В. И. Ленин о буржуазном реформизме в США и Западной Европе

И. А. Белявская

---

В обстановке обострения классовых противоречий, вызванного переходом капитализма в высшую, монополистическую стадию, начался двадцатый век. В этих условиях борьба пролетариата в развитых капиталистических странах вступила в новую фазу, отмеченную соединением рабочего движения с социализмом и острыми классовыми столкновениями. Брожение происходило и в мелкобуржуазных кругах. Крестьянство, хотя и более ограниченное в своих требованиях, в 900-е годы также поднималось на борьбу против экономического наступления крупного капитала (крестьянские выступления в Италии и Франции). Не оставались равнодушными интеллигенция и мелкобуржуазные элементы в городах, поддерживавшие требования о демократизации политического строя.

Главным фактором внутриполитической жизни было рабочее движение, специфическими чертами которого в рассматриваемый период было вовлечение в стачечную борьбу широких пролетарских масс, усилившаяся тяга к организованным выступлениям и выдвижение не только экономических, но и политических требований. Последнее указывало на большую зрелость и идейность движения. Разумеется, подъем забастовочного движения, характерный для периода в целом, не исключал временных спадов, связанных частично с изменением экономической конъюнктуры (кризисом), частично с политической обстановкой в стране и усилением полицейских репрессий.

Однако никакие репрессии не могли остановить стремления рабочего класса к организованным выступлениям, к объединениям в союзы. Рост числа организованных рабочих происходил как за счет вовлечения в существующие союзы новых членов, так и путем создания новых организаций. При этом следует отметить расширение социальной базы движения: в него втягивались более отсталые и более угнетенные массы полуквалифицированных и неквалифицированных рабочих, остававшихся ранее в стороне от профсоюзов и от стачечной борьбы.

Расширение социальной базы движения имело важную особенность — рядом со старыми союзами тред-юнионистского типа вырастали рабочие объединения на производственной и территориальной основе: биржи труда во Франции, палаты труда в Италии, союз транспортников (грузчиков в доках и моряков) в Англии, Западная федерация горняков, «Индустриальные рабочие мира» в США и т. д.

Правда, нельзя забывать, что организованные рабочие составляли (как это наблюдается даже в настоящее время) значительно меньшую часть рабочего класса в каждой стране[1], тем не менее они представляли большую силу, а в период забастовок и классовых битв становились естественным организующим ядром, вокруг которого сплачивалась масса стачечников.

Профсоюзное движение было бы еще более действенной силой, если бы оно было единым. Но во всех странах рабочий класс оставался расколотым и организационно, и — что еще хуже — идейно. Как известно, продолжало существовать отчуждение между рабочими высокой квалификации, объединенными в мощные союзы по цеховому признаку, и полу- и неквалифицированными рабочими, стремящимися к организации в союзы на производственной основе. Союзы квалифицированных рабочих, рабочей аристократии, были в руках реформистов типа Гомперса, тяготевших к сотрудничеству с господствующими классами и находивших в этом поддержку у оппортунистического руководства социалистических партий. Этот оппортунизм части социалистических лидеров и реформизм профсоюзного руководства рождал в массах стихийный протест, принимавший форму анархизма и анархо-синдикализма. Последний особенно сильно проявился во Франции и Италии, а также наблюдался в Соединенных Штатах Америки. Массы рабочих, присоединявшихся к анархо-синдикалистам из чувства протеста и разочарования в тред-юнионизме, как правило, отличались наиболее революционным, боевым духом и оказывались в первых рядах во время стачек и схваток с властями. А классовых битв в начале века было немало.

Подъем социально-политических движений в начале века был непосредственно связан с ростом социализма. Большая роль в распространении социалистических идей и организации социалистического движения принадлежала ІІ Интернационалу, действовавшему с 1889 г. Во всех странах в конце ХІХ — начале ХХ в. происходила консолидация социал-демократических организаций и групп в политические партии с социалистической программой. Этот процесс протекал отнюдь не гладко. Социалистическое движение развивалось в условиях непрерывной борьбы революционной и оппортунистической тенденций и оставалось расколотым, как и профсоюзное, и идеологически, и — во многих странах — организационно. Социал-реформисты выступали за политику классового сотрудничества, за парламентские методы борьбы. В то же время среди массы членов партий зрели революционные тенденции, возмущение оппортунистами, сохранявшими во многих странах руководство в своих руках.

Распространение социалистических идей во всем мире, подъем рабочего движения и явное полевение рабочего класса, сказывавшееся в росте профсоюзов и социал-демократических партий, в массовых выступлениях пролетариата, в выдвижении им политических требований, в том горячем и действенном сочувствии, которое международный пролетариат проявлял к революционным событиям 1905-1907 гг. в России, — все это порождало опасения в правящих кругах, вызывало колебания в политике, толкало на поиски каких-то иных путей для поддержания капиталистической системы. Но таким иным путем был уже не однажды испытанный метод «либерализма», т. е., как писал Ленин, метод «шагов в сторону развития политических прав, в сторону реформ, уступок и т. д.»[2].

Крен в сторону буржуазного реформизма явно обнаружился везде или почти везде: и в странах с республиканской формой правления (США, Франция), и в Англии с ее конституционно-монархическим строем и достаточно развитой буржуазной демократией, и в кайзеровской Германии, и в более отсталых в экономическом отношении странах с монархическим режимом (Россия, Италия, Австрия и даже Испания). Настоящий очерк является попыткой подвергнуть сравнительному анализу это явление политической жизни стран Западной Европы и США. Сознавая сложность проблемы, мы ограничиваем свою задачу сравнением методов и мероприятий, проводившихся в нескольких странах, во многом разнящихся как характером общественно-политического строя, так и степенью экономического развития и формой правления, а именно в Англии, США, Франции, Германии и Италии.

*

Поворот политического курса в сторону либерализма, обращение к методу уступок и реформаторства в области внутренней политики оказался характерной чертой политического процесса развитых стран Европы и США в начале ХХ в.

В статье, написанной в 1910 г., Ленин подчеркивал, что «буржуазия переходит от одного метода к другому не по злостному расчету отдельных лиц и не по случайности, а в силу коренной противоречивости ее собственного положения»[3]. Именно эта, подмеченная тогда же В. И. Лениным, «коренная противоречивость» положения буржуазии толкала руководителей государственной политики так называемых великих держав на путь политического реформаторства, на путь расширения демократических прав, каких бы взглядов ни придерживались в это время государственные мужи, оказавшиеся у власти. Поэтому не следует удивляться, что в ряду политических деятелей эпохи буржуазного реформаторства, называемой то «прогрессивной эрой», то «политикой нового курса», то «эрой либерализма» и т. д., мы находим таких разных по своим политическим взглядам и темпераменту лиц, как Теодор Рузвельт и Джолитти, Ллойд Джордж, Вильсон и фон Бюлов.

Объединял всех этих лидеров предвоенного либерализма (или, лучше сказать, буржуазного реформизма, ибо Бюлова никак не назовешь либералом) страх перед ростом рабочего движения и сознание опасности социализма для будущего всей капиталистической системы. В период, когда на мировой арене шла жестокая борьба за рынки, за сферы влияния, борьба, которая каждый момент могла перейти в вооруженное столкновение, правящие круги «великих грабительских держав», может быть, больше, чем когда-либо ранее, нуждались в спокойном тыле. Это в равной степени относилось к старой Англии, наиболее богатой захваченными раньше колониями, Франции, великой республике прошлого, не гнушавшейся колониальным разбоем, Соединенных Штатов, прикрывающих свои стремления лицемерными заявлениями о помощи слабым народам, Германии, открыто требовавшей «места под солнцем», которое бы «соответствовало» ее выросшему огромному экономическому потенциалу, и даже маломощной Италии, финансовый капитал которой накануне первой мировой войны также искал добычи и нашел ее в Африке — в Ливии. В такой ситуации брожение внутри страны, развитие стачечного движения, рост организованности пролетариата, растущее влияние социал-демократии и распространение социалистических идей были крайне нежелательны для тех, кто руководил политикой этих стран. Вот почему они придавали огромное значение рабочему вопросу и выражали это с достаточной определенностью. Президент США Т. Рузвельт писал по этому поводу в частном письме:

«Конечно, две великие, основные внутренние проблемы, которые мы должны разрешить, …это негритянская проблема на Юге и отношение капитала и труда, особенно организованного капитала и организованного труда друг к другу и к обществу в целом. Последняя проблема является величайшей, охватывающей целиком нашу страну, и такой, которая в некоторых ее проявлениях требует самого немедленного разрешения»[4].

Рузвельт понимал, что эта «величайшая проблема» приобретала в Америке с каждым днем все большее значение. «Чем дальше, тем больше, — предупреждал Рузвельт в одном из своих писем к государственному секретарю Ф. Ноксу, — рабочее движение в нашей стране будет становиться жизненно важным фактором не только социального, но и политического развития»[5].

Мнение Рузвельта о необходимости социального законодательства наиболее полно было изложено в его программе «нового национализма», представлявшей цикл речей, произнесенных экс-президентом в 1910 г. во время кампании по выборам в конгресс. В основе «нового национализма» лежит идея государственного вмешательства в экономическую деятельность капитала и взаимоотношения между капиталом и трудом. Разумеется, автор не поскупился на демагогические заверения для доказательства «беспристрастности» государства как органа высшей власти. Но важно отметить, что этот убежденный идеолог капитализма оказался перед необходимостью выступить в защиту права рабочих на союзы и даже — в исключительных случаях — на стачку. Здесь проявляется не столько обычная для буржуазного деятеля политическая демагогия, сколько признание рабочего класса огромной силой, влияющей на ход политического развития.

Если эту силу нельзя уничтожить — вот ход мыслей Рузвельта, — то надо найти возможность ее контролировать и регулировать.

К такому же выводу о значении для государства проблемы труда и капитала пришел и Джованни Джолитти, либеральный премьер-министр Итальянского королевства, государства, в котором монополистический капитализм развивался по сравнению с Америкой значительно позже. Но самое это запоздание усугубляло остроту классовых противоречий в Италии, стране нищего крестьянства, феодальных пережитков и зарождавшегося крупного монополистического производства на севере государства.

Оценивая обстановку в Италии начала ХХ в., т. е. в период, когда Джолитти находился в правительстве, он писал в мемуарах: «Я был убежден, что социальный мир в громадной степени зависит от правильного разрешения этих проблем» (т. е. проблем труда и капитала и отношения государства к рабочему классу. — И. Б.)[6]. В 1904 г. Джолитти провозгласил лозунг, не лишенный демагогического смысла: «Ни революции, ни реакции»[7]. Какими же средствами он предполагал остановить развитие революционного движения? Еще летом 1901 г., выступая с речью на заседании кабинета министров, в котором он тогда был министром внутренних дел, Джолитти заявил:

«Я глубоко убежден, что с социализмом можно бороться только в условиях свободы; другие пути уже использовались, и вы видите, каковы результаты»[8].

Джолитти осуждал тех политических деятелей, которые видели в репрессиях и насилии единственное средство борьбы с рабочими организациями. Ссылаясь на опыт других цивилизованных стран, Джолитти утверждал, что развитие рабочих организаций является частью общего прогресса цивилизации и поэтому воздвигать на их пути искусственные препятствия бессмысленно. Тем более, по его мнению, бессмысленно, что организованные силы (имеются в виду рабочие союзы и социалистическая партия) легче, нежели неорганизованные, поддаются влиянию и ограничению[9]. Он опасался, что тактика исключительных репрессий будет иметь лишь один результат: «превратит рабочий класс во врагов государства»[10]. Джолитти видел в такой ситуации огромную опасность для судьбы всей системы и полагал, что в сложившихся исторических условиях государству следует взять на себя роль умиротворителя, а иногда даже посредника в этой борьбе между капиталом и трудом[11]. Добавим, что это писал тот же Джолитти, который посылал войска в южные провинции Италии против восставших крестьян.

О посредничестве государства в отношениях между предпринимателями и пролетариатом как о действенном средстве умиротворения рабочего класса говорил и Вальдек-Руссо, один из крупнейших государственных деятелей Франции, принадлежавший к умеренным республиканцам. Этот мастер политического маневрирования, занимавший пост руководителя кабинета министров в 1899-1902 гг., уже в 1898 г. предлагал не запрещение синдикатов и социалистических партий, а сотрудничество с ними, привлечение их на сторону правительства. Он на практике испытал этот прием, предложив портфель министра в своем кабинете социалисту Мильерану. Это была тактика раскола социалистического движения, тактика дальновидного политического деятеля буржуазии, увидевшего и признавшего (с горечью, разумеется) неизбежность развития социализма и силы пролетариата. Отсюда и отношение Вальдека-Руссо к синдикатам, которые он хотел бы превратить в ассоциации «гармонического сотрудничества» предпринимателей и наемных рабочих, т. е. подчинить синдикаты влиянию буржуазии. «Профессиональные союзы, — говорил Вальдек-Руссо, — должны стать инициаторами рабочих ассоциаций, решающими деятелями той великой эволюции, в которой, с моей точки зрения, заключается разрешение проблемы будущего: привлечение наемных рабочих к промышленной и коммерческой деятельности»[12].

Итак, «гармоническое сотрудничество» капиталистов и рабочих в ассоциациях и «гармоническое сотрудничество» представителей буржуазных партий и социалистов в правительстве. И то, и другое — как неизбежность, как единственное реальное средство подавления рабочего движения и раскола социализма.

Пожалуй, по вопросу об опасности развития рабочего и социал-демократического движения и средствах борьбы с ними наиболее откровенно и резко высказывался канцлер фон Бюлов. Не один раз, выступая с политическими речами перед депутатами рейхстага, Бюлов обрушивался на социалистов и говорил об опасности развития социал-демократии. Излагая рейхстагу свою программу после формирования так называемого готтентотского блока, Бюлов внушал депутатам мысль о необходимости борьбы с социалистическим движением.

«… До тех пор пока социал-демократия будет вести борьбу против монархии, являющейся основой нашей конституции, каждый министр, который исполняет свой долг, должен вести борьбу против социал-демократии»[13].

«…С социал-демократией, — утверждал канцлер, — невозможно никакое соглашение, никакое взаимопонимание»[14].

Он призывал остановить развитие социал-демократического движения, объединив все силы буржуазного германского общества на борьбу с социализмом и на отрыв рабочего класса от социал-демократии проведением некоторых, очень ограниченных реформ[15].

Позднее, уже уйдя в отставку, Бюлов изложил свои политические взгляды в книге «Державная Германия», где снова и снова повторял, что в Германии борьба против социал-демократического движения остается наиболее важной проблемой наряду с национальными вопросами, представлявшими перед первой мировой войной сложнейшую внутреннюю проблему Германской империи.

«Долг каждого германского министра, — писал Бюлов, — вести борьбу с этим (т. е. социал-демократическим. — И. Б.) движением до тех пор, пока оно не будет сломлено или не изменит своего характера. В необходимости этого не может возникнуть никаких сомнений, могут быть только колебания в выборе средств»[16].

Итак, этот убежденный монархист, при каждом удобном случае подчеркивавший свою верность принципам монархического государства и считавший парламентарный строй не подходящей для Германии формой правления, пришел, разумеется, под давлением обстоятельств, к тем же выводам, что и либерал Джолитти. Социал-демократическое движение в Германии, полагал Бюлов, обрело такой размах и силу, что примириться с ним невозможно ни на каких условиях, но и о насильственном подавлении, по его мнению, также не могло быть и речи.

«Этими двумя методами, — писал Бюлов, — нельзя ни разрешить проблему социал-демократизма, ни уничтожить грозящую нам опасность. Единственная надежда — это вести борьбу с теми силами, которые вызывают социал-демократическое движение»[17].

Таким образом, и Бюлов в конце концов высказался в пользу необходимости проведения сверху кое-каких реформ, которые бы, не нарушая государственного и политического строя Германии, или, как он писал, «не угрожая единству Германской империи» (под которым подразумевалось господство в империи Пруссии), могли бы нейтрализовать влияние социал-демократии и идей социализма и на рабочий класс и на образованную часть общества, т. е. на интеллигенцию. Правда, эти трезвые мысли канцлер высказывал через несколько лет после выхода в отставку. Куцые реформы, проведенные им во время канцлерства, главным образом во время «готтентотского блока», были ничтожной уступкой, на которую пошло правительство, выискивая средства для подавления освободительного движения в африканской колонии.

«Вести борьбу с силами, которые вызывают социал-демократическое движение», — как писал германский канцлер, стало основным направлением в тактике буржуазии, политическим курсом ее лидеров всех оттенков: от «честных» либералов до таких же «честных» консерваторов. Все дело было в том, что для либеральной буржуазии — об этом много раз писал В. И. Ленин — пролетариат всегда был опаснее ее противника справа, т. е. помещика. Это особенно наглядно можно было видеть в юнкерской Германии и в крепостнической России, но та же ситуация возникала и в Англии, в стране с более широкой демократической основой. Ключ к пониманию этого явления надо искать в классовой сущности либерализма, для которого движение масс опаснее реакции. Движение масс помогло буржуазии утвердить свое политическое господство, но это же движение может лишить ее политических привилегий. Отсюда стремление либеральной буржуазии к реформам, к уступкам, к частичному выполнению требований пролетариата с целью успокоить рабочее движение и оторвать его от социал-демократии, сохраняя в то же время необходимый для прогресса капитализма минимум политических свобод.

Рассматривая тактику буржуазных правительств в 1900-е годы, можно отметить определенные черты этой тактики, общие для всех стран. В то же время особенности исторического развития обусловили выдвижение массами специфических для данной страны требований, и отсюда проведение правящими кругами мероприятий, отвечающих нуждам момента в каждой стране.

Общими чертами политического курса правительств в начале ХХ в. были мероприятия в области социального законодательства и демократизации политического строя. Эти меры проводились под непосредственным воздействием выступлений широких масс.

Соглашаясь на введение рабочего законодательства, либеральная буржуазия надеялась остановить дальнейшее развитие рабочего движения и особенно слияние его с социал-демократией, надеялась переключить на борьбу за удовлетворение мелких повседневных нужд, т. е. ограничить его деятельность «рамками капитализма, реформ, профессиональной борьбы и т. д.»[18].

Уступки рабочему классу заключались в основном в введении законов о частичном улучшении условий труда на производстве и проведении мероприятий по социальному страхованию.

В 1890-1900-х годах рабочий класс Англии добился введения законов о санитарном надзоре за производственными помещениями (законы 1891, 1901, 1907 гг.). Обязательный воскресный отдых для работающих по найму был введен в Германии в 1891 г., в Италии — в 1902 г., во Франции — в 1906 г. В Англии в 1911 г. был проведен закон об обязательном обеденном перерыве и еженедельном сокращенном рабочем дне.

Законодательство о регламентации рабочего дня было предметом упорной борьбы рабочего класса и еще более упорного сопротивления предпринимателей. Первые шаги в этом направлении были сделаны в отношении продолжительности рабочего дня для женщин и детей: он ограничивался 10-11 часами в Германии по закону 1891 г., в Италии — по закону 1902 г., в Англии — по закону 1907 г. В Соединенных Штатах правительство и конгресс отказывались от введения федерального трудового законодательства. Только в отдельных штатах в течение 1906-1911 гг. были приняты законы об ограничении рабочего дня для подростков и женщин.

Сокращение рабочего дня до 8 часов для рабочих всех категорий и во всех отраслях промышленности не входило в законодательство ни одного государства и оставалось в программе требований пролетариата всех стран и всех социалистических партий. С огромным упорством предприниматели сопротивлялись этому законному требованию трудящихся. Только в 1908 г. английские шахтеры после упорной стачки добились закона о 8-часовом рабочем дне на подземных работах. Во Франции 8-часовой рабочий день был введен в 1901 г. лишь для служащих связи (почт, телеграфа и телефона). Законом 1900 г. продолжительность рабочего дня в этой стране определялась в 11 час. Ту же картину мы наблюдаем и в Соединенных Штатах. «Прогрессивное законодательство» Рузвельта и Вильсона не улучшило условия труда рабочих. Первым федеральным законом о 8-часовом рабочем дне (только на железных дорогах) был акт Адамсона 1916 г., вызванный чрезвычайными обстоятельствами в связи с войной в Европе.

Таким же урезанным и приносящим мало облегчения трудящимся было законодательство о страховании по старости и в связи с несчастными случаями на производстве. Надо сказать, что ранее других стран законодательство по социальному страхованию ввела Германия в период правления Бисмарка. «Пряник» социального страхования для рабочего класса состоял из трех законов: 1883 г.— о страховании по болезни, 1884 г.— о страховании от несчастных случаев и 1889 г. — о страховании на случай инвалидности и старости. Не следует думать, что государство брало на себя все расходы: страховой фонд составлялся из трех частей: взносов государства, предпринимателей и рабочих. По закону 1889 г., чтобы рабочий мог получать пособие по инвалидности, он должен был вносить взносы в течение 5 лет, а для получения пособия по старости — 25 лет[19].

В Италии законами 1898-1901 гг. учреждалась национальная касса по страхованию, в которую делались отчисления государством (на основании 7 статей: часть доходов от почтовых сборов, суммы на дела благотворительности и др.) и вносились членские взносы самими рабочими. Ценз членства для получения пособия был тот же, что и в Германии: 5 лет для инвалидов и 25 лет для престарелых[20]. Но нигде страховые пенсии не достигали прожиточного минимума.

В Англии, где тред-юнионам удалось кое-чего добиться в области социального законодательства (с 1897 по 1914 г. парламент издал восемь актов по социальному страхованию), рабочие называли это законодательство «законами для мертвых», ибо редкий рабочий мог дотянуть до 70-летнего возраста, когда он получал право на пенсию. Во Франции закон 1910 г. о пенсиях по старости определял пенсионный возраст в 65 лет. В Италии существовало страхование от несчастных случаев.

В США — стране передового капитализма — отсутствовало законодательство по социальному страхованию. В течение всего периода «прогрессивной эры» требования о введении законов об обеспечении старости и ответственности предпринимателей за несчастные случаи на производстве фигурировали во всех выступлениях не только рабочих, но и прогрессивных буржуазных лидеров.

В 1900-е годы для надзора и контроля за выполнением рабочего законодательства почти во всех странах (точнее, во всех, кроме Германии) были созданы специальные органы: управления или бюро по вопросам труда и министерства труда, но их прерогативы долгое время ограничивались сбором информации, хотя в основе учреждения этих бюро и министерств лежала идея государственного регулирования отношений между трудом и капиталом. Зато организации, создаваемые самими рабочими, — профессиональные союзы — подвергались нескончаемым нападкам и со стороны предпринимателей, и со стороны властей.

Борьба за признание профсоюзов продолжала оставаться одним из важнейших аспектов классовой борьбы пролетариата в начале ХХ в. В Англии, где тред-юнионы имели за собой уже долгий период существования, государство и предприниматели попытались напасть на них с другой стороны, возложив на профсоюзы материальную ответственность за убытки предпринимателей во время стачки. Прецедент был создан в 1901 г. решением палаты лордов по иску железнодорожной компании Таффской долины против профсоюза, руководившего стачкой на предприятиях компании. Поддержав иск компании и возложив на профсоюз стачечников огромный штраф за убытки, понесенные компанией во время забастовки, парламент тем самым фактически запретил право на стачку. Однако через пять лет (в конце 1906 г.) под давлением рабочего движения либеральный кабинет Кэмпбелл-Баннермана провел через парламент закон, отменявший решение по делу Таффской долины. Этот закон был большой победой рабочего класса: он юридически признал профсоюзы и право рабочих на стачку и выставление пикетов.

Юридическое признание профсоюзов раньше всего было проведено во Франции — еще в 1884 г. правительством Ж. Ферри при участии входившего в кабинет Вальдека-Руссо. В Италии такой закон провел Джолитти в 1902 г., когда он занимал пост министра труда в правительстве Дзанарделли. Что касается Соединенных Штатов, то и в вопросе о признании свободы организаций эта демократическая республика отставала от монархических государств. Ожесточенная борьба рабочих против так называемой «открытой мастерской», т. е. за право союзов представлять рабочий класс предприятия и организовывать стачки, продолжалась долгие годы. Эта борьба усугублялась тем, что против рабочих предприниматели с помощью местных властей и судов использовали антитрестовский закон 1890 г., объявив профсоюзы «объединениями, ограничивающими производство и торговлю». Только в 1914 г. правительство Вильсона приняло закон Клейтона, в котором был пункт, устанавливавший, что профсоюзы не подлежат действию антитрестовского законодательства. В такой форме американские рабочие получили право создавать свои организации.

Обострение политической ситуации в начале ХХ в., тот «горючий материал в мировой политике», о котором писал В. И. Ленин в 1908 г., вынуждал буржуазных государственных деятелей не только на введение рабочего законодательства, что было непосредственным ответом на насущные требования трудящихся об улучшении их экономического положения. Полевение масс, рост их политической сознательности, соединение социализма с рабочим движением, — эти факторы толкали на введение законодательства по демократизации существовавших политических институтов.

В каждой стране политическая борьба вокруг избирательной системы принимала специфические формы. В каждой стране сложившиеся исторические условия сообщали движению за демократизацию политического строя вполне определенные отличительные черты. Но цель была одна: добиться более широкого, чем это было в тот момент, участия масс в выборах, большего влияния рабочего класса и социал-демократии на политику правительства при существующем политическом строе. Кроме того, для левых социалистов избирательная борьба была средством популяризации социализма, средством политического образования широких масс.

Оценивая движение за демократические политические реформы на Западе, В. И. Ленин писал о значении буржуазной демократии:

«…Она делает классовую борьбу широкой, открытой, сознательной»[21].

В странах с развитым конституционным режимом борьба шла за изменение конституции в сторону уничтожения существовавших ограничений в избирательной системе и расширения полномочий парламента. В Соединенных Штатах прогрессивное движение за демократические политические реформы охватило все штаты. Для этого движения, мелкобуржуазного по существу, наиболее характерны были следующие требования: введение широкого права законодательной инициативы, всенародного референдума законов, принимаемых конгрессом и законодательными собраниями штатов, и права избирателей отзывать не оправдавших их доверия депутатов. Кроме того, шла борьба за прямые выборы во все представительные учреждения: от советов графств до сенаторов и президента США. Реформы в этом направлении были проведены в 1900-е годы во многих штатах[22], но внесение поправок в конституцию страны проходило с большими трениями. Только в 1913 г. буржуазным прогрессистам удалось провести через конгресс 17-ю поправку к конституции о прямых выборах в сенат США.

В Англии тактикой либеральной буржуазии было переключение политической активности масс на борьбу за ограничение прав палаты лордов. Демагогическая кампания либералов против лордов закончилась в 1911 г. принятием акта о парламентской реформе, оказавшегося, как известно, очень скромным. Во-первых, палата лордов отстранялась от решения финансовых вопросов. Во-вторых, если палата лордов накладывала вето на какой-либо закон, он все же входил в силу, но при условии, что нижняя палата подтвердит свое решение в течение трех сессий. И, наконец, выборы в парламент должны происходить через каждые пять лет, а депутатам назначалось жалованье.

В Италии речь шла о привлечении непосредственно к участию в выборах, в политической жизни страны более широкого контингента избирателей. По существовавшему избирательному закону в парламентских выборах в Италии принимало участие всего 3 млн. человек. Джолитти провел избирательную реформу с тем расчетом, чтобы, расширив круг избирателей, привлечь их на свою сторону и обеспечить себе поддержку во время империалистической войны за Ливию. Но тем не менее избирательная реформа Джолитти дала право голоса восьми с половиной миллионам человек полуграмотного и совсем неграмотного населения страны.

Наиболее реакционной оставалась политическая система в Германской империи. Только в южногерманских государствах (Бадене, Баварии, Вюртемберге и Гессене) политические правовые установления имели более либеральный характер. В 1904-1906 гг. в этих государствах были проведены законы о введении всеобщего избирательного права. Зато в Саксонии, где ранее население пользовалось всеобщим избирательным правом, оно было отменено еще в 1896 г. Особенно реакционными были правовые порядки в Саксонии, Мекленбурге и, конечно, в Пруссии. Сохранявшаяся в незыблемой форме трехклассная избирательная система в Пруссии оставалась главным оплотом юнкерской реакции. Вот почему острая борьба за реформу избирательного права в Пруссии и во всей империи продолжалась до самого начала первой мировой войны.

В виде уступки прогрессивным силам в буржуазных партиях и в целях отрыва масс от социал-демократии имперское правительство, когда оно сколачивало «готтентотский блок», заявило о своем намерении ввести общеимперское законодательство о политических союзах и собраниях. Действительно, Бюлов внес проект такого закона в декабре 1907 г. Назвать этот проект либеральным было трудно, хотя по сравнению с прусскими законами в нем содержались некоторые более демократические пункты, например, он не запрещал женщинам участия в союзах[23]. Зато проект требовал проведения всех собраний на немецком языке, что было открытым наступлением на политические права всех национальных меньшинств, и особенно польского населения. После очень резко обострившейся борьбы в рейхстаге и внутри самого бюловского блока по вопросу о языках было принято компромиссное решение: в течение 20 лет разрешалось употребление наряду с немецким и родного языка населения тех областей, где оно составляло не менее 60%. Полицейский надзор за собраниями и союзами и возрастной ценз для участия в них молодежи также придавали более чем консервативные черты этому закону, окончательно принятому только в апреле 1908 г., незадолго до распада блока. Этим законом да еще убогим актом об ограничении понятия оскорбления величества в Уголовном кодексе ограничилось либеральное законодательство бюловского блока, несмотря на все обещания демократических реформ.

Существовал еще один вопрос, точнее сказать, комплекс вопросов, с которым неизбежно сталкивалось любое правительство — либеральное или консервативное, собиравшееся выступить с какой бы то ни было программой. Такими вопросами были финансовые проблемы: бюджет в целом, тарифы, налоги, денежное обращение. Решение этих проблем лучше, чем каких-либо иных, демонстрировало степень либерализма государственного деятеля и его политического курса. Обычно, когда от демагогических выступлений правительство переходило к сухому языку законов, то под словесной шелухой — иногда более, иногда менее явственно — проступала классовая сущность буржуазного реформаторства. Поэтому не было ничего неожиданного, что в Германии, в которой «поразительная экономическая мощь буржуазии соединяется с поразительным раболепством ее перед помещиками»[24], покровительство аграриям было одной из основных черт бюловского курса. «Ростовщический» (как его называли) тариф 1904 г. благоприятствовал юнкерству и возбуждал недовольство не только трудящихся, но и промышленной буржуазии, затрудняя «политику взаимных договоров», в которой буржуазия теперь была заинтересована. В Англии, где либералы удержались на фритредерских позициях, Ллойд Джордж попытался направить недовольство масс в сторону помещиков-лендлордов. Его агитация за «народный бюджет» (чрезвычайно выгодно для самого Ллойд Джорджа окрещенный его политическими противниками «революционным») прикрывала подготовку английской буржуазии к новым военным авантюрам, к расширению для этой цели строительства военно-морского флота. Действительно, главными расходными статьями «революционного» бюджета были ассигнования на флот и армию, покрывавшиеся за счет повышения косвенных налогов, падавших, естественно, на трудящиеся массы; правда, предусматривалось и повышение налогов на земельную собственность и большие наследства. Вот эти-то статьи и вызвали, как известно, возмущение палаты лордов.

Противоречивый характер носила финансовая политика в период «нового курса» Джолитти. Для Италии, страны с чрезвычайно низким уровнем жизни по сравнению с такими странами. как Франция, Англия, не говоря о США, — для страны, где основная масса тружеников жила в нищете, где процент грамотного населения был ничтожен, мероприятия по снижению косвенных налогов (на продукты, на соль особенно), по организации пунктов медицинского надзора в местностях с нездоровым климатом, введение обязательного школьного образования до 12 лет, а также государственного страхования жизни имело известное значение. Но и здесь либеральный курс, проводившийся с целью успокоения и раскола рабочего и социалистического движения, совмещался с действиями, проводившимися в интересах развивающегося монополистического капитала. И это относится не только к империалистической внешней политике, но и к таким мерам, как снижение процента по государственным займам, как национализация страховых корпораций и объявление государственной монополии на страхование жизни. Последнее имело своей прямой целью вытеснение из Италии иностранного капитала и облегчение развития национального финансового капитала.

Финансовое законодательство в США периода «прогрессивной эры», т. е. в 1900-1914 гг., наиболее ярко выразилось в создании федеральной резервной системы. Федеральный резервный акт 1913 г., текст которого был выработан при непосредственном участии нескольких видных финансовых магнатов, очень искусно под видом децентрализации и организации государственного контроля проводил консолидацию всех финансов страны в руках финансовой олигархии. Участие в федеральном совете государственных чиновников ничего не меняло. Это был промонополистический акт, и его значение в этом смысле было чрезвычайно велико. Оно, без сомнения, перевешивало результаты снижения тарифов на импортируемые товары по закону Андервуда (1913 г.), проведенному наконец правительством Вильсона, а также антитрестовского закона Клейтона (1914 г.), завершившего серию антитрестовских законов 1903-1914 гг.

Антитрестовское законодательство, к которому были вынуждены прибегнуть политические деятели США под непосредственным воздействием демократических движений — популистского и прогрессивного, было специфической чертой американского буржуазного реформизма. Антитрестовское законодательство было сформулировано в стране с наиболее высокой степенью развития монополистического капитала, в стране, где с момента его зарождения (в 70-х годах прошлого века) развивалось антитрестовское движение с очень широкой социальной базой: от рабочего класса и мелкого фермерства до средней и даже крупной некорпорированной буржуазии.

Первым законом, в котором был поставлен вопрос о надзоре со стороны государства за предпринимательской деятельностью, был закон 1887 г. о создании Междуштатной торговой комиссии по наблюдению за практикой железнодорожных компаний. Через три года, в 1890 г., уступая требованиям массового популистского движения, конгресс утвердил так называемый антитрестовский закон Шермана, ставший основой антитрестовского законодательства. Акт Шермана объявлял незаконными объединения и соглашения, нарушающие свободу торговли внутри штата или между штатами.

Формулировка закона позволила предпринимателям объявить такими объединениями рабочие союзы. Уже в 1893 г. на основании закона Шермана предпринимателями был возбужден иск против рабочего союза в Новом Орлеане. С той поры над любым профсоюзом в США нависала угроза расправы во время забастовки не только применением судебных запрещений (инджанкшнз), практиковавшихся властями, но и подведением деятельности союза под действие закона Шермана.

Что касается процессов, возбужденных против корпораций, то они, как известно, не остановили интенсивно протекавший процесс концентрации и трестирования во всех отраслях экономики страны. Общественное мнение требовало усиления антитрестовского законодательства. В период с 1897 по 1901 г. в конгрессы 55-го и 56-го созыва было подано 30 законопроектов по этому вопросу. Наконец, администрация Т. Рузвельта провела в жизнь несколько законов в развитие закона Шермана.

Однако законодательство 1903-1906 гг. (закон Элкинса 1903 г., закон об ускорении судопроизводства 1903 г., закон Хэпберна 1906 г. о расширении полномочий Междуштатной торговой комиссии, получавшей право контролировать железнодорожные тарифы) оказалось очень ограниченным и не удовлетворяло требований не только социалистов, но и мелкобуржуазного прогрессивного движения, которое в 1912 г. привело к образованию третьей буржуазной партии с более радикальной программой.

Когда в 1913 г. к власти пришла демократическая партия, администрация президента Вильсона была вынуждена, выполняя предвыборные обещания демагогической программы «новой демократии», заняться и антитрестовским вопросом. Упоминавшийся ранее закон Клейтона оказался одним из «трех китов» законодательства «прогрессивной эры» (двумя другими были тариф Андервуда 1913 г. и Федеральный резервный акт, о котором говорилось прежде).

В процессе обсуждения в конгрессе билля о трестах из него в значительной мере был выхолощен прогрессивный дух: в результате законом запрещалась только практика перекрещивающегося директората и определялась мера ответственности за нарушение корпорациями антитрестовского законодательства. Но поскольку признание факта нарушения и мера наказания возлагались на суды, для корпораций оставалось достаточно возможностей для маневрирования.

Кроме закона Клейтона, администрация Вильсона издала еще закон о создании Федеральной промышленной комиссии, которую предполагалось сделать органом контроля над практической деятельностью корпораций. Однако таких функций комиссия не пыталась осуществлять, что в общем соответствовало взглядам президента Вильсона, в глубине души стоявшего на позициях невмешательства государства в экономическую практику капитала, но которого история сделала первым президентом США, взявшим курс на государственное регулирование экономики (в годы первой мировой войны).

Отличительной чертой буржуазного реформизма во Франции было антиклерикальное законодательство. Острый политический кризис, пережитый Францией в конце ХІХ в., вскрывшийся в связи с делом Дрейфуса и расколовший страну на два лагеря, поставил перед буржуазией вопрос о самом существовании республики и о возможности гражданской войны. В период дела Дрейфуса реакционеры всех оттенков — клерикалы и националисты, буржуа и монархисты — составили единый фронт. Правительству умеренных республиканцев, возглавлявшихся Вальдеком-Руссо, пришлось провести очень сложное маневрирование между реакцией и демократическими силами, поддержанными выступлениями рабочего класса и социалистов. В этих условиях правительство Вальдека-Руссо было вынуждено предпринять первые шаги против клерикальной оппозиции.

Вальдек-Руссо начал с циркуляра о запрещении произносить проповеди членам монашеских конгрегаций (орденов — иезуитов, доминиканцев и др.), настроенным враждебно к республике. Циркуляр на практике не применялся, но озлобил католическое духовенство. Затем в июне 1901 г. был издан закон о статутах для ассоциаций, весьма умеренный по характеру, не делавший, собственно говоря, различия между светскими и духовными ассоциациями, а лишь отвергавший статуты, основанные на вечных обязательствах (другими словами, на религиозных обетах). Предложение запретить монашеские конгрегации вызвало категорический отпор со стороны главы кабинета. Так далеко Вальдек-Руссо идти не собирался. Сознавая, что продолжавшийся процесс полевения демократических сил, вызванный политическим кризисом, будет принуждать его к проведению политики, более радикальной, чем его собственные взгляды, он подал в отставку, уйдя со сцены в ореоле славы, не потерпев поражения.

Продолжение борьбы с клерикалами выпало на долю радикального министерства Эмиля Комба, известного своими антиклерикальными взглядами. Борьбу с католической реакцией Комб сделал краеугольным камнем своей политики.

Однако Комб не решился одним ударом разрубить узел борьбы с клерикализмом. Вместо того чтобы поставить вопрос об отделении церкви от государства и конфискации церковного имущества, правительство издало сначала декрет (27 июня 1902 г.) о закрытии 125 школ, основанных конгрегациями без санкции правительства. Затем был издан закон о закрытии 3 тыс. духовных школ, основанных до закона 1901 г. После этого последовал роспуск 54 мужских конгрегаций, занимавшихся проповеднической, преподавательской и торговой деятельностью (продажей ликера). И, наконец, законом от 7 июля 1904 г. конгрегации лишались права преподавания в школах внутри страны, но сохраняли это право во французских колониях.

Может быть, дальше этих мероприятий правительство Комба и не пошло бы. Но обострение политических отношений с Ватиканом привело к тому, что в октябре 1904 г. Комб выступил в парламенте с законопроектом об отделении церкви от государства. Этот проект, встреченный, разумеется, в штыки реакцией, стал законом только в декабре 1906 г., уже после отставки министерства Комба. Республиканский кабинет Рувье, более правого направления, чем правительство Комба, не смог противостоять напору левых сил. Продолжающийся в массах сдвиг влево заставил правительство Рувье уступить и провести закон.

Борьба за антиклерикальное законодательство во Франции в первые годы ХХ в. была действительно прогрессивной. Отстранение конгрегаций от дела воспитания молодежи и отделение церкви от государства были мерами сугубо важного значения и носили демократический характер. Однако эта борьба, очень острая и необходимая, отвлекала рабочие массы и социалистических лидеров, позволяя тем самым Комбу уклоняться от проведения других мер по социальному законодательству. Трудовое законодательство, о котором говорилось ранее, было проведено другими министерствами — до и после министерства Комба.

Метод переключения революционной энергии масс в сторону, менее опасную для политического господства буржуазии, вообще характерен для буржуазного реформизма. При этом руководители политического курса избирали направление, сообразовываясь — иногда сознательно, иногда, может быть, интуитивно — с общеполитическими настроениями в стране. И если для Франции таким направлением был антиклерикализм, а в США — антитрестовское законодательство, то в Англии один из способнейших политических лидеров буржуазии и мастер социальной демагогии, Ллойд Джордж, предложил развернуть кампанию за проведение земельной реформы.

Сам Ллойд Джордж как-то высказался по поводу причин, толкнувших его на агитацию против лендлордов, в таком духе:

«Наступают времена, когда дело радикализма падает в пропасть респектабельности и условности. Радикализму нужен сильный стимул. Необходимо что-то предпринять, чтобы вдохнуть новую жизнь в дряблое тело»[25].

Интересно, что Ленин сумел разглядеть эту цель Ллойд Джорджа еще за год до официальной декларации правительства Асквита — Ллойд Джорджа в Бедфорде о земельной реформе. Ленин писал по этому поводу:

«И вот английский либерализм, теряя почву под ногами, выдумывает новый боевой клич, чтобы вызвать в массах избирателей снова на некоторое время доверие к либералам»[26].

Такой попыткой оживить одряхлевший английский либерализм и вновь увлечь за собой более широкие массы был проект Ллойд Джорджа об отмене — как было им заявлено в Бедфорде в октябре 1913 г. — неограниченного владения землей. Проект программы земельной реформы предлагал создать земельное министерство, наделенное широкими полномочиями, с большим штатом инспекторов, которые бы занимались регулированием всех вопросов, связанных с владением землей, отношениями между лендлордами и арендаторами, между владельцами и сельскохозяйственными рабочими вплоть до установления минимума заработной платы для батраков. В компетенцию министерства должен был входить и контроль над пользованием землей, над куплей и продажей и т. д.

Словом, это была многообещающая программа регулирования государством аграрных отношений — вопрос, давным-давно назревший в Англии, где ренту землевладельцам платили не только мелкие арендаторы, но и капиталисты, бравшие землю в аренду и под предприятия и для сдачи ее в свою очередь в аренду мелкими участками. Новый политический маневр Ллойд Джорджа, встреченный холодно рабочим классом, изверившимся в социальной демагогии либералов, и с возмущением землевладельцами, был прерван войной 1914 г.

*

Мы рассмотрели проявление либерально-реформистского направления в политике пяти развитых капиталистических стран в начале ХХ в. Поскольку эти явления имели место в период, когда развитие капитализма шагнуло далеко вперед и явственно обозначился его переход в высшую стадию, стадию монополистического капитализма, то возникает вопрос, не противоречит ли буржуазный реформизм господству монополий в экономике, их влиянию на политическую и общественную жизнь, агрессивному экспансионистскому курсу в области внешней политики? По нашему мнению, парадоксальное на первый взгляд явление одновременного развития буржуазного реформизма во внутренней политике и империалистических устремлений во внешней при более внимательном рассмотрении оказывается не парадоксальным, а лишь более сложным, чем это представляется.

В. И. Ленин писал в 1916 г., что монополия, сложившаяся в результате бурного процесса концентрации и централизации капитала, владеет и оперирует колоссальными материальными ценностями. А это с «абсолютной неизбежностью» приводит к тому, что монополия:

«пронизывает все стороны общественной жизни, независимо от политического устройства и от каких бы то ни было других «частностей»»[27].

Обычно привыкли обращать внимание на первую часть этого положения Ленина, т. е. о господстве монополии, которая представляет действительно реакционную силу. Но политическое устройство в каждом капиталистическом государстве состояло и состоит из многих других «частностей», под которыми, как нам кажется, В. И. Ленин имел в виду такие явления политической жизни, как сопротивление эксплуатируемых классов, недовольство и брожение в среде мелкой и средней буржуазии, рост рабочего и профсоюзного движения, возникновение и развитие социализма, формирование в каждой стране социалистических партий, организация Интернационала и распространение социалистических идей во всем мире, и т. д. и т. п. Все эти и еще многие другие общественные явления лишают монополистическую буржуазию возможности применять свое господство на практике всегда в абсолютно обнаженном виде.

Для сохранения своего господства, для прикрытия империалистического курса во внешней политике и для его успешного проведения правящие круги нуждались не только в капиталах и оснащенных вооруженных армиях, но также в миссионерах и торговцах, в идеологах экспансионизма, в бесперебойной работе своих предприятий, в поддержке достаточно широких кругов населения, т. е. в спокойном тыле. Ради этого и для этого монополистическая буржуазия соглашалась — всегда при этом имея в виду как сохранение своего господства, так и соблюдение своих экономических интересов, — на кое-какие либерально-демократические реформы, уступки рабочему классу, мелкой буржуазии и интеллигенции, используя механику буржуазной демократии. Именно об этом писал В. И. Ленин в статье «Империализм и раскол социализма», как нельзя более точно определяя эту механику:

«Без выборов в наш век нельзя; без масс не обойтись, а массы в эпоху книгопечатания и парламентаризма нельзя вести за собой без широко разветвленной, систематически проведенной, прочно оборудованной системы лести, лжи, мошенничества, жонглерства модными и популярными словечками, обещания направо и налево любых реформ и любых благ рабочим, — лишь бы они отказались от революционной борьбы за свержение буржуазии»[28].

Ленин назвал эту систему, как известно, ллойд-джорджизмом. В Италии разновидностью буржуазного реформизма оказался джолиттизм (или джолиттианство), в Америке — «новый национализм» Рузвельта и «новая демократия» Вильсона. Но дело не в названии, а в существе: в периоды подъема общественных движений буржуазия вынуждена была проводить реформы и проводила их до тех пор, пока буржуазный реформизм выполнял предназначенную ему роль.

С развитием монополистического капитализма во многих странах и выходом их на мировую арену внутренние противоречия в капиталистических странах обострялись и усложнялись, вызывая к жизни более сложные формы подкупа и умиротворения эксплуатируемых и протестующих классов и групп. В этих условиях более важное значение приобрело государство.

Государство не превратилось в «надклассовый» институт, как это пытается представить буржуазная историография. Продолжая быть орудием господствующих классов, — мы говорим классов, так как и в Англии, и особенно в Германии, и в других странах помещики в начале века еще играли крупную политическую роль, — государство в лице лидеров буржуазных партий (равно консервативных и либеральных) становилось более бюрократическим, стремилось к централизации власти и ходом истории вынуждалось к проведению более гибкой политики, иногда даже наступало на интересы отдельных групп господствующих классов в целях сохранения капиталистической системы. Политика laissez faire постепенно уступала место вмешательству государства в экономическую деятельность и в отношения между трудом и капиталом. Это видно уже с конца ХІХ в. на примерах введения во всех странах зачатков трудового законодательства, на вынужденном проведении в США антитрестовского законодательства и возбуждении процессов против трестов, на введении в Германии, Англии, Италии, Франции социального страхования, на попытке проведения в Англии земельной реформы, на издании во Франции антиклерикальных законов и на проведении других мероприятий, о которых мы говорили и об ограниченности которых при всем этом не приходится забывать.

Повышение роли государства следует, по нашему мнению, рассматривать как зачатки государственно-монополистической тенденции, о которой писал Ленин в работе «Государство и революция», уловив ее зарождение еще до первой мировой войны.

Либеральные буржуазные реформы были, естественно, показателем слабости и страха буржуазии, были вызваны борьбой масс, о размахе которой указывалось в общих чертах в начале очерка.

Теперь встает вопрос, был ли буржуазный реформизм в изучаемых странах главным и единственным направлением политического курса, можно ли говорить о либерализме начала ХХ в., в эпоху уже сложившегося монополистического капитализма, как о направлении, подавляющем все другие тенденции политического процесса? Конечно, нет. Этого не было и не могло быть, ибо монополии свойственна реакция, и буржуазно-либеральная тенденция пробивала себе дорогу в борьбе с реакцией, борьбе часто очень острой, происходившей не только между антагонистическими классами, но и внутри этих классов между отдельными группами. Неплохо иллюстрируют это положение такие примеры, как противоречия внутри бюловского блока в Германии, острый политический кризис, связанный с делом Дрейфуса во Франции, борьба Джолитти за проведение избирательной реформы в Италии, борьба за прогрессивные реформы в Соединенных Штатах, закончившаяся расколом республиканской партии и образованием прогрессивной партии, наконец, вся история упадка английской либеральной партии и возникновения лейборизма, и многие другие примеры.

Говоря о реформизме в связи с противоречиями в лагере господствующих классов и противоречиями (больше кажущимися, нежели действительными) между буржуазными партиями, нам представляется не лишенным интереса следующий факт: авторами или, скорее, проводниками реформаторского курса далеко не всегда выступали государственные деятели прогрессивных взглядов. Чаще наоборот. Монополистическая буржуазия охотнее вверяла и вверяет государственное управление лидерам более умеренных и открыто консервативных убеждений. Тем нагляднее оказывается на определенных этапах исторического развития неизбежность проведения реформаторского курса в той или иной стране такими различными государственными деятелями, как Бисмарк, Вальдек-Руссо, Рузвельт, Вильсон, Бюлов, Ллойд Джордж, Джолитти и пр. Их всех объединяла мысль о необходимости реформ, когда становилась недостаточной или опасной политика репрессий. При этом ни один из них не отказывался от подавления забастовочного движения, не становился на сторону рабочих против работодателей, не изменял интересам своего класса. Поэтому, когда ход истории в начале века привел во всех странах к полевению рабочих масс, с которыми не могли справиться ни буржуазные реформаторы, ни приходившие им на помощь социал-реформисты и оппортунистические лидеры профсоюзов, политика реформ, и до этой поры сочетавшаяся с методом подавления, уступила место политике реакции, и на пролетариат обрушилась лавина репрессий.

Поворот к реакции совершался в одних странах раньше, в других — позже. Во Франции мы видим уже в 1907 г. беспощадное подавление движения виноделов радикальным министерством Клемансо. В Германии вооруженная полиция разгоняла политические демонстрации в Берлине в 1910 г. В США, где в 1913 г. происходила «малая гражданская война» в Колорадо, шахтерские поселки были залиты кровью рабочих. Дублинская стачка в Англии, «красная неделя» в Италии — все говорило о том, что капитализм, оказавшийся перед лицом возмущенного народа, отказывался от либерализма и демократического реформаторства, отбрасывал «побочные» средства и переходил к вооруженному подавлению.

Буржуазный реформизм не мог по своей природе вступить на путь последовательно демократического преобразования общественных порядков. Здесь уместно вспомнить, как Ленин часто и справедливо предупреждал, что важно отличать буржуазную социальную реформу от социализма[29] и не забывать, что всякая реформа, даже если она и делает какой-то шаг к улучшению, все равно «в капиталистическом обществе имеет двойственный характер».[30]. Этот двойственный характер проглядывал во всех мероприятиях и законодательстве всех правительств, обратившихся к политике социальных реформ. Хотя не следует и отрицать, что часть мероприятий носила прогрессивный характер и дала определенный эффект в области развития буржуазной демократии, буржуазных политических свобод и упорядочения социального законодательства. Однако даже наиболее демократические реформы всегда оказывались снабженными достаточным количеством юридических уловок, умолчаний или оговорок.

В этой связи невозможно не указать на один важный факт, говоривший о том, что буржуазный реформизм принес политические плоды, несомненно желанные для лидеров господствующих классов. В социал-демократическом движении углубился раскол, резко обострилась борьба двух течений в международном рабочем движении. «Казус Мильерана» превратился в «мильеранизм». Социал-реформисты охотно принимали министерские портфели: Мильеран, Вивиани, Бриан — во Франции, Биссолатти — в Италии, Джон Бернс — в Англии, даже в США первым министром труда в 1913 г. был назначен Уилсон, если не социалист, то все же бывший профсоюзный деятель. Политика правительств, в состав которых входили социалисты, оставалась буржуазной.

Итак, буржуазный реформизм в начале ХХ в. оказался явлением общим в политическом развитии, можно считать, всех капиталистических стран. Развитие монополистического капитализма привело к возникновению «личной унии» государства и финансовой олигархии, при этом наблюдалось расширение функций государства, усиливалось его вмешательство в экономическую жизнь страны и во взаимоотношения двух антагонистических классов, разумеется, на стороне имущих, но в более тонкой и даже изощренной форме. Такой формой и был буржуазный реформизм. Его надо рассматривать как вызванную определенными условиями ответную реакцию правящих кругов на рабочее движение, на недовольство мелкой буржуазии города и деревни, на рост социализма. Буржуазный реформизм выступил под флагом защиты интересов всего общества, всего народа и каждого члена общества в отдельности, провозгласил буржуазное государство надклассовым органом, беспристрастным арбитром в отношениях между трудом и капиталом. Однако анализ политики правящих кругов западноевропейских стран и Соединенных Штатов позволяет сказать, что буржуазный реформизм начала ХХ в. оказался на деле политическим выражением государственно-монополистической тенденции, наличие которой обнаруживается при переходе капитализма в монополистическую стадию.