Государственное регулирование трудовых отношений в США в годы второй мировой войны

Н. В. Сивачев

В становлении основ государственно-монополистического капитализма в США решающий шаг был сделан в течение 12-летнего правления президента Ф. Рузвельта. То, что ранее в этом направлении развивалось постепенно и подспудно, в 1933—1945 гг. приняло характер форсированного марша. Кризис и война оказались теми катализаторами, которые ускорили объективный процесс превращения американского капитализма в государственно-монополистический. Однако многим современникам событий резкий поворот к усилению роли государства в 30-е годы показался проявлением злой воли демократов во главе с Ф. Рузвельтом, в панике поддавшимся разлагающему воздействию идей коллективизма и социализации.

Лишь после второй мировой войны американская буржуазия как класс в своей основе переориентировалась с идей «твердого индивидуализма» 20-х годов в сторону признания позитивности государственно-монополистического курса. Решающую роль в эволюции идеологии и политики монополий США сыграла вторая мировая война. Именно в эти шесть лет крупная буржуазия сумела воспользоваться той государственно-монополистической структурой, которая им в значительной степени принудительно навязывалась под давлением обстоятельств и политического авторитета Ф. Рузвельта в 1933—1938 гг. — в период «нового курса». Монополии осознали, что осуществленная в 30-е годы активизация функций государства создала эффективный механизм, с помощью которого они и достигли невиданного в своей истории обогащения как раз тогда, когда весь мир находился на грани катастрофы.

Развитие государственно-монополистического капитализма — это сложный и противоречивый процесс огосударствления, охватывающий все стороны жизни современного буржуазного общества, проникающий в каждую его клетку. Это, во-первых, прямое огосударствление собственности (путем национализации или иными методами); во-вторых, огосударствление самого процесса производства и обмена (через налоговую, бюджетную, кредитную, валютную политику, а также путем регулирования цен и т. д.); в-третьих, огосударствление метода и масштаба решения социальных проблем (например, государственное регулирование трудовых отношений во всем его многообразии, приведшее к вторжению правительственных органов в сферы, ранее бывшие предметом частных прерогатив); наконец, в-четвертых, огосударствление идеологических функций, направленных на обоснование извечности капитализма, на защиту этого строя от идейной критики коммунистов и организацию всевозможных антикоммунистических идеологических диверсий. По всем этим направлениям огосударствление вступает в столкновение с принципами частной собственности и частных отношений, на которых покоится капиталистическое общество. Поэтому марксистско-ленинская наука и рассматривает развитие государственно-монополистического капитализма как проявление глубочайшего общего кризиса капитализма.

Вместе с тем процесс огосударствления, лежащий в основе государственно-монополистического капитализма, нельзя считать автоматическим отрицанием старого строя, ибо огосударствление осуществляется монополиями и во имя укрепления монополий. Ф. Энгельс еще в самом начале становления монополистического капитализма предупреждал против опасности механического толкования этой проблемы: «…Пока у власти остаются имущие классы, любое огосударствление будет не уничтожением эксплуатации, а только изменением ее формы…»¹. В приспособлении частнособственнических принципов к объективному процессу обобществления как самой собственности, так и методов решения производственно-социальных проблем, и коренится причина относительной живучести капитализма XX в., обреченность которого была с научной достоверностью доказана еще в середине XIX в. Капитализм все еще отодвигает свое неминуемое превращение в социалистическое общество вот такой уродливой, неестественной, государственно-монополистической направленностью развития категорий обобществления, в принципе изначально чуждых буржуазному строю. В единстве этих противоречий и следует видеть причину столь, казалось бы, невероятно долго задержавшегося наступления конца капитализма; а в их борьбе и победе категорий обобществления над частнособственническими — уверенность в неминуемости краха капитализма как системы.

Огосударствление на различных этапах и в разных странах имеет свои важные отличительные черты. Его характер в решающей степени зависит от состояния экономики и соотношения классовых сил на данном этапе, а также (и во все большей мере, особенно после второй мировой войны) от соревнования с миром социализма. В США в 1933—1938 гг. развитие государственно-монополистического капитализма шло в условиях резкого падения социального авторитета монополий, приведших страну в 1929 г. к глубочайшему в ее истории экономическому краху, и стремительного подъема рабочего и широкого антимонополистического движения. Это и предопределило как необходимость активизации государства в социально-экономических отношениях, так и либерализм в социальной политике господствующего класса². «Новый курс» был периодом взлета неолиберализма, который в самом конце десятилетия был остановлен в своем дальнейшем развитии.

С 1939 г. в государственном регулировании трудовых отношений, как и во всей внутренней политике правительства США, намечается сдвиг вправо. В предлагаемой статье ставится цель показать движущие силы поворота к реакции в рабочей политике правительства США, начавшегося еще в конце 30-х годов и завершившегося после второй мировой войны. В эти годы произошло дальнейшее проникновение государства во все социально-экономические процессы, с одной стороны, и замена неолиберализма неоконсерватизмом, отличным от традиционного консерватизма признанием активной роли государственного начала в регулировании трудовых отношений, — с другой. Американская буржуазия продолжила государственно-монополистические традиции, заложенные «новым курсом», но придала им консервативную и прямо реакционную социальную направленность, отказавшись от рузвельтовского либерального социального реформаторства.

В таком повороте событий главную роль сыграло укрепление положения монополий в обществе, пошатнувшегося в 1929—1939 гг. Это свидетельствует о том, что политика буржуазии определяется в первую очередь не в силу особенностей тех или иных государственных деятелей, а из-за меняющихся объективных условий.

В годы второй мировой войны под контроль государства были поставлены все стороны трудовых отношений: передвижение рабочей силы, вид профсоюзных гарантий (т. е. «закрытый цех», «союзный цех» и прочие формы признания рабочих организаций) в коллективных договорах, урегулирование трудовых конфликтов, оплата труда и т. д. Вся контролирующая машина государства была поставлена на службу монополиям³. Но ни один аспект государственной политики не содействовал в такой мере укреплению экономических и социальных позиций монополий, как осуществлявшийся курс на строжайшее регулирование заработной платы. Поэтому в данном исследовании акцент будет сделан именно на эту сторону проблемы⁴.

Имеющиеся в нашем распоряжении источники⁵ позволяют вскрыть причины, существо и значение изменений в рабочей политике американского правительства в 1939—1945 гг. и подвергнуть критике утверждения буржуазных авторов о «внеклассовости» современного капиталистического государства. Если этот тезис является общим для буржуазных ученых⁶, то по отдельным сторонам анализируемой проблемы имеются противоречивые точки зрения, а некоторые авторы нередко вступают в противоречия сами с собой. Пример различного подхода к частным аспектам проблемы датировка сдвига к консерватизму в государственном регулировании трудовых отношений: одни (в частности Дж. Тэйлор) считают это полностью послевоенным явлением, другие (С. Коэн) видят его зарождение в конце 30-х годов. Вторые ближе к истине, но объясняют сам сдвиг не материальными факторами, а метаморфозой идей⁷. В противоречие с собой вступают те американские авторы, которые пишут о радикальном усилении роли государства и одновременно утверждают, якобы в США в годы войны господствовала «добровольность» («волюнтаризм») в трудовых отношениях.

В той или иной мере это противоречие свойственно большинству работ о военном периоде. И это не случайно: буржуазные идеологи не могут открыто признать разложение устоев индивидуализма и всегда стараются противопоставить «коллективному» началу в лице современного буржуазного государства частнособственнические добродетели, предписаниям правительства — «личные свободы». Они насаждают в рабочем классе иллюзии о «свободных коллективных переговорах» и находят последние даже там, где их обнаружить просто невозможно, ибо в военных условиях все элементы договорного процесса контролировались государством, а важнейшие из них — заработная плата, профсоюзные гарантии — непосредственно предписывались сверху.

В государственном регулировании трудовых отношений периода второй мировой войны можно выделить три главных этапа: с начала войны до вступления в нее США, вслед за которым была создана широкая сеть регулирующих органов; с 7 декабря 1941 г. до октября 1942 г., когда был принят закон об «экономической стабилизации»; с октября 1942 г. до окончания войны.

Для первого этапа наиболее характерной чертой социальной политики были начавшиеся поиски более жестких, по сравнению с годами «нового курса», методов регулирования трудовых отношений. Сначала лейтмотивом этих поисков было требование монополий изменить или полностью отменить трудовое законодательство 30-х годов. В принятой в декабре 1939 г. «декларации принципов» съезд Национальной ассоциации промышленников (НАП) заявил, что если «от промышленников ожидают полного участия в содействии прогрессу национального благосостояния, то надо изменить или отменить некоторые действующие законы; в первую очередь должно быть изменено трудовое законодательство во имя обеспечения справедливости для предпринимателя, рабочего и общества»⁸.

В 1939—1940 гг. правые силы в конгрессе были не раз близки к реализации этого требования, но успеха им достичь так и не удалось из-за решительного сопротивления профсоюзов, поддержанного либералами в правящих верхах во главе с самим президентом. В 1941 г. усилия реакционеров были направлены уже на другое — они добивались от конгресса принятия нового законодательства, которое бы ограничило право рабочих на стачку и запретило многие виды ранее допустимой профсоюзной деятельности. Эта цель тоже не была достигнута. В декабре 1941 г. палата представителей приняла антирабочий билль Г. Смита, но нападение Японии на США изменило обстановку и помешало довести дело до конца. Это, однако, не должно создавать впечатления, что в рабочей политике правительства в 1939—1941 гг. не произошло никаких сдвигов. Во-первых, они уже явно наметились, если даже судить по тем тенденциям в конгрессе, которые пока не реализовались ни в каких конкретных законах. Во-вторых, сдвиги вправо нашли и свое официальное выражение — в политике административных органов регулирования трудовых отношений. Национальное управление по трудовым отношениям, министерство труда и прочие ведомства, проводившие в жизнь государственную политику в рабочем вопросе, в 1939—1941 гг. заметно поправели, что выразилось и в замене в них ряда руководящих лиц либерального толка консерваторами, и в общем отходе от прогрессивного духа «нового курса». Но в гораздо большей степени поворот вправо проявился в деятельности специально созданных в период «национальной обороны» (так в США называют отрезок времени с мая—июня 1940 г. до 7 декабря 1941 г.) чрезвычайных органов социально-экономического регулирования⁹. И в НДАК, и в ОПМ функционировал отдел по вопросам труда, возглавлявшийся председателем профсоюза швейников (КПП) С. Хиллмэном. Отдел пытался заставить корпорации, получавшие военные заказы, соблюдать трудовое законодательство «нового курса». Однако усилия С. Хиллмэна потерпели крах, ибо реальной властью при распределении заказов располагали военные ведомства, а не его отдел. Союз военных ведомств с монополиями за короткий срок настолько окреп, что против него не посмел выступить даже сам президент. Ф. Рузвельт указал С. Хиллмэну в октябре 1940 г., что надо умерить требования к корпорациям, получающим подряды на производство вооружения¹⁰. После этого монополии еще более осмелели и не хотели слышать ни о каких «помехах» «национальной обороне», под которыми они подразумевали в первую очередь прогрессивное законодательство 30-х годов.

Вторая мировая война уже в 1939—1940 гг. обеспечила американской экономике благоприятную конъюнктуру, которой она была лишена в течение 10 лет, несмотря на массу противокризисных мероприятий правительства¹¹. Безработица начала незамедлительно падать, хотя она до 1942 г. еще измерялась внушительными цифрами¹². Это создавало два новых фактора в трудовых отношениях. Во-первых, заработная плата неизбежно должна была повышаться, ибо речь шла о занятости миллионов рабочих, чья «заработная плата» измерялась нулевым показателем. Рост военных прибылей создавал возможность повышения оплаты труда, а начавшееся стремительное повышение цен делало это насущной необходимостью. Во-вторых, бесспорным был факт усиления договорных позиций профсоюзов, которые стали предъявлять требования о существенном повышении заработной платы.

В таких условиях сами предприниматели, ранее выступавшие против чрезмерного вторжения государства в сферу их прерогатив, склонялись к идее активного государственного регулирования трудовых отношений. Наметившийся в январе 1941 г. подъем стачечного движения ускорил эту эволюцию. О настроении в деловом мире и о его отношении к стачкам и к государственному вмешательству можно судить по телеграмме вице-президента одной из сталелитейных компаний Ф. Рузвельту 15 апреля 1941 г.: «Большинство американского народа хочет знать, почему сравнительно небольшой группе лиц позволяется ставить под угрозу всю страну во время самого серьезного кризиса в нашей истории и почему вы как глава государства и представитель всего народа не пресекли этот безрассудный саботаж нашей жизненно важной оборонной программы»¹³.

К этому времени Ф. Рузвельт уже предпринял важные меры по усилению государственного вмешательства в трудовые отношения. 19 марта 1941 г. он создал Национальное оборонное посредническое управление (National Defense Mediation Board — НДМБ), которому вменялось в обязанности разрешать наиболее крупные трудовые конфликты в отраслях оборонного значения, не урегулированные другими посредническими органами¹⁴. Затем последовал новый шаг президента: провозгласив в мае 1941 г. неограниченное чрезвычайное положение, он начал применять вооруженные силы для подавления стачек, чего глава государства не делал с 1921 г.¹⁵

Решая споры из-за профсоюзных гарантий и относительно заработной платы, НДМБ не успело за короткий срок своей деятельности (до декабря 1941 г.) выработать твердые принципы, которые бы служили в качестве постоянных ориентиров. Но смысл всего курса НДМБ проявился вполне определенно. Оно лишь единожды рекомендовало включить пункт о «закрытом цехе» в соглашение и ни разу не высказалось за «профсоюзный цех»¹⁶. В части оплаты труда, как признается в отчете, Управление тоже больше всего старалось сдержать требования рабочих¹⁷. Заглядывая вперед, оно провозгласило, что платежеспособность (ability to pay) компании не является существенным фактором при определении уровня заработной платы¹⁸. В конкретном конфликтном деле этот принцип был обращен против предпринимателей, но в перспективе он обретал уже тогда зримые антирабочие контуры. Предвидя наверняка длительную военную конъюнктуру с астрономическими прибылями, правящие круги заранее предупреждали рабочих против мотивировки требований о повышении оплаты труда указанием на высокую платежеспособность предпринимателей.

В период «национальной обороны» выявилось диаметрально противоположное отношение профсоюзов и предпринимателей к задачам государственного регулирования. Первые требовали контроля над ценами¹⁹, решительно выступая против предписаний государства в оплате труда. Вторые поступали прямо наоборот. Промышленники и торговцы спешили взвинтить цены, понимая, что со вступлением страны в войну какая-то форма контроля цен станет абсолютно неизбежной. Вместе с тем в их лексиконе еще до Пирл-Харбора появился термин «стабилизация заработной платы», что означало ее фиксацию на каком-то уровне в условиях бесконтрольного роста цен. В ежемесячном экономическом обзоре АФТ в марте 1941 г. идея «стабилизации» уже была подвергнута критике как замораживание заработной платы²⁰.

Второй этап государственного регулирования трудовых отношений (7 декабря 1941 г. — октябрь 1942 г.) можно назвать периодом формирования основ политики правительства в этом важнейшем социально-экономическом вопросе. Состоявшаяся 17—23 декабря 1941 г. в Вашингтоне конференция представителей профсоюзов и предпринимателей под председательством адвоката У. Дэвиса и сенатора Э. Томаса после долгих дебатов не пришла к согласию относительно платформы национального единства, которую она по указанию Ф. Рузвельта должна была выработать. Когда конференция зашла окончательно в тупик, президент по рекомендации У. Дэвиса и Э. Томаса своей властью подвел ее итоги, заявив в письменном обращении к делегатам: «Я рад принять следующие пункты вашего соглашения: 1. Не будет ни стачек, ни локаутов. 2. Все конфликты будут разрешаться мирным путем. 3. Президент создаст надлежащее военное управление труда для разрешения этих конфликтов»²¹.

Важно подчеркнуть, что президент Ф. Рузвельт, несмотря на противодействие предпринимателей, заявил, что «все конфликты» будут разрешаться в военном управлении труда. Делегаты монополий против этого возражали до конца, но официально не выступили против рузвельтовской трактовки итогов конференции. Они не скрывали, что в понятие «все конфликты» не хотят включать споры из-за профсоюзных гарантий, предпочитая решать их не арбитражным путем, а в порядке осуществления своих предпринимательских прерогатив, т. е. произвольно. Под угрозой обвинения в срыве «национального единства» предпринимательские делегаты ограничились молчаливым протестом, надеясь наверстать упущенное в процессе самой работы Национального военного управления труда (National War Labor Board — НВЛБ), созданного исполнительным приказом президента 12 января 1942 г.²² Их расчеты строились и на том, что НВЛБ не получило ясных конкретных указаний от президента, как решать дела о профсоюзных гарантиях и о заработной плате²³. Бесспорным, однако, было то, что оно стало органом «окончательного» решения трудовых конфликтов, фактически обладавшим правами принудительного арбитража²⁴.

До октября 1942 г. НВЛБ решало вопросы профсоюзных гарантий и заработной платы только в конфликтных делах, не имея никаких полномочий вмешиваться в определение оплаты труда, если оно достигалось добровольным согласием сторон в процессе коллективных переговоров. Среди ранних решений НВЛБ принципиально важным было постановление в деле «International Harvester», принятое 15 апреля 1942 г. В этом деле, решенном при несогласии представителей профсоюзов с отказом большинства Управления от требовавшегося повышения заработной платы, были провозглашены три основных принципа политики НВЛБ:

«Во-первых, все рабочие должны получать заработную плату, достаточную для того, чтобы обеспечить им сохранение жизненного уровня, совместимого с требованиями здравоохранения и порядочности. Во-вторых, уровень реальной заработной платы, который был достигнут ранее в процессе коллективных переговоров и который не служит помехой максимальному производству военных материалов, должен быть в разумной мере сохранен. Это не значит, что рабочие в течение войны могут надеяться на такое повышение заработной платы, которое бы позволяло ей не отставать от стоимости жизни. С другой стороны, нужно сделать все для сохранения реальной заработной платы на том уровне, который не опускается ниже стандартов, достаточных для поддержания здоровья и приличного существования. Вне сомнения, нижестандартные ставки должны быть не только повышены в связи с изменениями в стоимости жизни, но, где возможно, и подняты до стандартного уровня. В-третьих, в пределах, не содействующих росту инфляции, рабочие должны поощряться на коллективные переговоры с целью повышения заработной платы в качестве противовеса вздорожанию стоимости жизни. На рабочих нельзя надевать экономическую смирительную рубашку на время войны и не давать им возможности исправлять положение с помощью такой организации, как Военное управление труда, которое имеет право на справедливое и должное урегулирование заработной платы»²⁵. Главное, что не могло не насторожить профсоюзы в этом решении, заключалось в провозглашении принципа неизбежности отставания роста заработной платы от увеличения стоимости жизни.

Пока принималось постановление в «International Harvester», в правительственных верхах шла закулисная подготовка к более жестким мерам контроля за заработной платой. Как свидетельствуют архивы, Ф. Рузвельт требовал от председателя НВЛБ У. Дэвиса в конфиденциальном порядке сформулировать основы политики сдерживания роста заработной платы²⁶. Интересно заметить, что этот важнейший для рабочего класса вопрос решался именно таким путем, а не на встречах президента с «военным кабинетом», состоявшим из представителей АФТ и КПП и существовавшим исключительно в пропагандистских целях, что скоро поняли и сами профсоюзные лидеры. В ответ на «требование» президента У. Дэвис направил в Белый дом меморандум, в котором изложил свои соображения о регулировании заработной платы. Он соглашался с необходимостью «стабилизации» заработной платы, но предостерегал от возможных несправедливостей этой политики, которые позволят предпринимателям извлечь «экономические выгоды за счет других групп». Глава НВЛБ считал, что оно должно решать дела не с помощью жестких формул, а эмпирически, в каждом конкретном случае определяя, «являются ли существующие ставки почасовой оплаты справедливыми стандартами». Он призывал к «стабилизации» только «справедливых ставок с подтягиванием их к любому возможному росту стоимости жизни. Такие повышения надлежит делать не реже одного раза в год»²⁷. Но это, последнее, предложение меньше всего устраивало предпринимателей и их ставленников в вашингтонской правительственной иерархии.

Профсоюзная печать в марте-апреле 1942 г. писала, что от президента требуют «замораживания» заработной платы под ширмой «стабилизации». Орган профсоюза дамских портных предупреждал рабочих, что «реакционные силы» будут вводить контроль за оплатой труда постепенно, что заявление Ф. Рузвельта об «опасности инфляции», сделанное 9 марта 1942 г., будет использовано для ее предотвращения «исключительно за счет рабочих»²⁸. Одна из публикаций АФТ указывала, что в стране имеет место «самая ожесточенная антирабочая кампания»²⁹. Цель этой кампании заключалась в том, чтобы представить рабочих и профсоюзы непатриотической, корыстной силой, которая подрывает военные усилия нации, порождая инфляцию из-за якобы слишком высокой и постоянно увеличивавшейся заработной платы.

В такой обстановке появилось послание Ф. Рузвельта конгрессу от 27 апреля 1942 г., содержащее 7 пунктов «национальной экономической политики», направленной на предотвращение инфляции. Третий пункт касался «стабилизации» заработной платы³⁰. Это положение президентской программы оказалось единственным полностью проведенным в жизнь. Национальное военное управление труда ответило на послание президента «формулой малой стали», выработанной представителями правительства и предпринимателей и принятой, несмотря на то что делегаты от профсоюзов голосовали против.

Конфликт между компаниями «малой стали» и союзом сталелитейщиков (КПП) рассматривался в НВЛБ целых полгода — с февраля по июль 1942 г. Профсоюз требовал повысить ставки заработной платы на 1 долл. в день. В профсоюзных кругах сначала царила уверенность в благоприятном исходе дела. Однако после апрельского послания Ф. Рузвельта ситуация изменилась. В июне 1942 г. в ежемесячном экономическом обзоре АФТ говорилось: «Предприниматели уже воспользовались рузвельтовским предложением стабилизировать заработную плату как оправданием отказа от всякого ее повышения»³¹. Специальная комиссия НВЛБ, в которую входили и представители предпринимателей, признала справедливость требования союза и способность компаний без ущерба прибылям удовлетворить его. Но 16 июля 1942 г. НВЛБ в корне пересмотрело рекомендации комиссии и предписало повысить заработную плату на 5,5 цента в час³². Решение большинства, ставшее «формулой малой стали», подготовил вице-председатель НВЛБ проф. Дж. Тэйлор.

По формуле Дж. Тэйлора стоимость жизни с 1 января 1941 г. до 1 мая 1942 г. возросла на 15%, нарушив, в этих 15-процентных пределах, якобы существовавшую на 1 января 1941 г. гармонию. Рабочие могли требовать повышения базовых ставок заработной платы не более, чем на 15% от уровня 1 января 1941 г. Если, например, до мая 1942 г. какие-то категории рабочих добились увеличения оплаты труда на 10%, то они могли отныне претендовать лишь на оставшиеся 5% и ни в коем случае не более. «Формула малой стали» считала соотношение цен и заработной платы, сложившееся к 1 мая 1942 г., «стабилизированным» с поправкой на возможное 15-процентное увеличение оплаты труда от 1 января 1941 г.

Потолок в 15% объявлялся абсолютным максимумом для общего повышения заработной платы, независимо от того, что произойдет с уровнем цен в последующем, ибо творцы «формулы» считали «напрасной»³³, т. е. недостижимой, погоню заработной платы за ценами. «Формулу малой стали» ни в коем случае нельзя отождествлять с «эскалаторными статьями» в коллективных договорах, в которых предусматривается автоматическое повышение заработной платы в соответствии с ростом стоимости жизни. (Именно это предлагал У. Дэвис в меморандуме Ф. Рузвельту от 31 марта 1942 г.)

В отчете НВЛБ прямо указывалось, что со «стабилизационной» даты (1 мая 1942 г.) «всякое прямое соотношение между заработной платой и ценами подлежало исключению»³⁴. В этом и состоит суть «формулы малой стали». Иными словами, при ее оценке важнее не то, правильно или нет определен рост стоимости жизни с 1 января 1941 г. до 1 мая 1942 г. на 15% и правильно ли исчислено повышение заработной платы в этот отрезок времени, а то, что с 1 мая 1942 г. рабочие уже не могли мотивировать свои требования об общем повышении базовых ставок оплаты труда, выходящем за пределы 15% от уровня 1 января 1941 г., ростом стоимости жизни. Для этого нужно было отбросить «формулу малой стали» или хотя бы поднять ее потолок, что оказалось непосильным делом для профсоюзного движения периода войны.

В специальной публикации НВЛБ разъяснялось, что «формула малой стали» не предусматривала автоматического увеличения заработной платы всем рабочим на 15%, а касалась лишь тех групп, которые не получили надбавки в этом размере с 1 января 1941 г. Управление подсчитало, что к июлю 1942 г. уже две трети рабочих получили общее увеличение базовых ставок на эту сумму. Оставшаяся треть, однако, не могла рассчитывать на 15-процентное увеличение, ибо 15% — это максимум, который относился лишь к незначительной части рабочих, не добившихся никакого роста оплаты своего труда с 1 января 1941 г. Короче говоря, эта треть могла надеяться на прирост своих ставок в пределах 15% в зависимости от изменений заработной платы в январе 1941 г. — мае 1942 г.³⁵

Это было крупной победой буржуазии над рабочим движением, достигнутой с помощью государства. Отныне предприниматели могли не только оспаривать правильность приводившихся профсоюзами данных о росте стоимости жизни. Они, если их припирали к стенке неотразимыми фактами взвинчивания цен выше официального уровня, в любой момент могли перевести спор совсем в иную плоскость, заявив, что в соответствии с «формулой малой стали» и «стабилизационными» принципами в целом заработная плата и не обязательно должна поспевать за ростом стоимости жизни.

В правящих верхах опасались, что профсоюзы отвергнут «формулу малой стали», если с ней официально не согласятся сталелитейщики. Оснований для таких опасений было достаточно, ибо вся рабочая печать единодушно осудила решение НВЛБ в «малой стали»³⁶. Президент направил личное послание исполкому профсоюза сталелитейщиков, и последний, оговорив свое несогласие с формулой, публично заявил, что во имя победы над фашизмом он повинуется требованию главнокомандующего и встает «в авангард осуществления государственной политики, направленной на содействие нашей стране в ее борьбе за выживание»³⁷.

«Формула малой стали» не могла устраивать предпринимателей и правительство полностью, ибо она применялась только в конфликтных делах, оставляя вне государственного регулирования те соглашения, в которых уровень заработной платы определялся самими сторонами, без обращения в НВЛБ. На проблему бесконтрольности правительство смотрело гораздо шире, нежели отдельные предприниматели, готовые иногда согласиться с требовавшимся профсоюзами повышением заработной платы для привлечения нужной рабочей силы и, следовательно, еще больших прибылей. В условиях узости рынка рабочей силы такая недальновидная политика могла привести к общему повышению заработной платы.

Во избежание этого конгресс принял 2 октября 1942 г., по ультимативному настоянию президента³⁸, закон об экономической стабилизации, поставивший под контроль государства всякое увеличение заработной платы³⁹. Это был самый крупный шаг в сторону всеобщего регулирования оплаты труда. Взяв за основу «формулу малой стали», конгресс распространил ее не только на конфликтные ситуации, разрешавшиеся в НВЛБ, но и на все соглашения рабочих с предпринимателями⁴⁰.

В «стабилизационном акте» от 2 октября 1942 г. и опубликованном на следующий день исполнительном приказе президента № 9250⁴¹ были сформулированы все основные принципы «стабилизации» заработной платы. Как в официальных документах военного периода, так и в буржуазной историографии данной проблемы усиленно подчеркивается, что главным принципом государственного регулирования заработной платы была именно «стабилизация», а не «замораживание». Официальная политика правительства действительно не признавала термина «замораживание». Более того, формально-юридически подходя к вопросу, «замораживания» на самом деле нельзя было найти в «стабилизационной» программе правящих кругов. Отличие «стабилизации» от «замораживания» в данном случае заключалось в том, что ставки заработной платы можно было увеличивать в пределах до 15% от уровня 1 января 1941 г., если они находились в состоянии «плохого соответствия» (maladjustment) с 15-процентным ростом стоимости жизни. Это значит, что «формула малой стали» приняла статутный авторитет. Практически же речь шла о «замораживании» ставок, ибо «стабилизационные» изменения в оплате труда в рамках 15% касались осенью 1942 г. уже менее 1/3 рабочих, а полный максимум роста — 15% — относился к мизерной части рабочей силы. Поэтому рабочая печать США совершенно справедливо называла «стабилизацию» «замораживанием» ставок заработной платы.

«Замораживание» заработной платы не было абсолютным, ибо это не соответствовало экономическим условиям военного времени. Анализируя политику правительства в оплате труда в годы второй мировой войны и одновременно выискивая рецепты для Г. Трумэна по оптимальному решению этой проблемы в период корейской войны, группа исследователей, выполнявших правительственное задание, указала, что «полное замораживание» мешало бы военному производству и к тому же «было бы политически невозможным»⁴². Правящие круги уже летом 1942 г. видели и предвидели на будущее растущее недовольство рабочих политикой «замораживания». Они отчетливо осознавали, что нужны какие-то отдушины в «замораживании», что даже с учетом этих отдушин на рабочих надевается «смирительная рубашка», которую У. Дэвис предлагал не брать в официальный правительственный гардероб еще в марте 1942 г.

Возлагая на Национальное военное управление труда задачу «стабилизации» заработной платы, президент Ф. Рузвельт указал, что оно «не должно одобрять никакого увеличения в ставках заработной платы, преобладающих на 15 сентября 1942 г., за исключением тех случаев, когда увеличение необходимо для того, чтобы исправить несоответствие со стоимостью жизненного уровня, ликвидировать нижестандартные ставки, исправить большие несправедливости в оплате, оказать содействие эффективному ведению войны»⁴³.

На основе закона от 2 октября и исполнительного приказа президента НВЛБ изложило свои собственные принципы регулирования заработной платы⁴⁴. Все документы, в которых содержатся основы государственного регулирования оплаты труда, прежде всего провозглашают, что на 15 сентября 1942 г. в США существовало «стабилизированное», справедливое соотношение цен и заработной платы. Далее, независимо от движения цен (рабочих, однако, уверяли, что никакого движения здесь не будет), заработная плата должна быть неподвижной (рабочие это и назвали «замораживанием»), за исключением четырех случаев.

Во-первых, разрешалось исправлять «плохое соответствие» цен и заработной платы, но только в пределах 15% от уровня 1 января 1941 г. («формула малой стали»)⁴⁵.

Во-вторых, НВЛБ могло удовлетворять просьбы рабочих (с согласия или без согласия предпринимателей) об уравнении в оплате тех видов работ, которые имеют одинаковый характер, но оплачиваются по разным ставкам. Профсоюзы требовали в таких случаях подтягивания низких ставок к высшим или по крайней мере к преобладающим в данном районе или отрасли. Эти исправления в оплате труда не носили характера общего повышения заработной платы. Они применялись лишь к отдельным мелким группам рабочих. Но, при всей узости этой лазейки, именно она с осени 1942 г. стала главным путем повышения ставок заработной платы.

В-третьих, НВЛБ давалось право повышать те ставки, которые оно находило «нижестандартными» или «субстандартными», «не обеспечивающими минимума жизненного уровня»⁴⁶. Не следует преувеличивать возможностей НВЛБ в этом направлении, хотя здесь и чувствовалась либерально-реформистская традиция «нового курса». Оно могло лишь одобрить то, на что соглашался предприниматель (ставки ниже предусмотренных законом 1938 г. минимумов поднимались в статутном порядке). В одном из документов НВЛБ признавалось, что, кроме этого, «возможности Управления еще более ограничены тем фактом, что множество низкооплачиваемых рабочих вообще не попадает под его юрисдикцию»⁴⁷.

Наконец, четвертое исключение. Оно действовало особенно редко, когда большая группа различных регулирующих органов приходила к заключению, что можно пойти дальше «стабилизационных» лимитов для «содействия эффективному ведению войны». Число таких дел было мизерным, их доля — ничтожной (0,06%)⁴⁸.

Осенью 1942 г. принципы «стабилизации» заработной платы были полностью определены. К этому времени сформировался курс НВЛБ и в другом важнейшем вопросе трудовых отношений — в области профсоюзных гарантий. Управление взяло линию на отказ от предписания высших форм профсоюзных гарантий — «закрытого» и «союзного» цеха. Взамен оно выработало компромиссную формулу сохранения членства, согласно которой в течение срока действия коллективного договора все члены профсоюза обязаны оставаться в организации. Делегаты предпринимателей в НВЛБ решительно выступали даже против этой слабой профсоюзной гарантии. Они добивались оговорок, которые еще более снижали эффективность статьи о сохранении членства. Стандартным стало решение, принятое 24 августа 1942 г. в деле «Norma Hoffman Bearings Corporation», в котором указывалось, что «профсоюз обещает, что ни он, ни одно из его должностных лиц не будут запугивать или принуждать рабочих вступать в союз»⁴⁹.

Исследуя этот вопрос, М. Мейнкот пришла к выводу, с которым нельзя не согласиться: «Ограниченную форму профсоюзных гарантий в виде сохранения членства, конечно, нельзя рассматривать как слишком многое в ответ на добровольный отказ рабочих от стачек»⁵⁰. Государственный контроль за передвижением рабочей силы, осуществлявшийся специальной комиссией (War Manpower Commission), еще более отягощал положение рабочих, ибо его главным принципом было недопущение свободного перехода трудящихся в высокооплачиваемые отрасли, который в условиях нехватки рабочей силы стал фактором повышения заработной платы. Не давая усилиться профсоюзам с помощью высших форм профсоюзных гарантий, запрещая свободно переходить на работу с лучшей оплатой, государственные органы концентрировали свои усилия вокруг беспрекословного проведения в жизнь принципов «стабилизации» заработной платы.

С октября 1942 г. государственное регулирование трудовых отношений вступило в свою третью фазу. Она характеризуется дальнейшими сдвигами вправо во внутренней политике правительства и обострением классовой борьбы, вызванным наступлением предпринимателей с помощью государства на социальные и экономические позиции рабочих. Профсоюзы сразу же отнеслись к политике «стабилизации» открыто критически. Они подвергли критике как сами основы «стабилизации», так и метод проведения их в жизнь, ибо ее осуществление теперь полностью зависело не от НВЛБ, где было солидное рабочее представительство, а от директора Службы экономической стабилизации, на пост которого президент назначил реакционера Дж. Бирнса. В рядах профсоюзов стали раздаваться голоса, что правительство нарушило декабрьское соглашение 1941 г., ибо оно предусматривало решение «всех» дел в органе с рабочим представительством. Теперь же важнейшие вопросы трудовых отношений решались бюрократическими органами, над которыми возвышалась Служба экономической стабилизации во главе с Дж. Бирнсом, где не было никакого реального рабочего представительства. Политика «стабилизации» была подвергнута критике на съездах КПП⁵¹ и АФТ⁵² уже в ноябре 1942 г. Она осуждалась на каждом заседании исполкома и исполнительного совета обеих Федераций. Еще более критическую позицию занимало руководство отраслевых союзов. На заседании исполкома автомобилестроителей уже 7 ноября 1942 г. стоял вопрос о выходе представителей КПП из НВЛБ⁵³. Решительнее других были настроены горняки, приступившие к открытой подготовке к стачке за повышение заработной платы. Из Вашингтона последовал грозный окрик⁵⁴, который, однако, не предотвратил забастовки.

Игнорируя требования и протесты рабочих, НВЛБ голосами предпринимателей и представителей правительства буквально штамповало решения, отвергавшие любое повышение заработной платы, не совместимое с жесткими «стабилизационными» принципами. Представители профсоюзов всегда оставались в меньшинстве. Президент КПП Ф. Мэррей в марте 1943 г. публично говорил о «кризисе», который создается в результате антирабочей деятельности НВЛБ⁵⁵. Лидеры АФТ и КПП регулярно устраивали демарши перед президентом Ф. Рузвельтом, требуя изменения основ «стабилизации». Официальный еженедельник АФТ сообщал в феврале 1943 г., что «организованное рабочее движение резко предупредило президента Рузвельта» о несправедливости этой политики, что последний «благожелательно выслушал» претензии У. Грина и Ф. Мэррея и что теперь в Вашингтоне «ожидают пересмотра «формулы малой стали»»⁵⁶. Однако 8 апреля 1943 г. лидерам профсоюзов пришлось убедиться, что Ф. Рузвельт «благожелательно» выслушивал не только и не столько их, сколько Дж. Бирнса, по настоянию и по тексту которого президент подписал исполнительный приказ № 9328, назвав его в сопроводительном заявлении «приказом держать линию»⁵⁷. Этот приказ изменял «стабилизационную» политику правительства в еще более реакционную сторону. Он лишал НВЛБ возможности повышать заработную плату с помощью исправления «неравенства и несправедливости» в оплате труда, оставляя практически лишь один, уже исчерпанный путь — «формулу малой стали».

Усиление антирабочей направленности в государственном регулировании заработной платы совпало с начавшейся в 1943 г. кампанией за законодательное урезывание прав профсоюзов. Волна антирабочих законопроектов захлестнула в 1943 г. легислатуры штатов и федеральный конгресс. Руководство профсоюзов было настолько встревожено этой антипрофсоюзной кампанией, что в мае 1943 г. генеральный советник АФТ Дж. Падуэй опубликовал статью под названием «Фашизм приходит в Америку»⁵⁸. Принятие конгрессом США реакционного закона Коннэли — Смита 25 июня 1943 г.⁵⁹, резко ограничившего политическую деятельность профсоюзов и почти запретившего стачки в оборонной промышленности, говорит о том, что озабоченность профсоюзных лидеров была не проявлением алармизма, а трезвой оценкой обстановки.

Рузвельтовский «приказ держать линию» поверг в состояние паники Национальное военное управление труда, члены которого отдавали себе отчет в невозможности мирного урегулирования трудовых конфликтов без какого-то, хотя бы мизерного, повышения ставок заработной платы. Надо помнить, что даже представители предпринимателей в НВЛБ, не говоря уже о правительственных делегатах, были деятелями, не разделявшими реакционных взглядов «неандертальцев», которых было немало в деловом мире. НВЛБ было левофланговым органом буржуазного государства, где еще тлели угольки реформаторства «нового курса». Постоянное присутствие в нем влиятельной группы профсоюзных лидеров не давало НВЛБ откатываться так далеко вправо, как того хотели бы монополисты из НАП, выступавшие против «бюрократической, планируемой и контролируемой экономики», звавшие к «новым рубежам», подразумевая под ними такое состояние, при котором профсоюзам и либеральному реформизму не останется никакого места⁶⁰.

Приказ Ф. Рузвельта вызвал бунт в НВЛБ. Творец «формулы малой стали» Дж. Тэйлор позднее охарактеризовал создавшееся положение как «потерю фактически всех прав в вопросах стабилизации заработной платы», которые еще имело НВЛБ. «Стабилизация заработной платы была превращена в фактическое ее замораживание»⁶¹.

В самом деле, НВЛБ могло отныне лишь поднимать, с согласия бизнесменов, «субстандартные» ставки и проводить в жизнь «формулу малой стали». 14 апреля 1943 г. оно демонстративно предписало своим региональным управлениям «немедленно» ответить отказом на все просьбы о повышении заработной платы в порядке исправления «несправедливостей». Это значило, что 10 тыс. заявлений подлежали возврату⁶². Такая ситуация грозила взрывом в классовых отношениях, а профсоюз горняков в эти самые недели и без того приступил к стачкам.

Ф. Рузвельт и Бирнс вынуждены были признать, что хватили через край. После длительных закулисных махинаций 12 мая 1943 г. Дж. Бирнс издал директиву⁶³, вносившую известные послабления в «приказ держать линию». В соответствии с ней НВЛБ в пределах, не превышающих потолка цен и издержек производства, «разрешается как можно скорее установить по видам занятости и территориальным рынкам труда ряды ставок заработной платы, включив в их пределы все те ставки, которые являются здравыми и испытанными. Все ставки в пределах этих скобок⁶⁴ нужно считать стабилизированными, не подлежащими изменению, кроме как по «формуле малой стали». За исключением редких и необычных случаев, в которых критические нужды военного производства требуют установления заработной платы выше минимума испытанного ряда, минимум испытанных ставок будет считаться точкой, выше которой упоминавшиеся повышения не могут быть сделаны»⁶⁵.

Чтобы лучше уяснить реакционную сущность «скобочной» системы, приведем один пример. Допустим, что оплата примерно одинаковой работы измеряется на данном рынке труда 0,80, 0,95, 1, 1,10 и 1,25 долл. в час. Специальная комиссия устанавливает, что в скобках (0,95—1,25) все ставки являются «здравыми и испытанными». После этого лишь ставки ниже 0,95 долл. в час за данный вид работы в данном районе могут считаться «нестабилизированными». Но если раньше, до приказа Ф. Рузвельта и директивы Дж. Бирнса, их подтягивали бы к 1,25 долл. или к преобладающей ставке этого ряда, то теперь можно поднимать только до минимума указанных скобок (или ряда), т. е. до 0,95 долл. Специалисты из НВЛБ еще в годы войны подсчитали, что это повышение до минимума «испытанных» ставок ниже повышения до средних преобладающих ставок на 10%⁶⁶. Теперь эксплуатация труда рабочих усиливалась с помощью не одной, а сразу двух формул!

Как только была издана директива Дж. Бирнса, все 12 региональных подразделений НВЛБ приступили к формированию «скобочных» рядов «здравых и испытанных» ставок, к минимуму которых можно было подтягивать остальные. С весны 1943 г. до августа 1945 г. было установлено свыше 2 тыс. таких рядов, на основе которых были произведены десятки тысяч урегулирований в оплате труда отдельных групп рабочих⁶⁷. Следует иметь в виду, что эти ряды выводились нередко произвольно (хотя в комиссиях по их исчислению участвовали и представители профсоюзов) и не подлежали никакому обжалованию.

Вся американская историческая, экономическая и юридическая литература при анализе государственного регулирования трудовых отношений периода второй мировой войны исходит из истинности тезиса о том, что «стабилизации» подлежали лишь базовые ставки заработной платы, а не общие заработки⁶⁸. В действительности же дело выглядело гораздо сложнее. Начав с регламентации ставок, военно-регулирующие органы постепенно поставили под строгий и всесторонний контроль все дополнительные выплаты (fringe benefits или fringes, что означает все иные доплаты, кроме базовых ставок). Национальное военное управление труда предписывало ограничительные рамки оплаты сверхурочных часов, отпусков. Оно всячески занижало сдельную оплату труда, надбавки за работу во вторые и третьи смены, премии за работу в выходные и праздничные дни, а также сдерживало введение оплачиваемых медицинских бюллетеней и страховых планов⁶⁹. Более того, контроль за дополнительными выплатами усиливался по мере истощения возможностей повышения базовых ставок. В 1944—1945 гг. дополнительные выплаты стали для рабочих главным источником повышения общего заработка («принесенного домой заработка» — «take home earning»)⁷⁰. Подняв шумиху об угрозе инфляции, монополии потребовали усиления контроля над дополнительными выплатами. НВЛБ не очень подходило для этой роли. Тогда Ф. Винсон, сменивший Дж. Бирнса в мае 1943 г. на посту директора Службы экономической стабилизации⁷¹, непосредственно вмешался в этот вопрос и 8 марта 1945 г. в специальной директиве⁷² запретил НВЛБ санкционировать их расширение и предписал строжайшие лимиты, в пределах которых можно было позволять некоторое увеличение этих выплат⁷³.

В самом конце войны особое значение для рабочих имела такая форма дополнительных выплат, как пособия при увольнении. Началось массовое свертывание военного производства, и рабочие требовали хотя бы каких-то дополнительных выплат (в виде месячного оклада, например) при потере работы. Под прямым нажимом предпринимателей и вышестоящих бюрократических инстанций НВЛБ 10 июля 1945 г. нанесло сильный удар по этим надеждам рабочих. Оно поддержало отказ предпринимателей платить выходные пособия на том основании, что профсоюзы заранее знали о неизбежности увольнений в данной (речь шла об авиационной промышленности) отрасли⁷⁴.

До самого дня победы над Японией, каковым в США считается 14 августа 1945 г. (день заявления о капитуляции), правительство США с помощью широкой сети чрезвычайных органов сохранило контроль над движением заработной платы и над оплатой труда в более широком смысле слова. Как было показано в данном кратком очерке, этот контроль все время усиливался и становился все более антирабочим по своему социально-экономическому существу. «Стабилизация заработной платы, — пишет Дж. Тэйлор, — была диссонирующей нотой»⁷⁵.

Прежде чем говорить о сопротивлении рабочего класса США реакционной политике «стабилизации» заработной платы, надо указать на то, что она неодинаково влияла на все слои рабочих. Обычно буржуазия старается поставить в более привилегированное положение высококвалифицированных и высокооплачиваемых рабочих, формируя из их среды прослойку рабочей аристократии. Как это ни парадоксально, политика правящих кругов США в вопросах оплаты труда в 1942—1945 гг. оказалась наиболее неблагоприятной для высших слоев рабочего класса. «Формула малой стали», «скобочная» система, подтягивание вверх «субстандартов» — эти главные направления «стабилизации» заработной платы содержали некоторые возможности роста базовых ставок низко- и среднеоплачиваемых рабочих. Ставки же высокооплачиваемых рабочих сразу же, с 1942 г., упирались в низкие потолки «стабилизации» и не имели практически никаких шансов на увеличение. Член НВЛБ от правительства проф. Э. Уитт был глубоко прав, когда, возвратившись с государственной службы к исследовательской работе, указал, что «стабилизация» «ударяла сильнее всего по самым организованным и высокооплачиваемым рабочим. Как правило, такие рабочие уже добились почти всех надбавок, возможных по стабилизационным принципам военного управления труда», еще до установления контроля над заработной платой⁷⁶. Другой член НВЛБ, Дж. Кизер, писал, что высокооплачиваемые рабочие в 1945 г. «получали те же ставки, что и в 30-е годы»⁷⁷. Это проливает свет на особенности поведения профсоюзов АФТ, которые шли в авангарде борьбы за изменение принципов «стабилизации» вместе с крупнейшими и сильнейшими профсоюзами КПП. При анализе профсоюзной периодики военных лет приходится поражаться резкости лексикона, бытовавшего в верхах АФТ и КПП в их оценке политики «стабилизации»⁷⁸.

Из сказанного нельзя делать вывода о том, что «стабилизация» благоприятствовала низкооплачиваемым рабочим. Речь идет совсем о другом, — о том, что здесь, внизу, простор для движения заработной платы вверх был относительно большим, нежели в самом верху. Ставки низкооплачиваемых рабочих, конечно, заметно росли, но тоже не успевали за ростом стоимости жизни. В США и в годы войны, несмотря на вступление в 1944 г. в силу положения закона об увеличении минимума заработной платы до 40 центов в час, широкие массы рабочих получали заработную плату ниже этого минимума. Это относится даже к тем категориям, которые имели законное право на 40 центов в час. В период войны конгресс подорвал и без того слабые возможности министерства труда по проведению в жизнь закона о минимуме заработной платы. В 1944/45 финансовом году было проинспектировано 45 тыс. предприятий по сравнению с 54 тыс. в предшествовавшем году. На 20 тыс. предприятий (44%!) было обнаружено невыполнение статута, что снижало законную оплату труда 450 тыс. рабочих. «Самое удивительное», как гласит отчет министерства, заключалось в том, что 6,5 тыс. предпринимателей платили ставки вообще ниже 40 центов в час⁷⁹. Политика НВЛБ в известной мере способствовала увеличению минимальных ставок внизу шкалы заработной платы. Но и оно даже в конце войны разрешало поднимать «субстандарты» только до 55 центов в час, с оговоркой, что увеличение свыше 50 центов в час не может вступить в силу без его санкции, если такое повышение затрагивает потолок цен⁸⁰.

В свете изложенного не удивительно, что политика «стабилизации» встречала сопротивление во всем рабочем классе США. Выбор средств борьбы рабочих против «стабилизации» заработной платы зависел в решающей степени от того, что профсоюзы провозгласили отказ от стачек и делали все для его реального осуществления. Поэтому на первый план выступили такие средства борьбы, как политическая агитация за отмену «формулы малой стали» и доказательство недостоверности индекса стоимости жизни, публиковавшегося Бюро статистики труда. Индекс Бюро рассматривался всеми органами государства как статистическая основа при исчислении всевозможных расчетов, применимых в трудовых отношениях (ставки заработной платы, розничные цены и т. д.), и американцы в годы войны имели возможность особенно наглядно убедиться в небезобидности одной из своих самых популярных поговорок — «есть ложь, большая ложь и статистика».

В 1943—1945 гг. в США шла настоящая «война памфлетов» и «война индексов», что надо квалифицировать как форму классовой борьбы в специфических условиях второй мировой войны. Вскрывая несправедливость «формулы малой стали», профсоюзы своим индексом стоимости жизни показывали, как далеко ставки заработной платы отстают от роста цен, и подчеркивали, что официальный индекс не учитывал прочих факторов, отягощавших положение трудящихся. Хотя «стабилизация» заработной платы не увязывала строго воедино движение цен и заработной платы, в чем заключалось одно из ее антирабочих проявлений, правительству было бы выгодно доказать, что цены и оплата труда находятся в гармоническом, «стабилизированном» соотношении. С 1943 г. этот вопрос принял такой острый характер, что в «войну индексов» втянулась вся страна — от рядового рабочего до президента США, при всей занятости последнего отправлением функций верховного главнокомандующего. В данной работе не представляется возможным проследить все перипетии этой напряженной, драматической борьбы. В самом кратком изложении ее суть заключается в том, что Бюро статистики труда исчисляло рост стоимости жизни к осени 1943 г. (с января 1941 г.) в 23,5%⁸¹, а АФТ и КПП (доклад Дж. Мини — Р. Томаса) — на 43,5%⁸². Поскольку разница индексов была слишком велика, У. Дэвис назначил комиссию экспертов, которая, показав несостоятельность многих сторон официального индекса, подняла его, однако, лишь до 30%⁸³. Борьба продолжалась и далее. Когда в феврале 1945 г. был опубликован доклад членов НВЛБ от правительства президенту о соотношении цен и стоимости жизни⁸⁴, представители профсоюзов резко осудили все его основные положения.

Мы не располагаем возможностью привести все 3 индекса в деталях, однако можно с достоверностью указать на то, что ближе всего к истинному положению дел была профсоюзная статистика. Ее не могли опровергнуть ни в министерстве труда, ни в экспертной комиссии, возглавлявшейся выдающимся американским экономистом У. Митчеллом. Профсоюзы, и с этим согласилась комиссия У. Митчелла, правильно заметили, что индекс Бюро статистики труда — это в лучшем случае индекс розничных цен, а не общей стоимости жизни. Это особенно удачно показано в направленных президенту комментариях Р. Томаса (КПП) к докладу У. Дэвиса. В письме Ф. Рузвельту Р. Томас указал, что официальный индекс, «это просто индекс цен, фиксирующий стоимость неизменного набора товаров и услуг» и не учитывающий других важных факторов стоимости жизни. «КПП всегда утверждал, — продолжал Р. Томас, — что наряду с изменением цен в движение индекса стоимости жизни нужно надлежащим образом включать изменения в образе жизни как отличные от изменения в уровне жизни. Военная обстановка требует от рабочих семей множества дополнительных расходов. Для того чтобы внести свой вклад в военные усилия, многим из них пришлось переехать в центры военного производства, где, в силу концентрации населения, цены особенно высоки. Некоторые семьи вынуждены даже жить на два дома. Женам военнослужащих приходится работать и вследствие этого нести большие расходы на заботу о детях, услуги прачечных и питание вне дома. Дополнительные расходы возникли и в результате того, что в ответ на призыв максимально мобилизовать рабочую силу домохозяйки вместе с мужьями начали работать далеко от дома. Что касается многих товаров, то приходится прибегать к вынужденной покупке: дешевые предметы исчезли, и рабочие вынуждены покупать более дорогие товары, чего они не делали ранее. Цифры показывают, к примеру, резкий рост расходов на питание в столовых — это более дорогой путь пропитания, чем в домашних условиях»⁸⁵.

Представители профсоюзов в НВЛБ неоднократно требовали от Управления и самого президента США отменить или либерализировать «формулу малой стали». Это требование исходило от широких масс. В 1943 г. на ежегодном съезде АФТ обсуждалась резолюция об «отмене «формулы малой стали»» и предлагалось, чтобы руководство Федерации «официально потребовало от президента» решать дела в НВЛБ «окончательно», сняв «с его спины все увеличивающийся груз суперагентств»⁸⁶. Через год тон обсуждения аналогичных резолюций был еще суровее. Рядовые делегаты предлагали лидерам АФТ, входившим в НВЛБ, чтобы «они серьезно подумали об отставке в знак протеста против такого несправедливого и нерационального распределения тягот войны»⁸⁷.

На съезде КПП в 1943 г. отмечалось, что «стабилизация» заработной платы, в силу своей антирабочей направленности, «создала серьезную опасность раскола нации и существенного ослабления внутреннего фронта»⁸⁸. В следующем году съезд КПП осудил вновь и «формулу малой стали» и «отвратительную систему скобочного определения заработной платы», заявив о «повелительной необходимости для президента» в корне изменить основы «стабилизации»⁸⁹. Требования рабочих об изменении принципов «стабилизации» активно поддерживала Коммунистическая партия США. В феврале 1944 г. главный печатный орган коммунистов указывал, что «единственный пункт в президентской программе семи пунктов, который реализуется», — это «стабилизация» заработной платы. Коммунисты предупреждали правительство, что такая политика ведет к дезорганизации «внутреннего фронта»⁹⁰. На майском съезде партии в 1944 г., несмотря на победу ревизионистов по всем главным вопросам, вновь раздался голос осуждения «односторонней» политики «стабилизации»⁹¹.

Учитывая настроение рядовых рабочих, исполком союза рабочих-автомобилестроителей в феврале 1945 г. принял резолюцию с требованием выхода членов КПП из НВЛБ, ибо последнее потеряло все реальные права в решении вопросов заработной платы⁹². Несколько дней спустя из состава НВЛБ вышел председатель профсоюза текстильщиков Э. Рив в знак протеста против антирабочей позиции большинства членов НВЛБ и вышестоящих инстанций при решении вопроса о повышении заработной платы текстильщиков⁹³. В резолюции, направленной Ф. Рузвельту, исполком союза квалифицировал участие профсоюзов в работе НВЛБ как «трагический фарс»⁹⁴.

Широкие массы рабочих стали требовать официального отказа от обещания не бастовать, ибо политика правящих кругов не оставляла им другого выбора. 20 февраля исполком союза текстильщиков принял решение считать часть (100 тыс.) своих членов «освобожденными» от обещания не прибегать к стачкам⁹⁵. Профсоюз рабочих автомобильной промышленности, некоторые местные отделения которого уже приняли решения не считаться с отказом от стачек⁹⁶, начал в феврале 1945 г. референдум по данному вопросу. Недовольство рабочих политикой правительства было настолько сильным, что треть участников референдума голосовали за отказ от обещания не бастовать⁹⁷.

Руководство некоторых союзов так и не смогло удержать своих членов от забастовок, а железнодорожники и горняки провели ряд стачек с санкции своих исполкомов и под их руководством.

К концу войны в США назревала мощная волна забастовок. Тем не менее правящие круги до наступления мира не отступили в проведении антирабочего курса «стабилизации» заработной платы, лежащего в основе государственного регулирования трудовых отношений рассматриваемого периода.

Подведение итогов изложенного целесообразно начать с анализа некоторых цифр. По официальным данным, базовые ставки заработной платы с января 1941 г. по июль 1945 г. возросли на 24%⁹⁸. Тот же источник сообщает, что стоимость жизни за это время поднялась на 33%⁹⁹. К этому неблагоприятному для рабочих соотношению двух важнейших экономических показателей США пришли в первую очередь благодаря политике «стабилизации», осуществлявшейся буржуазным государством в интересах монополий. Э. Уитт в опубликованной в 1947 г. статье пишет, что «никто не может сказать, насколько могла бы увеличиться заработная плата и сколько могли бы добиться профсоюзы для своих членов, если бы ограничение военного времени не действовало и если бы они были свободны от государственного контроля». Возможно, точного ответа на этот вопрос, если его понимать буквально, действительно «никто» не может дать. Но сам Э. Уитт поставил вопрос не в бухгалтерском, а социально-политическом плане и по существу ответил на него. Он указал, что успехи промышленников, а, значит, и неудачи рабочих, «конечно, в основном не были связаны с государственной политикой в трудовых отношениях»¹⁰⁰.

Этот вывод не вяжется с объективным анализом роли государства в трудовых отношениях периода войны. Наоборот, государство оказалось в это время важнейшим фактором сдерживания роста заработной платы и прогресса рабочего движения во всех других отношениях. Можно вполне согласиться с М. Мейнкот, которая пришла в своей диссертации совсем к иному выводу, нежели Э. Уитт: «Во время второй мировой войны договорная сила организованных рабочих в огромной степени возросла из-за узости рынка рабочей силы. Она, однако, была ослаблена отказом профсоюзов от стачек и политикой стабилизации заработной платы, которая резко сократила возможности увеличения оплаты труда»¹⁰¹.

Концепция непричастия государства к экономическому усилению монополий и ослаблению профсоюзов опровергается даже выводами отчета Национального военного управления труда. «В период высоких прибылей и роста стоимости жизни, — говорится в нем, — государственный орган впервые в американской истории был обязан говорить рабочим, что они не могут получить увеличений в заработной плате, на которые согласны их предприниматели или которые они могли бы легко и законно — не будь стабилизационных установок — получить, поддерживая свои требования в процессе коллективных переговоров»¹⁰². Такая смелость и откровенность в суждениях составителей отчета объясняется тем, что они придерживались теории «национальных интересов», согласно которой государству якобы безразлично, чьи интересы оно ущемляет — бизнеса, профсоюзов или еще каких-то групп — во имя «общественной» или «национальной» цели. Эта концепция в законченном виде сформировалась в результате государственного регулирования социально-экономических процессов периода войны. Она открыла широкие возможности и в политической практике (например, в обосновании необходимости принятия закона Тафта — Хартли), и в историографии, ибо с ее помощью можно найти удобное объяснение любой акции правительства в послевоенной истории США и даже в более раннее время.

Приведенные выше цифры (24% и 33%) являются самыми «оптимальными» с точки зрения официальной статистики и пропаганды. Первая из них, в реальности, была несколько ниже, а вторая — намного выше. Измерение роста базовых ставок на 20%, содержащееся у Э. Уитта¹⁰³, совпадает с оценками профсоюзов. Рост же стоимости жизни еще в начале 1945 г. профсоюзные исследовательские группы исчисляли свыше 45%¹⁰⁴. Если взглянуть на это иное соотношение (20% и 45%), то степень эксплуатации рабочих и источник колоссального роста прибыли монополий, отчетливо видимые и по официально «оптимальным» данным, предстанут еще более зримо. Это антирабочее соотношение вместе с другими каналами роста прибыли, созданными политикой государства, и объясняют, почему так решительно усилились экономические и социальные позиции монополий США в годы второй мировой войны. Чистая прибыль корпораций (после уплаты налогов) возросла с 6 млрд. долл. в 1939 г. до 12 млрд. долл. в 1943 г. Еще более разительны цифры роста прибылей до вычета налогов (7 млрд. в 1939 г. и 28 млрд. в 1943 г.)¹⁰⁵. Их важно учитывать потому, что государство возвратило монополиям после войны немалую часть суммы, изъятой в виде налогов на сверхприбыль. Эти данные надо принимать во внимание и в связи с тем, что вся налоговая политика правительства в конечном счете диктовалась интересами общего укрепления положения монополий, пошатнувшегося в 30-е годы.

При анализе итогов государственного регулирования заработной платы нельзя ограничиваться только движением базовых ставок, хотя этот фактор и является определяющим. Принимая во внимание все виды выплат рабочим, официальная статистика установила, что валовые недельные заработки (gross weekly earnings) выросли в 1941 — 1945 гг. на 70,5%¹⁰⁶. В реальном исчислении, по тем же данным, это означает прирост на 28%, а с учетом увеличения федеральных налогов — на 24%¹⁰⁷.

При скидке на заниженность официальных данных о росте стоимости жизни эта цифра должна выглядеть еще более скромной. Надо также всегда помнить, что все приводимые официальной статистикой данные характеризуют заработную плату и валовые заработки рабочих обрабатывающей промышленности, не учитывая более низких ставок в других отраслях занятости (обслуживание, сельскохозяйственный труд и т. д.). И, наконец, нельзя упускать из виду, что заработки поднялись по сравнению с кризисно-депрессионным десятилетием (1929—1939 гг.), когда безработица не опускалась ниже 10 млн. В целом можно сделать вывод, что заработная плата американских рабочих далеко отставала от стоимости жизни в годы войны, а валовые заработки несколько обгоняли рост этой стоимости. Иными словами, реальный заработок рабочих возрос в 1939—1945 гг., но возрос благодаря интенсификации труда, за счет усиленной эксплуатации трудящихся.

Буржуазные идеологии и пропагандисты вряд ли должны быть настроены оптимистически по поводу некоторого увеличения реальных заработков американских рабочих в 1939—1945 гг. еще по одной причине. Если серьезно осмыслить приведенную статистику, то она прозвучит приговором тому способу производства и распределения, который не сумел справиться с проблемами массовой нищеты и массового голода в течение 10 лет мирного времени и был вынужден дожидаться мировой войны для их разрешения.

Политика правительства США в вопросах заработной платы в годы войны была до откровенности промонополистической. Ее подчеркнуто классовый характер свидетельствует о невозможности достижения истинного национального единства при господстве монополий даже в условиях ведения справедливой войны. Интересы разгрома фашизма удерживали рабочий класс от массовых стачек. Но не только это объясняет слабую стачечную активность рабочих. На случай забастовок всегда были готовы различные репрессивные меры, которые нередко применялись, особенно в 1943—1945 гг. И Ф. Рузвельт, и Г. Трумэн часто пользовались при этом антирабочими положениями закона Коннэлли — Смита, несмотря на то что этот статут вступил в силу вопреки президентскому вето.

О том, какой заряд социального протеста накопился в США в 1942—1945 гг., пожалуй, лучше всего говорит взрыв стачек после окончания войны. Если с 8 декабря 1941 г. по 14 августа 1945 г. в результате забастовок было потеряно всего 36 млн. человекодней¹⁰⁸, то за один 1946 г. — 116 млн.¹⁰⁹ По выражению одного из консервативных лидеров АФТ, это была «цена, которую должна заплатить Америка за путь, избранный правительством при регулировании заработной платы в военное время»¹¹⁰. «Протесты рабочих, имевшие место в заключительные месяцы войны и вылившиеся в насильственные действия в начальный период моего президентства, представляли одну из самых трудных и неотложных задач из всех внутренних проблем, с которыми я сталкивался как президент Соединенных Штатов», — это признание Г. Трумэна более чем красноречиво¹¹¹.

Практика государственного регулирования трудовых отношений помогла основной части американских монополий изжить крайности своих индивидуалистических воззрений, унаследованных от 20-х годов, и усвоить основы государственно-монополитической идеологии. В принятой в декабре 1944 г. «программе» НАП охлаждала пыл тех промышленников, которые по старинке все еще механически осуждали государственное вмешательство: «Сторонников государственно-регулируемой экономики называют жаждущими власти демагогами, апостолами патерналистского, коллективистского правительства, стремящегося к диктатуре. Некоторые из них, возможно, таковы, но большинство — определенно нет»¹¹². Это была явная брешь в традиционалистских концепциях американских промышленников, которые, правда, на всякий случай продолжали расписываться в приверженности «индивидуализму», «законности» и осуждали так называемое административное право, развившееся с предвоенного десятилетия¹¹³. На съезде в декабре 1945 г. НАП вновь признала необходимость «регулирования экономической системы» и даже позитивность «административного права»¹¹⁴.

С еще большим энтузиазмом государственно-монополистические принципы восприняло руководство Торговой палаты во главе с Э. Джонстоном. В популярной в деловых кругах США книге «Неограниченная Америка», издававшейся массовыми тиражами в 1942—1944 гг., Э. Джонстон отразил полнее всего переход американской монополистической буржуазии с платформы гуверовского «твердого индивидуализма» на государственно-монополистические рельсы. То, что он в своем труде буквально воспевал как «народный капитализм»¹¹⁵, было в сущности государственно-монополистическим капитализмом.

Регулирование правительством США трудовых отношений в годы второй мировой войны способствовало экономическому укреплению бизнеса, социально-политической реабилитации монополий за тот крах, в который они ввергли страну в 1929 г., завершению формирования основ и принципов государственно-монополистического капитализма. Оно создавало предпосылки для наступления реакции внутри страны и глобальной внешнеполитической экспансии американского империализма.

В самом начале войны журнал профсоюза сталелитейщиков¹¹⁶ изобразил «военного спекулянта» в качестве «общественного врага № 1», поместив его за решетку. Шесть лет спустя «военный спекулянт», каковым был практически каждый американский капиталист, выглядел в глазах буржуазного общественного мнения совсем иначе. Он предстал как главный организатор победы, за которым пошли средние слои населения, как за своим лидером. «Военный спекулянт», пользуясь ореолом подвернувшейся славы, оказался главной движущей силой, принявшей закон Тафта — Хартли и массу других реакционных статутов, на основе которых за решетку попали самые достойные представители рабочего класса США.