поставок из английских владений других видов сырья – шерсти, шкур, кож, джута и пр. – затрагивало более мелкие, но зато весьма многочисленные группы американских капиталистов.

В течение сентября-ноября 1914 г. английское правительство объявило запрет на вывоз ряда предметов – марганцевой руды, шерсти, каучука, вольфрама, шкур, джута и некоторых других продуктов[135]. Под влиянием потребителей этих предметов, осаждавших жалобами государственный департамент, последний в октябре-ноябре 1914 г. направил в Лондон по этому поводу ряд запросов и протестов[136]. 2 декабря Брайан писал Пэджу: «Американцы серьезно взбудоражены запрещениями, наложенными Англией. Американские импортеры заявляют, что они готовы дать обязательства об отказе от вывоза этих предметов. Положение не терпит отлагательств»[137].

Англичане согласились отменить запреты на известных условиях. Предоставление сырья, снабжение английским углем, страховка, открытие банковских счетов, наконец, предоставление английской торговой информации – все это было столь необходимо для продолжения американского экспорта и даже для нормальной работы некоторых отраслей американской промышленности, что заставило большинство американских капиталистов пойти в конце концов на все английские требования. Одна за другой американские фирмы отказывались от претензий на германский рынок, который хотя и обещал золотые горы, но становился для них все менее доступным, и заключали с англичанами соглашения. Сущность последних заключалась в том, что в обмен на английские заказы и сырье американцы обязывались не вывозить в Германию свои изделия к товары.

Типичный пример такого соглашения представляло соглашение англичан с американскими потребителями каучука. До 1914 г. США потребляли около трети всей мировой добычи каучука[138]. 70% американского ввоза шло из Цейлона и Малайи (британские владения); остальные 30%, привозившиеся из Бразилии, контролировались, однако, английским капиталом и даже попадали в Америку через Лондон[139]. 10 ноября 1914 г. английское правительство наложило запрет на вывоз каучука[140]. Еще ранее каучук и изделия из него были внесены в английский список контрабанды[141]. В результате перевозки каучуковых изделий из Америки в Европу прекратились.

Объединение американских фабрикантов каучука (Rubber club of America) пыталось через государственный департамент добиться отмены английского эмбарго; эти попытки не имели успеха[142]. Тогда в декабре 1914 г. председатель крупнейшей американской фирмы каучуковых изделий «Гудрич и К°» Д.Б. Уорс, по совету английского посла Спринг-Райса, направился в Лондон, чтобы здесь войти в прямые переговоры с английским правительством[143]. Англичане проявили большую требовательность. Сознавая свою силу, они потребовали от американцев не только обязательства о невывозе в Германию каучука и изделий из него, но и целого ряда других гарантий. Американцы согласились на все, в частности обещали оказать давление на свое правительство, чтобы побудить его принять меры против некоторых жульнических приемов торговли с Германией, в частности обязать судовладельцев давать правильные сведения о грузе. В этом духе 8 января 1915 г. в Лондоне было подписано соглашение, в силу которого потребители британского каучука дали все требуемые обязательства. Нарушение такого обязательства любой американской фирмой лишало ее прав на дальнейшее получение каучука[144].

Потребители английской шерсти испытали тот же нажим, что и фабриканты каучука. США получали из Британской империи 60% лучших сортов шерсти, необходимой для производства сукна и других изделий[145]. В октябре 1914 г. Англия наложила эмбарго на вывоз шерсти; в начале ноября Австралия и Новая Зеландия сделали то же[146]. После безуспешных попыток повлиять на решение английского правительства, в январе 1915 г. в Лондон направился для переговоров юридический советник американского «Текстильного альянса», крупнейшего объединения американских текстильных фабрикантов[147]. После переговоров, шедших в Лондоне в течение января, в Вашингтоне было подписано соглашение, в силу которого «Текстильный альянс» брал на себя обязательство контролировать ввоз сырой шерсти в Америку и вывоз готовых изделий из нее[148]. В марте 1915 г. шерсть и шерстяные изделия были объявлены в Англии контрабандой, но это не вызвало в Америке никакого волнения, так как к этому времени американская промышленность по обработке шерсти была уже достаточно обеспечена английскими заказами.

Нет никакой необходимости перечислять все переговоры и соглашения, имевшие место в этот период. Одна за другой группы американской буржуазии приходили к практическому выводу, что лучше синица в руках, чем журавль в небе.

Правда, далеко не все американские капиталисты пошли на такого рода соглашения; некоторые из них проявили непреоборимое упрямство, главным образом потому, что англичане могли предложить им очень мало. Особенно много хлопот доставили англичанам американские экспортеры меди, хлопка и мяса[149]. Переговоры с американскими производителями меди затянулись на несколько месяцев, прекращались и возобновлялись, пока не было достигнуто окончательное соглашение[150]. Еще больше хлопот доставили американские экспортеры хлопка и мяса. Попытки англичан достигнуть компромисса с американскими экспортерами хлопка, сделанные последний раз летом 1915 г., не привели ни к чему ввиду упорства американцев[151]. Осенью 1915 английское правительство включило хлопок в список контрабанды и этим закончило долгую тяжбу[152].

Американские мясоторговцы оказались еще более упрямыми: соглашение с ними удалось заключить только в 1916 г.[153]

Вообще говоря, американские капиталисты медленно и без особой охоты шли на примирение с английской блокадой. В этом нет ничего удивительного[154]: соглашения эти с их стороны не вполне были добровольными. Германский рынок продолжал манить, а перспективы союзного рынка, особенно в первые месяцы войны, представлялись весьма туманными. К тому же никто еще не знал ни продолжительности войны, ни будущих потребностей воюющих стран.

В своей совокупности эти переговоры и соглашения, однако, сыграли исключительно важную роль: они явились важным орудием косвенной блокады, и в то же время в ряде случаев они предотвратили возникновение острых конфликтов между Англией и США по вопросам блокады. 20 мая 1915 г. Спринг-Райс писал Грею: «Для нас самый лучший курс — это как раз тот, которому следуете вы, устраняя одну за другой различные трудности, возникающие в связи с изданием указов о блокаде. Именно это не даст агитации против них принять серьезные масштабы»[155].

Спринг-Райс был прав лишь отчасти: агитация против блокады в США действительно зимой 1914/15 г. не приняла опасных масштабов. Однако дело было не только в частных соглашениях, заключенных в этот период (хотя они и сыграли свою роль); гораздо важнее было то обстоятельство, что самая блокада в этот период носила крайне поверхностный и несовершенный характер. Собственно говоря, блокады по-настоящему еще не было. Германия по-прежнему спокойно ввозила дефицитные виды продовольствия и сырья — жиры, хлопок и т.п. Союзники в бездействии наблюдали за растущей прямой и косвенной торговлей Германии с внешним миром, в частности через ее соседей.

Такая слабость блокады объяснялась в значительной степени сопротивлением, которое ей оказывали нейтральные государства и в первую очередь Америка. Действительно, первые же месяцы войны доказали, что США совершенно непримиримо относятся к каждому посягательству на «священные» торговые права нейтралов, особенно на их право торговать с Германией. Первые же месяцы войны ознаменовались рядом острых конфликтов по этому поводу между США и Англией, как главным проводником блокады.

Лондонская газета в конце декабря 1914 г. подсчитывала, что за месяцы, истекшие с начала войны в Европе, между США и Англией возникло уже около 150 вопросов, связанных с блокадой[156]. В конце декабря 1914 г. американский посол в Лондоне вручил Грею резкую ноту, в которой ставил во всем объеме проблему блокады и англо-американских отношений. Указав на растущее возбуждение в кругах американских экспортеров, стоящих перед угрозой «финансовой катастрофы», правительство США прямо предупреждало, что дальнейшее развитие дел «может возбудить (в США) чувства, противоположные тем, которые так долго имелись между американскими и английскими народами»[157]. Попытка английского правительства отвергнуть обвинения и претензии США, оспорив данные, приводимые в ноте, не имели успеха[158]. Американская печать объявила объяснения английского правительства «неудовлетворительными»[159]. Чиновники государственного департамента подтвердили это мнение[160].

Англо-американские отношения в этот период принимали опасный оборот. Вильсон еще в сентябре 1914 г. заметил как-то Хаузу, что обстановка, складывающаяся под влиянием блокады, чрезвычайно напоминает обстановку, в какой возникла война между Англией и Америкой в 1812 г.[161] Биограф Хауза считает, что в этот период в англо-американских отношениях «пахло порохом»[162].

Эти опасения не были лишены известных оснований. Если даже исключить опасность войны между Англией и США (до этого было очень далеко), конфликт между ними мог принять иные формы: Грей всерьез опасался двух мероприятий со стороны США: запрета на вывоз оружия из США и введения американских конвоев[163].

Выход из положения создали сами немцы. 8 февраля 1915 г. германский посол вручил в Вашингтоне ноту с извещением, что с 18 февраля Германия начинает подводную войну в водах, омывающих английские острова, и поскольку германское правительство не может гарантировать безопасность нейтральных судов, предлагает последним избегать эти воды[164].

Угроза прекращения торговли с Англией вызвала в США серьезную тревогу: фактически возникала опасность блокады самой Америки. Американская буржуазия не могла с этим примириться. Попытка немцев начать подводную войну, не считаясь с нейтральной Америкой, должна была привести и привела к ряду инцидентов, которые вызвали раздражение в США и крайне обострили американо-германские отношения. Особенное возмущение в США вызвало потопление немцами парохода «Лузитания», с которым погибло 1198 человек, в том числе много женщин и детей. Американцы увидели наглядный пример немецкого варварства. Политика Германии, игнорировавшая все нормы международного права, возбудила в США опасения за свою безопасность. Политика германского империализма еще до 1914 г. заставляла американцев серьезно подозревать наличие германских планов захватов в Западном полушарии. В США крепко пустило корни убеждение, что победа германского империализма несовместима с политическими и экономическими интересами США. Немцы сами постарались сделать так, чтобы эта аксиома стала понятной каждому американцу.

Объявление немцами подводной войны резко изменило всю обстановку в отношениях между Англией и США: германская опасность представлялась Вильсону гораздо более серьезной, чем английская. К тому же он не мог затевать споров одновременно со всеми: безопасность США требовала осторожности. Поневоле США должны были умерить свое сопротивление блокаде. Англичане получили возможность приступить к усилению блокады, не рискуя вызвать особые осложнения.

Англия поспешила использовать это обстоятельство. 15 февраля 1915 г. первый лорд адмиралтейства У. Черчилль объявил в палате общин, что правительство решило усилить блокаду и пустить в ход «полную силу морского нажима» на Германию[165]. 1 марта 1915 г. союзники опубликовали Декларацию, знаменовавшую новый этап блокады и морской войны, объявив запрещение всякой торговли с Германией[166]. В тот же день премьер-министр Англии Асквит заявил в палате общин: «Мы не позволим задушить наши усилия сетями юридических хитросплетений», иначе говоря, устаревшим канонам международного права помешать осуществлению блокады[167]. Новый этап блокады был оформлен указом короля от 11 марта 1915 г., получившим название «Акта о репрессалиях». «Его величество, — гласил указ, – решил принять дальнейшие меры к тому, чтобы предотвратить ввоз в Германию и вывоз из нее каких-либо товаров». Задержке подлежали все суда, шедшие в Германию или из нее, и захвату подлежали все грузы, имевшие «вражеское назначение или вражеское происхождение»[168]. Это был, наконец, сильно запоздавший акт официального объявления блокады.

Этот шаг не замедлил отразиться на американской торговле. В самом деле, начиная с марта 1915 г. американский вывоз стал заметно падать. В первые два месяца, март и апрель, это падение было не очень значительным – всего на 4 млн долл., но в мае, когда новая система блокады начала действовать полностью, падение достигло уже 20 млн долл. Следует при этом учесть, что перед этим падением, еще с осени 1914 г., американский вывоз заметно возрастал: в декабре 1914 г., в январе и феврале 1915 г. средний прирост американского вывоза составлял около 30 млн долл.[169] Таким образом, усиление блокады явно срывало начавшееся улучшение конъюнктуры и возвращало американскую экономику в кризисное положение. Однако, несмотря на это, новый этап блокады был осуществлен без особых конфликтов между Англией и Америкой. Правда, протесты со стороны последней поступали, в американской печати и в конгрессе по-прежнему раздавались требования ответных мероприятий против английских «беззаконий» на морях. Но дело этими протестами ограничилось и до серьезного конфликта не дошло. Это объясняется очень просто: опасность столкновения с Германией из-за подводной войны отодвинула в глазах американцев споры с Англией на второй план. С тактической точки зрения момент для усиления блокады был избран вполне удачно.

Конечно, это был только тактический выигрыш во времени. Немцы вскоре убедились в своем просчете, поняли, что не обладают достаточными силами для осуществления серьезной блокады Англии и к осени 1915 г. пошли на попятную, фактически прекратив подводную войну. После того как опасность столкновения с Германией уже отпала, внимание США вновь обернулось против английской блокады.

Однако к этому времени вся обстановка уже радикально изменилась: союзные заказы, которые начали поступать в США широким потоком, вызвали в американской экономике настоящее военное оживление. Потеря германского рынка казалась ничтожной в сравнении с открывающимся рынком Антанты. Протесты американцев против блокады слабеют. Слабеет и опасность англо-американского конфликта из-за блокады.

Главной причиной примирения США с блокадой было поступление союзных заказов и торговля США с союзниками; но и германская подводная война оказала англичанам большую услугу: она позволила им нанести серьезный удар по германской торговле, не рискуя вызвать усиление сопротивления со стороны американской буржуазии, заинтересованной в этой торговле. Подводная война позволила англичанам закрыть для американцев германский рынок ранее, чем открылся заменивший его союзный рынок. Таким образом, подводная война позволила на несколько месяцев раньше начать блокаду Германии. Это был выигрыш во времени, в котором Антанта крайне нуждалась.