ИСТОРИОГРАФИЯ

Истоки исторического советоведения в США: американская литература о В. И. Ленине и советской внешней политике
(1917—1920 гг.)

Д. Г. Наджафов

---

Ранняя американская[1] литература, посвященная советской внешней политике, уже была предметом критического анализа со стороны наших авторов[2]. Поэтому задачей настоящей статьи является разбор этой литературы в аспекте, определенном ее названием, включая рассмотрение некоторых социально-политических факторов, влиявших на зарождение исторического советоведения в США.

Февральская и Октябрьская революции, происшедшие на фоне первой мировой войны, «решительно поставили Россию на первое место в кругу интересов Америки»[3]. Октябрь 1917 г. «представляет собой как бы водораздел, за которым начинается формирование советоведения в современном понимании этого слова»[4]. Это было связано с усилением наметившейся с наступлением эпохи империализма тенденции к значительному расширению тематики американской историографии внешней политики США и международных отношений; именно тогда «славянский мир» прочно вошел в число новых областей изучения американской исторической науки[5].

Бурные события в России застали врасплох американцев, в подавляющем большинстве весьма смутно представлявших себе русскую действительность. Тем более это верно в плане информированности американцев о большевиках и их вожде Владимире Ильиче Ленине. Спустя месяц после установления Советской власти в России редактор органа Социалистической партии США ежедневной газеты «Нью-Йорк колл» писал: «Мы в Америке мало что знаем о Ленине, и, возможно, это немногое является неверным»[6]. Известный американский историк-коммунист Филип Ш. Фонер, специально занимавшийся вопросом о реакции в Соединенных Штатах на Октябрьскую революцию, отмечает, что первоначально там о Ленине знали столь мало, что в большинстве случаев даже его имя писалось неверно[7].

Потребность в правдивой информации об Октябрьской революции, о внутренней и внешнеполитической программе большевиков, о главе Советского правительства Ленине по-разному старались удовлетворить друзья и недруги Октября, идейно-политическое размежевание между которыми не заставило долго ждать. Первые же печатные свидетельства о русской революции, появившиеся в Соединенных Штатах и положившие таким образом начало американскому историческому советоведению, носили на себе отпечаток такого размежевания. Сочувственному и даже восторженному отношению к Октябрю, проявляемому левыми элементами в рабочем движении, передовой частью интеллигенции и отдельными представителями либеральной буржуазии, противостояла холодная настороженность официальной вильсоновской Америки, очень быстро переросшая в открытую враждебность к революционным переменам в России. Эти противоположные тенденции стали питательной почвой для различных историографических направлений в американском советоведении, которые возникли и эволюционировали в условиях борьбы между представителями указанных тенденций и, следовательно, могут быть поняты лишь с учетом этой борьбы.

Поиски людей, стоявших у истоков американского советоведения в области истории, приводят к тем, по крайней мере нескольким десяткам граждан США, которые были очевидцами, а в ряде случаев и участниками Октябрьской революции. Среди них был Джон Рид, почитавшийся на родине великим журналистом, который «отправился в Россию, чтобы своими глазами увидеть происходящее»[8]. Движимые тем же чувством, летом 1917 г. прибыли Альберт Рис Вильямс и другие журналисты. Американцы, находившиеся в России, первыми передали в Соединенные Штаты пространные сообщения о революции и провозглашенных ею внешнеполитических целях, о большевистском вожде Ленине. Одни из них во главе с американским послом Дэвидом Роландом Фрэнсисом, или не поняв освободительной, народной сущности большевистского переворота, или просто тут же отвергнув его по своим классовым мотивам, передавали так или иначе искаженную версию событий, чем в немалой степени способствовали появлению тенденциозных официальных публикаций (в свою очередь послуживших источниками для консервативных историков). Другие, подобно революционно настроенному Дж. Риду, социалисту А. Р. Вильямсу, прогрессивным журналисткам Луизе Брайант и Бесси Битти, своими отнюдь не беспристрастными, но вполне правдивыми свидетельствами и объективными оценками заложили основы американской демократической историографии Октябрьской революции и советской внешней политики. Важное значение имело и то, что именно эти американцы находились в гуще событий, не раз встречались с Лениным, становясь обладателями самой ценной информации. Встречи с Лениным явились для некоторых из них переломным моментом в жизни, во многом предопределив их переход в ряды воинствующих поборников нового общества.

Непосредственные контакты Ленина с американцами, существенно повлиявшие на зарождение американской демократической историографии советской внешней политики, были проявлением его многолетнего, устойчивого интереса к изучению Соединенных Штатов[10]. Очевидно, этот интерес вытекал из понимания громадной роли США в эпоху империализма, их положения как мирового промышленного гегемона, а отсюда и их воздействия на судьбы цивилизации. Ленин много раз обращался к истории США, к анализу экономики и политики американского империализма, о чем свидетельствуют такие его труды, как «Развитие капитализма в России»[11] и «Империализм, как высшая стадия капитализма»[12]. Изучение американского капитализма дало Ленину значительный материал для создания им теории империализма.

После Октябрьской революции Ленин, разоблачая антисоветскую сущность политики В. Вильсона, в то же время уделял самое пристальное внимание проблеме нормализации советско-американских отношений, в частности экономических. Трижды, 20 августа 1918 г., 21 января и 23 сентября 1919 г., он обращался к американским рабочим с письмами[13], имевшими большое значение для рабочего и демократического движения в США. Как видно из каталога личной библиотеки Ленина[14], а также многочисленных свидетельств современников, руководитель большевистской партии и Советского правительства постоянно знакомился с разнообразной литературой, поступавшей из США.

Внушителен даже далеко не полный список американцев, с которыми виделся и беседовал Ленин: рабочие и профсоюзные деятели Уильям З. Фостер, Уильям Д. Хейвуд, Сидней Хиллмэн, Роберт Майнор, Израэл Амтер, Элла Рив Блур; писатели и журналисты Джон С. Рид, Д. Линкольн Стеффенс, Роус Пастор Стоукс, Артур Буллард; общественные и политические деятели Рэймонд Робинс, Джером Дэвис, Уильям К. Буллит; корреспонденты газет Луиза Брайант, Бесси Битти, Исаак Мак-Брайд, Линкольн Эйр; предприниматели Арманд Дж. Хаммер, Вашингтон Б. Вандерлип и др.[15] «Интересно отметить, что все американцы, встречавшиеся с Лениным, неизменно восхищались его величием как человека и народного вождя»[16]. Некоторые из них оставили ценные для истории воспоминания о пребывании в Советской России и встречах с Лениным. Многое можно почерпнуть из интервью, которые дал Ленин американским корреспондентам и журналистам, разъясняя внутреннюю и внешнюю политику Советского государства. А. Р. Вильямс в своих воспоминаниях писал, что Ленин «нередко подвергался нападкам за проявление особой симпатии к Америке»[17]. Американцы, побывавшие в России, подчеркивали доброжелательное к ним отношение со стороны населения и властей Советской России[18].

Для формирования отношения американцев к Советской России, а следовательно, и для становления советоведения в США большое значение имел ряд внутриполитических факторов, в частности антивоенный. Империалистическая первая мировая война, сыгравшая столь большую роль в революционизировании масс в России, активизировала левые радикальные движения и в США. Оппозиция войне стала одной из отличительных черт этого «нового радикализма»[19]. Джон С. Рид был далеко не единственным американцем, кто прошел путь от антивоенной борьбы до большевизма. Развернувшееся в Соединенных Штатах движение солидарности с Советской Россией с самого начала сомкнулось как с антивоенным, так и демократическим движением. Президент В. Вильсон клеймил американских пацифистов, сравнивая их с «русскими фантазерами» — большевиками[20].

Выход Советской России из империалистической войны и ее призыв к миру встретили сочувствие и понимание многих американцев, — факт тем более важный, что американская реакция всячески раздувала в стране милитаристско-шовинистическую истерию. Большинство американцев, выступивших в поддержку русской революции, были активными противниками войны. Такие деятели, как лидер Социалистической партии США Юджин В. Дебс, Джон С. Рид, Скотт Ниринг, Роуз Пастор Стоукс, Джон Х. Холмз, неоднократно публично объясняли свою поддержку Советской России солидарностью с ее борьбой против империалистической войны, борьбой, которой, по выражению В. И. Ленина, «стоит посвятить свою жизнь…»[21]. Ленинский Декрет о мире, вызвавший недовольство в официальных кругах США, стал источником вдохновения и надежд для антивоенно настроенных американцев. Юджин В. Дебс в своей знаменитой антивоенной речи в Кантоне 16 июля 1918 г. (за которую он был осужден на 10-летнее заключение) назвал Декрет о мире «благородным призывом», который «будет вписан золотыми буквами в мировую историю»[22]. Убежденный последователь Л. Н. Толстого пацифист Джон Х. Холмз был одним из первых в США, кто публично заявил о своей поддержке русской революции[23]. В мае 1919 г. на митинге в Медисон-сквер гардене (г. Нью-Йорк) Дж. Х. Холмз говорил: «От вашего и от своего имени я требую, чтобы революция (в России. — Д. Н.) не была приостановлена, — революция, которая является единственным благоприятным исходом войны, — революция, которую будут помнить и благословлять все люди, когда битвы на море и суше, мирные договоры и лиги наций с презрением и навсегда забудут»[24]. Менее чем через месяц после Октябрьской революции появилась организация «Друзья русской революции» (затем «Друзья новой России»), в руководство которой входили Роджер Болдуин, Александр Трахтенберг и др., ставившая своей главной целью поддержать советское предложение немедленного мира без аннексий и контрибуций[25].

Имея в виду факторы, связанные с генезисом американского исторического советоведения, следует подчеркнуть роль тогдашней печати США. Периодические издания, особенно с тех пор как они доминируют в области формирования общественного мнения, стали естественными предшественниками историографии. Не только поставляя фактические данные, но и определенную сумму первых, пусть приближенных оценочных суждений о событиях, газеты и журналы, конечно, влияют на процесс становления историографии. Пример американской историографии Октября хорошо иллюстрирует это положение.

Тогдашняя американская буржуазная печать сыграла в этом смысле особую роль, послужив орудием, с помощью которого была начата антисоветская кампания, призванная противостоять воздействию идей Октября. Запрещение ввоза в США печатных материалов, включая периодические издания, из Советской России, а затем, после объявления блокады, и разрыв телеграфной, телефонной и почтовой связи между двумя странами создало в Америке (да и не только там) чуть ли не идеальные условия для распространения всевозможных антисоветских домыслов и прямой клеветы. О том, какие крайние формы принимала пропагандистская кампания печати, пользовавшаяся любыми сомнительными слухами, говорит известный факт неоднократных публикаций ложных сообщений о падении Советской власти в такой респектабельной газете, как «Нью-Йорк таймс»[26]. Еще больше было сообщений о том, что Ленин убит или заключен в тюрьму. В то время в Соединенных Штатах «антибольшевистская пропаганда побила все рекорды презрения к истине и даже простому правдоподобию»[27].

Широкое распространение в буржуазной прессе получили так называемые документы Сиссона, послужившие «источником» для абсолютно вздорной версии о «большевиках как платных агентах Германии» (подхваченной наиболее реакционными представителями американского исторического советоведения), версии, которая была направлена непосредственно против Ленина. Эти «документы», судя по всему, были сфабрикованы русской контрразведкой при правительстве Керенского[28] и куплены Эдгаром Г. Сиссоном — специальным представителем Комитета общественной информации США[29] в России зимой 1917/18 г. Посол Д. Р. Френсис сообщил о них в Вашингтон еще в феврале 1918 г.[30], а в октябре того же года по личному распоряжению В. Вильсона[31] «документы» были выпущены отдельным изданием[32]. Подложность «документов Сиссона» настолько очевидна, что остается удивляться неразборчивости тех, правда, немногих американских авторов, кто в той или иной форме возвращался к ним. Лишь причиной третьестепенной следует считать то обстоятельство, что «оригиналы» фальшивок не были обнаружены в свое время. Решающее значение имели, несомненно, далекие от научной объективности мотивы поддержания духа антикоммунизма в американском историческом советоведении[33].

Разумеется, извращение событий в Советской России отнюдь не свидетельствовало в пользу американских противников большевиков. Недаром либеральный журнал «Нью рипаблик» задавался вопросом: «Так ли слаба позиция противников большевизма, что ее приходится подкреплять ложью?»[34]

Очевидная, а потому и недолговечная ложь не могла иметь шансов серьезно повлиять на умонастроения американцев, а тем более перейти в арсенал аргументации историков. Гораздо больше таких шансов имела спекуляция на действительно имевшихся в России трудностях, которые правая печать приписывала исключительно большевикам. Подобную спекуляцию разоблачил Ленин в своем «Письме к американским рабочим», где давался отпор недругам революции из лагеря буржуазии и вне ее, которые, как он писал, «любят обвинять нас в «хаосе» революции, в «разрушении» промышленности, в безработице и бесхлебье. Как лицемерны, — продолжал Ленин, — эти обвинения со стороны тех, кто приветствовал и поддерживал империалистскую войну или «соглашался» с продолжавшим эту войну Керенским! Именно империалистская война виновата во всех этих бедствиях»[35].

Если правая печать положила начало консервативному направлению в американской историографии советской внешней политики, то левая печать — социалистическая и рабочая — имела не меньшее значение для развития демократического направления. В поддержку внешнеполитических принципов и акций Советского правительства, против нападок реакции выступали такие левые издания, как ежемесячный теоретический революционный журнал «Класс страгл», издававшийся социалистами-интернационалистами в Нью-Йорке, орган Лиги социалистической пропаганды журнал «Нью интернейшнл» в Бостоне (с ноября 1918 г. — еженедельник «Революшенри эйдж», одним из редакторов которого был Дж. Рид), ежедневная социалистическая газета «Нью-Йорк колл», орган русской секции Социалистической партии США журнал «Новый мир», еженедельник «Коммюнист» (основанный Дж. Ридом в Бостоне в мае 1919 г.), журналы «Либерейтор», «Сошиэлист ньюс», «Войс оф лейбор», «Форвард», «Нью уорлд» и др. В них публиковались первые советские документы, статьи и письма Ленина, корреспонденции из России и т. п.[36] Положительная реакция характерна была и для прессы боевой рабочей организации «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ)[37], орган которой писал в декабре 1918 г., что «в сущности знаменитые ныне большевики стоят за то же самое в России, чего наша ИРМ добивается для Америки»[38]. Статьи Джона С. Рида, А. Р. Вильямса, У. З. Фостера, Р. Майнора и др. в левой печати переросли затем в книги об Октябре, о Ленине, о политике молодого Советского государства.

То же самое можно сказать о сравнительно немногочисленной, но влиятельной либеральной печати как предшественнице либерального направления в американском историческом советоведении. Либеральные журналы, «часто критиковавшие большевиков, в то же время отваживались настаивать на своем праве публиковать правдивые сведения о России и доказательства конструктивной деятельности Советского правительства»[39]. С осуждением интервенции против Советской России выступали журналы «Нейшн» и «Нью рипаблик»[40]. Недовольство либеральных элементов отношением Антанты и США к русской революции, их возмущение интервенцией союзников способствовало зарождению «ревизионизма» в американской историографии первой мировой войны[41], возникшего в противовес официозной историографии.

Пробольшевистская пропаганда левой печати, отражавшая подъем американского рабочего и общедемократического движения, была особенно единодушной в первые месяцы после Октябрьской революции, «которую американцы в целом приветствовали с большим энтузиазмом»[42]. Многие — и не только в США — хотели видеть в рождавшемся в России новом социальном порядке альтернативу жестокому миру капиталистической эксплуатации и империалистической войны. Радикальные веяния, получившие под влиянием империалистической войны и революции в России невиданное распространение в мире, затронули все сферы социально-политической жизни США, в частности вызвав к жизни движение солидарности с Советской страной. Ленинский Декрет о мире, выход Советской России из империалистической войны, столь созвучные антивоенным настроениям в американском народе, стимулировали рост движения солидарности. Заявление руководства Социалистической партии США в начале февраля 1918 г. о том, что оно «безоговорочно поддерживает мирную программу русского большевистского правительства»[43], несомненно, было больше, чем выражение воли 100 тыс. членов этой партии. В том же заявлении, направленном президенту и конгрессу США, содержался призыв «официально признать нынешнее русское правительство и принять его приглашение об участии в мирной конференции России и центральных держав (в Бресте. — Д. Н.). Мы также призываем вас, — говорилось далее в заявлении, — сделать все возможное, чтобы обеспечить участие в этой конференции союзников. Это — путь к миру»[44].

Движение солидарности усилилось, когда в середине февраля 1918 г. войска кайзеровской Германии повели наступление по всему Восточному фронту, угрожая революционному Петрограду. В телеграмме, направленной в начале марта Советскому правительству Лигой социалистической пропаганды (которая была создана в 1915 г. левыми элементами Социалистической партии США и стала зародышем Коммунистической партии США), она выразила «полнейшую солидарность» с делом русской революции. «Приступаем к формированию Красной гвардии для службы в России, — говорилось в телеграмме. — Среди американских рабочих — огромный энтузиазм. Ваша борьба — наша борьба»[45]. На митингах солидарности, созывавшихся Лигой, добровольцами записывались сотни желающих; запись шла почти во всех промышленных центрах страны[46].

Однако более реальной помощью Советскому государству явилась пропагандистская кампания левых элементов в американском социалистическом и рабочем движении, причем она не ограничилась уже отмеченной ролью левых периодических изданий. Лига социалистической пропаганды, руководимая Себандтом Юстиниусом Рутгерсом, создала специальное Бюро большевистской информации с целью сбора материала о Советской России и его публикации в печати[47]. Бюро в своих листовках и брошюрах разъясняло американским массам внешнеполитическую программу Октябрьской революции, рассказывало о мирных усилиях Советской России, разоблачало интервенционистскую политику империалистов. Партийная школа Социалистической партии США в Нью-Йорке «Рэнд скул оф сошиэл сайенс», возглавлявшаяся Александром Трахтенбергом, в прошлом русским социал-демократом, который заявил о своей решимости «сделать все, чтобы донести рабочим [Америки] правду о [русской] революции»[48], в 1918 г. издала небольшую брошюру с произведениями В. И. Ленина под названием «Советы за работой»[49], распроданную почти миллионным тиражом[50]. В следующем, 1919 г. «Рэнд скул» осуществила документальную публикацию «Россия и Германия в Брест-Литовске», посвященную истории заключения Брестского мира[51]. Среди документов (они были перепечатаны из иностранных периодических изданий) были выдержки из Декрета о мире, статьи В. И. Ленина «Мир или война?»[52], его доклада о ратификации мирного договора на IV съезде Советов[53] и другие материалы.

Издание ленинских работ в Соединенных Штатах имело большое значение для распространения идей Октября, для разъяснения миролюбивых, демократических принципов советской внешней политики. Крупным событием в этом плане явилась публикация в США «Письма к американским рабочим», написанного В. И. Лениным в августе 1918 г. Доставленное в США в трудных условиях иностранной интервенции и блокады партийным курьером П. И. Травиным[54], оно в декабре того же года при содействии Джона Рида появилось (с некоторыми сокращениями) в журнале «Класс страгл» (Нью-Йорк) и еженедельнике «Революшенри эйдж» (Бостон).

Письмо Ленина, имевшее программный характер, своим острием было направлено против антисоветской кампании в капиталистических странах, усилившейся в связи с Брестским миром. «Как раз капиталисты тех стран, от которых зависело превратить Брест во всеобщие переговоры о всеобщем мире, они же и выступают «обвинителями» нас! — писал В. И. Ленин. — Стервятники англо-французского империализма, нажившиеся на грабеже колоний и на бойне народов, протянули войну вот уже скоро на целый год после Бреста, и они же «обвиняют» нас, большевиков, предложивших справедливый мир всем странам, — нас, разорвавших, опубликовавших, предавших всеобщему позору тайные преступные договоры между бывшим царем и англо-французскими капиталистами»[55]. Характерной чертой ленинского подхода было четкое разграничение между империалистическими интересами и революционно-демократическими традициями американского народа, между реакционной и прогрессивной тенденциями в истории США.

«Письмо к американским рабочим» перепечатали разные газеты и журналы, оно выходило также отдельным изданием. О степени распространенности этого письма в США говорит тот факт, что его общий тираж достиг 5 млн. экземпляров[56].

Определенную роль в информировании американского населения о событиях в Советской России сыграли английские издания. В Соединенных Штатах широкое распространение получила статья «Ленин — искусный государственный деятель», перепечатанная из английского журнала «Труф» от 12 декабря 1917 г.[57] В статье относительно обвинений Ленина в «прогерманизме» говорилось: «Он был за все, что вело к свержению русской автократии. Теперь же… Ленин патриот во всех отношениях, равно как и интернационалист, готовый бороться за мир, в котором живут рабочие, и защищать их дома от нападений капиталистов»[58]. Летом следующего года журнал «Нью рипаблик» опубликовал «Письмо в Америку» либерального английского журналиста Артура Рэнсома[59], неоднократно посещавшего Советскую Россию. В своем «Письме» А. Рэнсом[60] выступал против антисоветских утверждений в связи с советско-германскими мирными переговорами. Затем в США вышла книга А. Рэнсома о Советской России[61]. Когда Советскую страну посетила английская рабочая делегация, ее отчет о поездке опубликовал в сентябре 1918 г. журнал «Нейшн».

В то же время в Соединенных Штатах появляются первые сравнительно крупные работы об Октябрьской революции и ее вожде Ленине, материалом для которых послужили личные наблюдения их авторов, побывавших в России. В 1918 г. вышли книги Луизы Брайант «Шесть красных месяцев в России»[62], Бесси Битти «Красное сердце России»[63] и, наконец, книга Джона С. Рида «10 дней, которые потрясли мир», увидевшая свет в Нью-Йорке 18 марта 1919 г.

Фигура Джона Сайласа Рида, впоследствии одного из основателей Коммунистической партии США и члена Исполкома Коминтерна, выделялась среди американцев — очевидцев Октября, которые во многих отношениях были людьми незаурядными. Джон Рид прибыл в Петроград в сентябре 1917 г. в качестве корреспондента журналов «Мэссиз» и «Севн артс» и газеты «Нью-Йорк колл». Будучи страстным противником войны и империализма, непоколебимо веря в то, что «из демократии родится новый мир»[64], он решительно переходит на сторону большевиков. Рид вошел в Зимний дворец с штурмовавшими его солдатами и красногвардейцами[65], присутствовал на историческом заседании II съезда Советов, вместе с А. Р. Вильямсом и Б. И. Рейнштейном сотрудничал в Бюро международной революционной пропаганды при НКИД РСФСР, часто встречался с Лениным. Перед отъездом на родину Дж. Рид, выступая на III съезде Советов, торжественно обещал, что, «вернувшись в царство капитала», расскажет всем «правду о победе пролетариата в России»[66].

«10 дней» Дж. Рида[67] — первое в мире мемуарно-публицистическое произведение, посвященное Октябрьской революции. По оценке Ленина, написавшего к книге предисловие, «она дает правдивое и необыкновенно живо написанное изложение событий…»[68] В США в 1919 г. она выдержала три издания, став явлением общенационального, а в некотором смысле и мирового масштаба[69]. С выходом книги Дж. Рида история русской революции была «рассказана таким образом, что каждый мог понять, что произошло и почему»[70]. Для Америки, где борьба между сторонниками и противниками Советской России не прекращалась, это имело неоценимое значение. В плане идеологическом книга оказала значительное воздействие на формирование марксистской мысли в США.

Вопрос о войне и мире, близкий чувствам самого Дж. Рида, является одной из центральных тем книги. Вдохновенно написаны страницы, запечатлевшие работу II съезда Советов, на котором был принят ленинский Декрет о мире. Он описывает выступление «великого Ленина», давая ему следующую характеристику: «Необыкновенный народный вождь, вождь исключительно благодаря своему интеллекту, чуждый какой бы то ни было рисовки, не поддающийся настроениям, твердый, непреклонный, без эффектных пристрастий, но обладающий могучим умением раскрыть сложнейшие идеи в самых простых словах и дать глубокий анализ конкретной обстановки при сочетании проницательной гибкости и дерзновенной смелости ума»[71]. Дж. Рид приводит полный текст Декрета о мире[72], с принятием которого началась практическая деятельность Советской власти.

«10 дней» Дж. Рида увидели свет в дни, когда в так называемой комиссии Овермэна — в подкомиссии юридической комиссии сената США под председательством сенатора Ли С. Овермэна — только что закончились публичные слушания, которые, по замыслу их организаторов, должны были подтвердить антибольшевистские версии, подобно сиссоновской, или не менее одиозной версии о «национализации женщин» в Советской России. Однако в материалах комиссии Овермэна[73] имеются и объективные показания, принадлежащие Дж. Риду, его супруге журналистке Луизе Брайант, Б. Битти, А. Р. Вильямсу и Р. Робинсу, настоявших на своем вызове в комиссию. В их показаниях имеются убедительные аргументы в поддержку внешнеполитических действий Советского правительства[74]. Антисоветскую направленность имела также работа объединенной комиссии легислатуры штата Нью-Йорк, созданной для «расследования подрывной деятельности». Комиссия, председателем которой был сенатор этого штата Клейтон Р. Ласк, опубликовала доклад в четырех томах, озаглавленный «Революционный радикализм»[75].

При всех больших и несомненных достоинствах «10 дней» Дж. Рида и той поистине выдающейся роли, какую эта книга сыграла в идейно-политической борьбе в США вокруг русского вопроса, противодействие прогрессивной Америки разраставшейся антисоветской кампании не могло долго продолжаться, если бы в этом сопротивлении реакции не участвовали многие и многие передовые представители американского народа. И примечательно, что в этой борьбе самое активное участие приняли американцы, которые вместе с Дж. Ридом были в Советской России, испытали на себе благотворное воздействие общения с Лениным, — А. Р. Вильямс, Р. Робинс, Л. Брайант и др. Отмечая их вклад, следует сказать, что после Дж. Рида и его книги «10 дней» наибольшее значение имела, пожалуй, публицистическая деятельность А. Р. Вильямса.

Альберт Рис Вильямс получил известность как автор книг-документов «Ленин — человек и его дело»[76] и «Сквозь русскую революцию»[77], вставших в ряд с «10 днями» Дж. Рида[78]. Выходец из потомственной шахтерской семьи, он посвятил себя публицистической деятельности, вступив в Социалистическую партию Америки. А. Р. Вильямс прибыл в Россию в июне 1917 г. по поручению газеты «Нью-Йорк ивнинг пост» и вместе со своим другом Дж. Ридом окунулся в гущу революционных событий. Во время немецкого наступления в феврале 1918 г. он вступил в Красную Армию и по предложению Ленина организовал для защиты Петрограда первый интернациональный отряд[79].

Очерк А. Р. Вильямса «Ленин — человек и его дело», изданный в США в 1919 г., был одной из первых на Западе книг о вожде Октябрьской революции. Ценность очерка определялась тем, что он был написан человеком, лично знавшим Ленина. «Что касается меня, то я встречался с Лениным как социалист из Америки, — писал А. Р. Вильямс, начиная очерк. — Я ехал с ним в одном поезде, выступал с одной и той же трибуны и два месяца жил рядом в гостинице «Националь» в Москве. В этой книге я пишу о целом ряде встреч, которые были у меня с Лениным в период революции»[80]. Сестра Ленина А. И. Елизарова в предисловии к первому советскому изданию очерка А. Р. Вильямса отмечала, что «это образ, отпечатавшийся в восприятии иностранца, искренне подходящего к Ленину, и постольку оно дает нам нечто новое, взгляд на него со стороны»[81].

А. Р. Вильямс написал свой очерк, стремясь удовлетворить интерес американских масс, воображение которых «было захвачено необыкновенными, потрясающими событиями в России» и которые «особенно интересовались вождем русской революции Лениным», а также в ответ на «ложь и клевету» буржуазной пропаганды[82]. В очерке отмечалось, что в клеветнической кампании, имевшей целью «сгустить туман вокруг Ленина», участвовало и американское правительство, которое опубликовало «документы Сиссона», характеризуемые автором как «образец официальной глупости»[83].

Перед американским читателем очерка представал яркий образ великого Ленина — «центральной фигуры мирового масштаба»[84]. А. Р. Вильямс, подобно Дж. Риду и другим американским авторам, писавшим о Ленине, подчеркивает одно из самых сильных качеств Ленина как государственного деятеля — его суровый реализм, воплощенный в стремлении к беспощадному подчинению своих действий требованиям обстановки, к учету реальных фактов жизни. А. Р. Вильямс писал: «В своем преклонении перед фактами он представляет собой прямую противоположность Вильсону. Вильсон как профессиональный оратор преподносит предмет своей речи в блестящем словесном оформлении, которое ослепляет и гипнотизирует массы, пряча от них неприглядную картину действительной жизни, исходя из классовых интересов. Ленин же действует, как хирург со скальпелем в руках. Он снимает словесную мишуру и показывает экономические мотивы, скрываемые за пышной фразеологией империалистов. Он обнажает существо их обращений к русскому народу, обнаруживая за их красивыми обещаниями грязную хищную руку эксплуататоров»[85]. Примененный автором прием — противопоставление главы Советского правительства Ленина американскому президенту В. Вильсону, продиктованный не столько желанием приблизить изложение к американской почве, сколько ведущей ролью этих деятелей в тогдашнем мире, в дальнейшем использовался и другими американскими авторами. Сравнение личностей Ленина и Вильсона и их политики, сперва больше как литературный прием, перерастает со временем в научную постановку этой темы, трактовка которой занимает важное место в американской историографии советской внешней политики[86].

Очерк А. Р. Вильямса о Ленине широко разошелся в США[87], так же как его брошюра «Большевики и Советы», выпущенная сперва «Рэнд скул»[88]. Брошюра, составленная в форме ответов на вопросы, которые часто задавались А. Р. Вильямсу во время его выступлений на митингах и собраниях в защиту Советской России, была распространена в 2 млн. экземпляров на 12 языках[89]. Среди 76 вопросов и ответов на них были вопросы о Ленине, причинах заключения Брестского мира, советско-американских отношениях.

Мемуарно-публицистическая литература 1917—1920 гг., представленная именами Дж. Рида, А. Р. Вильямса, Л. Брайант, Б. Битти, которая опиралась на левые периодические издания в США, заложила основы демократического направления в американской историографии советской внешней политики. К 1920 г. определились контуры и двух других главных историографических направлений — либерального и консервативного.

Авторами первых работ либерального направления стали побывавшие в Советской России Р. Робинс, Э. О. Росс, И. Мак-Брайд, М. У. Дэвис. Для них было характерным искреннее стремление к осмыслению Октябрьской революции и вызванных ею изменений в мире, но при этом они не считали для себя приемлемой марксистскую интерпретацию мирового развития.

Заметным явлением в раннем американском советоведении были воспоминания Рэймонда Робинса. Материалы, связанные с деятельностью Робинса в России, который почти полгода по существу выполнял функции неофициального представителя США в Советской России и в таком качестве часто встречался с Лениным (до трех раз в неделю), являются важным источником. Робинс много пишет о Ленине и о беседах с ним, приводя данные, ценные с точки зрения изучения истории советско-американских отношений при жизни Ленина.

Сама личность Р. Робинса и особенно характер его взаимоотношений с Советским правительством до сих пор служат предметом внимания исследователей[90]. Это был рабочий-шахтер, удачливый золотоискатель на Аляске, приумноживший путем инвестиций свое состояние до 3 млн. долл., с одной стороны, и филантроп, который «обеспечивал пищу, одежду и крышу над головой множеству чикагских бедняков»[91], боролся за права американских рабочих, — с другой. Направленный в Россию с миссией американского Красного Креста, он получил задание предотвратить выход России из войны. Однако Октябрьская революция превратила Робинса, человека, называвшего себя «антисоциалистом» и пытавшегося помешать большевикам свергнуть Керенского[92], в решительного сторонника признания Советского правительства и оказания ему помощи. В деятельности Робинса, возглавившего вскоре американскую миссию Красного Креста в России (тогда он и был произведен в полковники), ярко отразилась тенденция к развитию советско-американских отношений[93]. Английский публицист Седрик Белфредж, один из постоянных корреспондентов Робинса, отвечая на вопрос о причинах столь доброжелательного отношения Робинса к Советской России, пишет: «А то, что этот миллионер, человек глубоко религиозный и филантроп, считавший, что Америке необходим капитализм, понимал и любил Советский Союз, лишний раз доказывает, какое несчетное число вариантов и парадоксов являет собой человечество»[94].

Мысль, безусловно верная, и она многое объясняет в поведении Робинса, который своим сопротивлением враждебным Советской России планам, как считает американский историк-советовед Джордж Ф. Кеннан, «определенно сыграл некоторую роль в отсрочке интервенции»[95]. Однако, и об этом свидетельствуют воспоминания самого Робинса, существовали вполне конкретные и веские причины такого его поведения. Это и воздействие Октябрьской революции, произведшей переворот в сознании Робинса, и его преклонение перед личностью Ленина, и, наконец, убеждение в том, что сотрудничество между двумя странами «необходимо и безгранично плодотворно для лучшего будущего России, Америки и всего мира»[96].

Робинс вернулся в США с известным ленинским планом развития советско-американских экономических отношений[97], который был намечен Лениным в беседах с ним, но натолкнулся на отказ правительства В. Вильсона. Тогда Робинс начал борьбу за признание Советского государства, ставшую важной целью в его жизни[98].

Образ мудрого руководителя, перед которым все великие люди, которых Робинс встречал, были не более, чем «карликами»[99], возникал перед читателем «Впечатлений» Р. Робинса о Ленине (опубликованных в 1919 г. в одной книге с очерком А. Р. Вильямса «Ленин — человек и его дело» и «Впечатлениями» прогрессивного английского писателя Артура Рэнсома)[100].

Робинс, будучи сторонником военной победы Антанты над Германией, тем не менее отдавал должное предвидению Ленина о неизбежности Брестского мира и отмечал несостоятельность позиции оппонентов Ленина внутри партии большевиков[101].

В следующем, 1920 г. одновременно в Нью-Йорке и Лондоне вышли мемуары Робинса в литературной записи Уильяма Харда — «Повесть о самом себе Рэймонда Робинса». Для человека, глубоко уважавшего Ленина, каким был Робинс, конечно, не было ничего привлекательного в антибольшевистской версии о «германских агентах», которую он безоговорочно отвергал. Что касается внешнеполитической программы большевиков, то она импонировала пацифизму Робинса, ставшего в 20-е годы горячим сторонником запрещения войны (хотя в свое время он и был сторонником «войны за окончание всех войн», т. е. победы союзников над Германией в первой мировой войне). Успех большевистской пропаганды мира, писал Робинс, не столько в том, что она «была действительно активной и действенной», сколько в ее отклике на мощное движение за мир среди русских солдат, в том, что эта пропаганда была направлена «в ту же сторону, что и все усиливавшийся естественный ураган»[102].

В отдельной главе излагались беседы Робинса с Лениным[103], представляющие большой интерес, в частности, для историков советско-американских отношений. В мемуарах — впервые в западной буржуазной литературе[104] — в развернутой форме излагалась ленинская идея мирного сосуществования Советской России и капиталистических стран[105]. В одном из заключительных абзацев мемуаров говорится: «Давайте решительно покончим с интригами с обеих сторон, давайте согласимся на честное здоровое соревнование, которое только и может в конечном счете разрешить спор между нашими двумя системами»[106]. Робинс верил в плодотворность этой идеи, отстаивая ее до конца своей жизни.

Один из первых зарубежных буржуазных исследователей истории Октябрьской революции профессор социологии Висконсинского университета Эдвард О. Росс задолго до описываемых событий считался «опасным человеком» и «подозревался в социализме» за то, что, как впоследствии вспоминал Росс, он «не рвался защищать капитализм»[107].

Росс был направлен в Россию после Февральской революции 1917 г. Американским институтом социальных услуг с познавательными целями, но также в надежде, что его советы окажутся полезными «русским реформистским лидерам»[108]. Он находился в России с июля по декабрь 1917 г., побывав, кроме Петербурга и Москвы, также на Волге, в Сибири (проездом), Средней Азии, на Кавказе. По возвращении в США Росс, в отличие от официозной пропаганды, уверявшей обывателя в том, что большевизм не может быть не чем иным, как недолговечным порождением германского заговора, настаивал на прямо противоположном, а именно на долгосрочном характере начавшегося революционного процесса в России[109].

В начале июня 1918 г. вышла первая из его трех книг об Октябрьской революции — «Россия на переломе»[110]. Она состояла из личных впечатлений автора, нередко противоречивых, со значительной дозой субъективизма. Однако главное значение книги заключалось в другом — в стремлении осмыслить события в России непредвзято, исходя из объективных факторов, на основе изучения и сопоставления реальных фактов. Так, для него не составило большого труда разобраться в провокационной версии реакционной пропаганды о большевиках как агентах Германии и решительно отбросить ее[111]. Эта книга отразила характерный для Росса научный подход к проблеме происхождения и сущности революционного переворота в России, его преимущественное внимание к вопросу об исторической закономерности этого переворота. Как рассказывает Росс в своей «Автобиографии», в октябре 1918 г. рабочий-болгарин из Рочестера, обратившийся с письмом к нему как автору «великолепной книги о русских делах», от имени немногих рабочих-болгар этого города благодарил Росса «за симпатии к нашему классу»[112].

Тогда же Росс приступил к работе над следующими двумя книгами об Октябре, желая противопоставить их «потоку лжи о Советской России», причем в этом ему помогали американцы, которые были в России в 1917 г. Оставив работу, он полгода усиленно занимался в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Результатом явились «Русская большевистская революция» и «Русская Советская Республика», вышедшие в 1921—1923 гг.[113]

Исаак Мак-Брайд был среди тех американских корреспондентов, которые интервьюировали Ленина. В сентябре 1919 г., будучи корреспондентом газеты «Крисчен сайенс монитор» в Европе, он перешел в Советскую Россию через линию фронта в Прибалтике с белым флагом и чемоданом в руке[114], чтобы лично проверить достоверность распространяемых на Западе антисоветских слухов. Результатом его пятинедельного пребывания в Советской стране явилась объективная книга, опровергавшая домыслы о «варварской Советской России».

В главе «Интервью с Лениным»[115] он подробно излагает ответы Ленина на вопросы, касавшиеся диктатуры пролетариата, достижения мира, иностранных концессий, сущности Советской власти. Разъясняя советскую концессионную политику, Ленин говорил: «Прочный мир принесет такое облегчение трудящимся массам России, что эти массы несомненно согласятся на предоставление определенных концессий. Предоставление концессий на разумных условиях желательно и для нас, как одно из средств привлечения в Россию в период сосуществования рядом друг с другом социалистических и капиталистических государств технической помощи более развитых в этом отношении стран»[116]. Интервью, длившееся более часа, произвело на И. Мак-Брайда сильное впечатление. Выйдя из кабинета Ленина, он не мог припомнить другой такой яркой личности среди государственных деятелей мира. На ум ему пришло сравнение с Авраамом Линкольном, но оно было чисто внешним — по скромной, простой одежде, характерной для Ленина и А. Линкольна. Глава Советского правительства, писал И. Мак-Брайд, войдет в историю как «один из наиболее выдающихся людей»[117].

Как сильные, так и слабые стороны либерального направления удобно проследить по книге Малькольма У. Дэвиса «Открытые ворота в Россию»[118]. Это одна из первых публицистических книг, посвященных проблеме нормализации отношений между США и Советским государством, проблеме, которая вызывала в Соединенных Штатах острые дебаты. Ее автор, посетивший Россию, опирался на материалы, «полученные в результате личного опыта и бесед с русскими»[119]. М. У. Дэвис совсем не симпатизировал большевизму, но и не призывал к его свержению, принимая Советскую власть де-факто. Подобно другим американским авторам, он касается таких внешнеполитических вопросов, как версия о связи большевиков с Германией и причины заключения Брестского мира. Разбирая упомянутую версию, М. У. Девис отбрасывал обвинение в адрес большевиков в том, что они были «германскими агентами», хотя и отмечал усилия Германии подорвать русский тыл посредством пропаганды и засылки агитаторов-шпионов[120]. В отношении Брестского мира автор, не одобряя его заключения, тем не менее писал о «сепаратной мирной политике Ленина под угрозой германских пушек и армий, находившихся от столиц (Петрограда и Москвы. — Д. Н.) на расстоянии суточного марша»[121].

Однако центр тяжести книги — в вопросе о будущности американо-советских отношений и их большого значения для мира. Подчеркивая, что «путь развития России будет иметь жизненное значение для всех цивилизованных стран»[122], М. У. Дэвис призывал воспользоваться тем, что, как он писал, «ворота России впервые широко раскрыты для новых влияний, новых торговых связей, новой дружбы»[123]. Он призывал опередить другие страны, прежде всего Германию, войти в «открытые ворота России», предложив «американское сотрудничество, заложив основы будущей торговли и дружбы»[124]. «Именно американцам, — писал он, — предстоит в скором времени решить, каковы будут отношения США с этой великой славянской группой в Европе»[125]. Следует указать на непонимание автором характера свершившейся в России в 1917 г. социалистической революции и связанные с этим надежды (разделявшиеся многими другими буржуазными авторами) на использование объективной тенденции к развитию экономических отношений между Советской Россией и капиталистическим миром как средства борьбы против большевиков путем приобщения России к «западной цивилизации». Но независимо от этих расчетов, перспектива осуществления которых была весьма туманна, признание важности американо-советского экономического сотрудничества, идею которого горячо отстаивал не кто иной, как Ленин, несомненно имело положительное значение.

Не меньшее значение имели гуманные принципы мира, взаимопонимания и дружбы, которыми, по убеждению М. У. Дэвиса, должны руководствоваться в отношениях друг с другом народы. Именно отсутствие взаимопонимания между народами облегчало развязывание войн. «В будущем, — писал он, развивая свою мысль, — если они (народы. — Д. Н.) хотят мира, индивидуумы должны заниматься гораздо больше, чем они это делали до сих пор, поисками точек соприкосновения одних народов с другими, ради того чтобы понять других и быть самим понятыми. Только на такой демократической базе взаимопонимания и организованного в поддержку общепринятых принципов общественного мнения может быть достигнут длительный мир»[126]. В заключение автор делал такой вывод: «Порядок и спокойствие в будущем могут быть основаны только на подлинном взаимопонимании между народами мира, на поощрении свободного и широкого обмена между ними здравыми идеями. Такова надежная основа для установления всех других практических отношений. Именно этот принцип требуется для дела дружбы Америки с Россией»[127]. Октябрьская революция и ленинская внешняя политика Советского государства, как видно на примере книги М. У. Дэвиса[128], стимулировали распространение благородных идеалов мира и дружбы между народами.

Этой же цели служили некоторые публикации документального характера, благодаря которым американцы убеждались в демократических и миролюбивых целях политики Советской страны.

К документальным изданиям, имевшим большой общественный резонанс, относятся материалы известной миссии Буллита, посетившей Советскую Россию в марте 1919 г. с дипломатическими целями[129]. Члены миссии — дипломат Уильям К. Буллит, писатель Д. Линкольн Стеффенс и капитан Уолтер У. Петтит по возвращении составили письменные доклады со своими выводами и рекомендациями[130]. Далеко не все в Советской России было понято членами миссии и понравилось им, со многим они не хотели соглашаться. Однако в главном — в незыблемости Советской власти, в поддержке ее народными массами, в несбыточности надежд на вооруженное подавление революции, в жизненной необходимости мира с Советской страной и справедливости ее мирных предложений — они были единодушны. На Буллита и Стеффенса, которые были приняты В. И. Лениным и беседовали с ним[131], сильнейшее впечатление оказала личность главы Советского правительства, ленинский принцип мирного сосуществования, идея перевода борьбы между социализмом и капитализмом в плоскость мирного соревнования.

Важнейшие выводы, к которым пришел Буллит, заключались в следующем: «1. В сегодняшней России не может быть установлено ни одно правительство, кроме социалистического… 2. Нельзя добиться никакого подлинного мира в Европе и во всем мире до тех пор, пока не заключен мир с русской революцией»[132].

Стеффенс, со своей стороны, так излагал позицию Ленина и его правительства: «Мы хотим положить конец войне. Мы знаем, что каждая страна, совершающая революцию, должна исходить из собственных условий и собственных представлений. Навязывать революцию с помощью войны — ненаучно, недемократично, противоречит социализму. И воюем мы сейчас только в порядке самообороны. Мы ее прекратим, если вы нам позволите сделать это»[133]. Стеффенс горячо воспринял эту позицию. Капитан Петтит, сопровождавший миссию до Петрограда, в своем докладе отвергал ходячие антисоветские измышления о «зверствах, ужасах, падении нравов», «национализации женщин» и т. п.[134] Он предлагал решить «русскую проблему» не силой оружия, не иностранной интервенцией, а «тем или иным признанием существующего правительства России с установлением экономических отношений и посылкой любой возможной помощи ее народу»[135].

Настроения в пользу нормализации американо-советских отношений, сильные в либеральных кругах, нашли выражение и в публикации сборника документов «Русско-американские отношения, март 1917 — март 1920 гг.», составителями и редакторами которого были К. К. Камминг и У. У. Петтит[136]. Издание сборника было предпринято по инициативе Ассоциации лиги свободных наций[137], председатель которой Джеймс Г. Мак-Дональд в Предисловии, открывающем сборник, призывал к «восстановлению нормальных культурных, коммерческих и политических отношений с русским народом»[138]. Отсюда и цель сборника — «довести до американского народа подлинные факты об отношениях нашего правительства с различными группами в бывшей Российской империи»[139]. Руководители издания сознавали его «фрагментарный и неполный характер»[140], неизбежный в тогдашних условиях.

Сборник включал как официальные, так и неофициальные документы в основном трех категорий: а) документы конгресса и государственного департамента США, а также публикации в американских периодических органах; б) переводы из русских газет; в) неопубликованные материалы, предоставленные Р. Робинсом и др.[141] Советские документы составляют треть материалов, относящихся к периоду после 7 ноября 1917 г. Среди них Декрет о мире, план развития советско-американских экономических связей, ноты НКИД РСФСР. Американские источники, занимающие большую часть сборника, включают до трех десятков документов, связанных с деятельностью в Советской России Р. Робинса, в том числе его доклад государственному секретарю США[142]. Однако — это было отмечено А. О. Чубарьяном[143] — составители сборника опустили многие документы, характеризовавшие политику правительства Вильсона как антисоветскую.

Размежевание между сторонниками и противниками Октябрьской революции, которое не могло не ускориться с обнажением классовой сущности событий в России, с необходимостью сделать выбор в обострявшейся борьбе, затронуло, конечно, и либералов-интеллигентов. Те из них, чей либерализм не шел далее буржуазной демократии, сами спешили отмежеваться от возможных подозрений в причастности к социалистическому перевороту. К последним принадлежал видный журналист Артур Буллард, находившийся в России во время революции и поспешивший «разделаться» с ней в своих воспоминаниях[144].

Буллард, будучи секретарем умеренно-либерального Американского общества друзей русской свободы, учрежденного в США в начале 1890-х годов, встречался с В. И. Лениным в 1905 г. в Швейцарии[145]. В годы первой русской революции он побывал и в России. Следующий раз Буллард в качестве представителя правительственного Комитета общественной информации прибыл в Россию летом 1917 г. — в период «падения Керенского и возвышения Ленина»[146]. Донесения Булларда (который был постоянным консультантом полковника Хауза по международным делам) в Вашингтон, по заключению компетентного советского исследователя, имели не меньшее значение, чем донесения посла Фрэнсиса[147].

Буллард находился в России (сперва в Петрограде, потом в Сибири) до конца 1918 г., и уже в июле 1919 г. в США вышли его воспоминания под названием «Русский маятник». Он с ходу включился в «весьма горячую дискуссию» в стране по русскому вопросу, которая «превращает беседы за обеденным столом в шумные ссоры, а давнишнюю дружбу — в смертельную вражду»[148]. Буллард был «поражен и удивлен, обнаружив здесь большое число лиц с либеральным складом ума… поднявших голос в защиту большевиков», пытался найти объяснение распространению среди американцев «симпатий к ленинизму»[149]. Он поставил своей целью оспорить рассказ Джона Рида об Октябрьской революции в «10 днях», появившихся за несколько месяцев до «Русского маятника». Во всяком случае, Буллард не скрывал этого, прямо заявив: «Мы оба наблюдали одни и те же события, но пришли к совершенно различным выводам»[150]. Если вспомнить ленинскую оценку книги Дж. Рида, как дающую правдивое описание событий в России, то нетрудно представить себе, к каким иным выводам пришел Буллард.

Действительно, «Русский маятник» по праву может занять место среди тех зарубежных публикаций, которые с самого начала грубо искажали историю Октябрьской революции. Это целиком относится и к главам «Ленин» и «Ленинская внешняя политика». В первой из них Буллард, признаваясь, что он так и не понял, почему за Лениным шли большевики, тем не менее позволяет себе рассуждения об «основах его политической философии»[151], рассуждения, не выдерживающие никакой критики. Вторая глава, посвященная первым шагам советской внешней политики[152], изобилует нападками на ленинский принцип мирного сосуществования. Здесь такие ставшие позднее стандартными антисоветские тезисы, как то, что «внешняя пропаганда является базой для его [Ленина] внешней политики», что «распространение их [большевиков] революции, экспорт идей есть и останется их главной заботой» и что «их основное усилие направлено к тому, чтобы… завоевать мир для большевизма»[153]. «Угрозу» советской внешней политики Буллард выводил непосредственно из коммунистической идеи мировой революции, произвольно ставя между ними знак равенства[154]: «Немного найдется более мрачных вопросов, перед которыми мир стоит сегодня, — как велики будут успехи большевиков в их внешней политике»[155]. Чтобы отвести эту «угрозу» или по крайней мере уменьшить ее масштабы, Буллард хотел бы лишить почвы пропаганды идей большевизма вне России. «Если общество (в капиталистических странах. — Д. Н.) хочет избежать большевизма, оно просто не может позволить себе иметь широко распространенное и оправданное социальное недовольство», — писал он[156]. В этой связи Буллард критиковал «реакционеров в западных странах», которые «льют воду на его [Ленина] мельницу, когда они допускают, чтобы оправданное недовольство переросло в открытую революцию. Они льют воду на его мельницу, когда называют «большевизмом» честное требование рабочих об улучшении их жизненных условий, усилия прогрессистов, направленные на совершенствование демократии в сфере политики и промышленности»[157].

Альтернативными категориями мыслил и Уолтер Липпман, товарищ Джона Рида по Гарварду и кратковременный социалист. Он успел быстро выдвинуться как политический комментатор, к мнению которого стали прислушиваться в правительстве, и вместе с делегацией США прибыл в Париж на мирные переговоры. Делясь с читателями своими впечатлениями, вынесенными от Парижской мирной конференции[158], он писал, что на мир воздействуют три основные силы — «реакции, реконструкции и революции»[159]. Последнюю, конечно, олицетворяли «Ленин и его сторонники во всех странах», которые, по убеждению Липпмана, несомненно победят, если массы будут поставлены перед выбором между реакцией и революцией[160]. Выход он видел в «либеральной реконструкции», прежде всего в чреватой революцией Европе.

В главе «Большевизм» Липпман писал: «Вопрос о том, каков будет размах этой революции, всюду завладел умами людей. Ленин и Либкнехт сидят в Совете [десяти] в Париже, и их голос слышен на всех дискуссиях»[161]. Противники Ленина, полагал Липпман, только тогда смогут рассчитывать на успех, «когда они устранят у себя существующее громадное недовольство. До тех пор, пока страны Лиги наций насквозь поражены плохим управлением и утерей веры, они будут напоминать армию, наступающую в то время, когда ее линии коммуникаций перерезаны»[162].

Призывы Булларда и Липпмана к реформизму для спасения капиталистических порядков, к реформизму во имя приемлемого для капитализма и в его рамках решения жгучих социальных проблем, их решения даже кардинальными методами были созвучны распространенным в США того времени настроениям[163], затронувшим, как мы видим, и влиятельные круги. К такому пути борьбы с большевизмом склонялся и президент В. Вильсон[164]. В конечном счете верх все же взяла точка зрения реакционеров, резонно опасавшихся того, что далеко идущие реформы в условиях нарастания революционно-демократической волны вполне могут превратиться из защитного вала в средство дальнейшего подрыва позиций капитализма.

Реакционная линия в нарождавшемся американском историческом советоведении была представлена работами авторов различных оттенков — от только что рассмотренных праволиберальных до правосоциалистических и буржуазно-консервативных. Что касается правосоциалистических (социал-демократических) авторов, то их основные идейно-теоретические и методологические позиции в принципе мало отличаются от позиции представителей европейской правосоциалистической историографии Октябрьской революции, родоначальниками которой являются Карл Каутский и Отто Бауэр[165]. Почвой для появления таких работ в Соединенных Штатах было распространенное среди американских социалистов мнение о том, что Россия не созрела для социализма. Они считали, что взятию власти российским рабочим классом обязательно должна предшествовать стадия полного капиталистического развития[166]. Как известно, это положение социал-демократов, с которым соглашались русские «левые коммунисты», было разбито в теории, а в дальнейшем опрокинуто практикой социалистического строительства в СССР.

Из всех американских правосоциалистических критиков Октября наиболее плодовитым оказался Джон Спарго, — этот, по ленинской оценке, «социал-шовинист американский, приближающийся к нашим правым эсерам и меньшевикам, один из деятелей II Интернационала…, нечто вроде американского Алексинского, который пишет целую кучу книг против большевиков…»[167]. Вместе с другими лидерами социал-шовинистского течения он покинул Социалистическую партию США в апреле 1917 г., когда съезд социалистов в Сент-Луисе осудил вступление США в первую мировую войну. После Октябрьской революции работы Дж. Спарго по социально-экономическим вопросам приобретают отчетливо выраженную антибольшевистскую направленность[168].

О характере выступления Дж. Спарго против большевизма наглядное представление дает его книга «Россия как американская проблема»[169]. Название книги отражало убеждение автора, что «будущее нашей собственной страны в очень большой степени зависит от того, как будет решена русская проблема…»[170]. Исходную позицию Дж. Спарго выражает его тезис о том, что «любая попытка установить социалистический режим в России, до тех пор пока путь к нему не будет проложен усиленным капиталистическим развитием и длительным периодом существования демократического правительства, окажется неудачной и приведет к ужасной реакции»[171]. Подтверждением правильности своего тезиса о неминуемом поражении дела социализма в России он считал… готовность Советской России к мирному сожительству с капиталистическими странами. Отвечая на это утверждение Дж. Спарго, Ленин говорил: «Мне кажется, те, кто подумают над делом, скажут обратное. Лучшего доказательства и материальной и моральной победы Российской Советской республики над капиталистами всего мира нельзя и подыскать, как то, что державы, ополчившиеся на нас войной и за наш террор и за весь наш строй, вынуждены, вопреки желанию, вступить на путь торговых сношений, зная, что этим они укрепляют нас. Выставить это, как доказательство краха коммунизма, можно было бы, если бы мы обещали или мечтали силами одной России переделать весь мир. Но до такого сумасшествия мы никогда не доходили, а всегда говорили, что наша революция победит, когда ее поддержат рабочие всех стран»[172].

Дж. Спарго писал о задаче приобщения России к западному миру, чтобы «будущее России было связано с западной, а не восточной цивилизацией»[173]. Для этого он предлагал воспользоваться экономическими рычагами, а именно помощью Запада в «экономической реконструкции России», подчеркивая при этом роль США. «Спасение России, а вместе с ней и всей западной цивилизации, является задачей, которую призваны решить великие страны Запада, — писал Дж. Спарго. — И Соединенные Штаты Америки, обладающие неисчерпаемыми ресурсами знаний, людской энергией и материальной мощью, должны возглавить эту работу»[174]. Но рациональная идея экономического сотрудничества капиталистических стран с Советским государством не получила должного развития, поскольку исходная позиция Дж. Спарго была ложной. Более того, эта идея служила неблагодарной цели обоснования утопического плана превращения России по образу и подобию Запада. Отсюда откровенно антисоветский призыв Спарго к «верящим в демократию» не признавать большевистское правительство в России[175].

Крайней враждебностью к Советской России отличалась и книга бывшего «разгребателя грязи», а также бывшего социалиста Чарлза Эдварда Расселла «Большевизм и Соединенные Штаты»[176]. После 1921 г., когда многие социалисты, особенно их центристские лидеры — Морис Хилквит, Макс Истмэн и др., до этого заявлявшие о своей поддержке Советской России, перешли на антисоветские позиции[177], правосоциалистическая критика Октября усилилась.

Но противниками молодого Советского государства, его политики, идеологии коммунизма выступали в США не только правые социалисты и близкое им по духу консервативное руководство Американской федерации труда. Еще более влиятельную враждебную большевикам силу представляли официальные власти, ведомые федеральным правительством, и монополистические круги. Антисоветская и антикоммунистическая атмосфера в стране, инспирированная и подогреваемая этими силами, достигла апогея в 1919—1920 гг. — в эру «красного страха» и получивших позорную известность «пальмеровских рейдов». В это время в США шла, по выражению В. И. Ленина, «бешеная травля всего, что напоминает о большевизме»[178]. Только 2 и 6 января 1920 г., во время рейдов на местные организации существовавших тогда параллельно двух коммунистических партий, агентами министерства юстиции было арестовано до 10 тыс. человек, причем многие из них не были коммунистами[179].

Яростными врагами коммунизма были «патриотические» общества вроде Лиги за национальную безопасность, Общества защиты Америки, Национальной гражданской федерации, призывавшие «спасти Америку, организовав патриотическую защиту от большевизма»[180]. Сомнительную славу ведущего американского антикоммуниста снискал секретарь Национальной гражданской федерации Ральф М. Исли[181], который в редактируемом им журнале «Нейшнл сивик федерейшн ревю», имевшим большой тираж, «упорно фабриковал сведения о фантастических заговорах и надвигавшихся кровавых революциях»[182]. На нападках на Советскую страну и левые элементы сделал политическую карьеру конгрессмен республиканец Гамильтон Фиш[183]. На этом же поприще отличился Дж. Эдгар Гувер, вскоре возглавивший федеральную политическую полицию (ФБР)[184].

Среди ученых, заслуживших репутацию опасных «радикалов» и «красных», оказались социолог Эдвард О. Росс, философ Джон Дьюи, юрист Феликс Франкфуртер и многие другие прогрессивные американцы[185]. В Висконсинском университете Россу и его коллегам пришлось отказаться от планов издания нового социологического журнала, так как в те «дни большевизма» влиятельным силам, предпочитавшим действовать из-за кулис, претило само слово «социальный»[186].

Говоря о причинах этой антидемократической кампании, несомненно увеличивавшей поток антисоветско-антикоммунистической печатной пропаганды в США, следует выделить решающее обстоятельство, а именно обострение внутренних конфликтов в американском обществе под влиянием мировой империалистической войны и революционизирующее воздействие Февральской и особенно Октябрьской революций. Таково заключение наиболее авторитетных американских исследователей вопроса (Ф. Ш. Фонер, Р. К. Маррэй, У. Престон младший, Г. К. Петерсон и Дж. Файт). Однако гонения на левые и демократические элементы сами по себе не только не решали никаких проблем, но создавали лишь дополнительные трудности. Как писал Оскар Хэндлин в предисловии к книге У. Престона младшего, эти гонения были результатом того, что «охваченные испугом люди», не желавшие иметь дело с реально существующими проблемами, предпочитали взвалить вину за испытываемые ими трудности на инакомыслящих и иммигрантов[187].

Типичной для периода, в котором, по мнению самих американцев[188], лежат истоки антикоммунизма в США, является книга «Красный заговор» Джозефа Дж. Мерето[189] — едва ли не полное собрание антисоветских измышлений реакционной пропаганды. Здесь, конечно же, говорилось о том, что «большевистские власти национализируют женщин»[190] и что правительство Ленина «окончательно легализовало свободную любовь»[191].

Но была в «Красном заговоре» и более изощренная клевета, направленная против В. И. Ленина и советской внешней политики. Ее автор рассуждал об «автократизме Ленина», о его стремлении «распространить большевизм на все остальные страны»[192]. Мерето воспользовался аргументацией правого социалиста Джона Спарго, оценивая призыв Ленина снять блокаду Советской России, высказанный им в интервью с Линкольном Эйром, как «экономический провал большевизма»[193]. Прибегая к тому же приему, что и Артур Буллард, он обвинял большевиков в «лицемерии», поскольку-де они «ловко отделили московское Советское правительство от московского [III] Интернационала с тем, чтобы первое предлагало нашему народу мир, в то время как второй продолжает готовить наше уничтожение»[194]. Тут же подчеркивались (как и в других местах книги) «связи» Ленина с левыми элементами в США, «пытающимися поджечь правительственное здание, в котором живет американский народ»[195].

Издатели этой примитивной пропагандистской книги в лице Национальной исторической ассоциации сопроводили ее аннотацией: «Эта книга доказывает (не более и не менее! — Д. Н.) существование красной угрозы. Мы публикуем ее, чтобы предупредить Америку. Мы просим каждого лояльного американца, организацию и учреждение помочь донести «Красный заговор» до каждого дома, школы и библиотеки нашей страны»[196]. Это обращение говорит само за себя: книгам подобного рода, выделявшимся разве лишь неприкрытой классовой ненавистью их авторов к новому, социалистическому строю, очень и очень далеко было до завоевания более или менее здравомыслящих читателей.

Панический страх перед большевизмом, который обнаруживали разного рода консерваторы, имел под собой лишь ту объективную основу, что они отдавали себе отчет как в радикальном характере перемен в России, так и в их громадном международном значении. Не только Джон Рид, горячо приветствовавший Октябрьскую революцию, но и ее явные враги называли перемены в России «событиями, потрясшими мир»[197], и тем не менее делали, в отличие от Рида, сугубо реакционные выводы.

Для авторов-консерваторов одним из таких выводов и была необходимость постоянной лжи, клеветы по адресу большевиков Ленина, советской внешней политики. Усиленно пропагандировался тезис о том, что «Ленин не признает никакого права, кроме мощи, а его единственным оружием служит сила»[198]. Во всем, что касалось советской внешней политики, ведущей темой была глобальная угроза большевизма. Специальный корреспондент «Нью-Йорк таймс» Карл У. Аккерман, сопровождавший войска американских интервентов в Сибири, в выпущенной им летом 1919 г. книге писал о «стремлении Ленина большевизировать мир», предвидя длительную борьбу капитализма с этой «новой силой»[199]. А церковник Даниель Дорчестер младший был уверен в том, что «большевистская чума», уже захватившая США, вот-вот поразит весь старый мир в самое его сердце[200]. Эти и аналогичные им мотивы получили широкое хождение в американской консервативной публицистике тех лет.

*

Начальный этап американского исторического советоведения характерен явным преобладанием в нем политической публицистики разных направлений; при этом следует выделить мемуарно-публицистические работы, представляющие ценность и как исторические, и как литературные памятники.

Преобладание публицистики было естественным, принимая во внимание специфику действия «закона расстояния» (по В. Каверину), т. е. потребность ученых-профессионалов в более или менее продолжительном времени для создания собственно исторических исследований. Тем более это верно в отношении изучения советской внешней политики, учитывая тогдашнее состояние американской историографии международных отношений, преимущественное внимание которой ограничивалось рамками Западного полушария. В то же время наблюдавшийся повсеместно интерес к происходящему в России, поскольку он искал и находил выход в печати, не мог не принять в ранней стадии удобной для такой цели публицистической формы. Отсюда большой удельный вес материалов периодических изданий, отсюда и объяснение того, почему авторами первых работ о Советской России стали (за очень небольшим исключением) журналисты, корреспонденты газет, общественные и политические деятели.

Неожиданно пробудившийся интерес к России, к радикальным социальным переменам в ней стимулировался глубокой причинно-следственной связью русских революций с первой мировой войной, стремлением понять сущность, исторический смысл того невиданного социального катаклизма, который вверг европейскую цивилизацию в пучину бедствий и который не столько устранил старые проблемы, сколько породил множество новых. Стремлению этому суждено было отныне доминировать над помыслами и делами современников войны и последующих поколений. Всеобщее брожение умов явилось неизбежным спутником наступившего периода переоценки общечеловеческих ценностей, в первую очередь ценностей буржуазного мира. Росло число социальных критиков капитализма, искавших выхода на широкой интернациональной базе, посредством решения общих для человечества политических и экономических проблем.

Поэтому опыт России, пример ее революционного выхода из империалистической войны, избранный ею путь «великого социального эксперимента» имели неоценимое значение в переломный для мировой истории период 1917—1920 гг. для всех тех, кто задумывался над судьбами цивилизации. И тот факт, что события в России получили столь широкий отклик в США, вызвав там жестокие споры, то, что они нашли столь яркое отражение в американской публицистике, свидетельствовало, в числе прочего, и о степени подготовленности американцев к восприятию нового, даже революционного. Именно противодействие воздействию прогрессивных идей Октября было одной из главных целей организаторов и проводников антисоветско-антикоммунистической кампании в США, достигшей апогея в 1919—1920 гг.

Американская литература о Советской России, как об этом можно судить по имеющимся сравнительным данным[201], с первых лет заняла ведущее место в зарубежном историческом советоведении. Американцам Джону Риду, Альберту Рису Вильямсу и др. принадлежали едва ли не первые правдивые книги на Западе, посвященные Октябрьской революции. Непревзойденным свидетельством иностранца о Великом Октябре была и остается книга Дж. Рида «10 дней, которые потрясли мир». Одной из первых иностранных публикаций о Ленине явился очерк А. Р. Вильямса. В «Воспоминаниях» Рэймонда Робинса впервые за рубежом так полно излагалась ленинская программа сосуществования Советского государства и стран капиталистического мира.

В рассматриваемый период в США еще не было специальных исследований по истории советской внешней политики (первый такой труд появился в 1924 г.[202]). Тем не менее уже тогда определился круг вопросов, подвергшийся более детальному изучению впоследствии: характер и международное значение Декрета о мире, причины заключения Брестского мира, мотивы иностранной вооруженной интервенции, политические и экономические аспекты советско-американских отношений и некоторые другие. Важное место занял вопрос о личности и роли В. И. Ленина в формировании и осуществлении внешней политики Советского государства.

В этот же период наметились контуры основных историографических направлений в американском советоведении — демократического, либерального и консервативного, сформировавшихся, однако, в последующее десятилетие. Первые, хотя и существенные шаги были сделаны для выработки соответствующих исторических концепций. В этом плане представители прогрессивной (в большей степени демократической и в меньшей — либеральной) публицистики имели перед своими оппонентами с консервативным образом мышления несомненное и ощутимое преимущество. Это преимущество во многом было предопределено тем, что первые стремились к гораздо более глубокому осмыслению причин и существа революционных перемен в России, внешней политики Советского государства — достаточно сослаться на свидетельства Дж. Рида и А. Р. Вильямса, Р. Робинса и Э. О. Росса, выдержавшие испытание временем. Консервативные же авторы так и не сумели подняться над уровнем сугубо пропагандистской литературы, рассматривая события в России почти исключительно через призму империалистических интересов США в первой мировой войне.