АФТ в годы «просперити»:
идеология, политика, тактика

Н. В. Курков

У. З. Фостер назвал 20-е годы «золотым веком» американского капитализма. Предкризисное десятилетие[1] в США, и особенно период от начала 1923 г., отмечено высокими темпами промышленного роста и лихорадочно быстрым расширением внешнеэкономической экспансии. То были годы «процветания» (1923—1929 гг.) и относительной стабилизации капитализма США, годы небывалого обогащения американских монополий, резко усиливших свои позиции в сфере экономики и финансов[2].

В отчете специальной правительственной комиссии по проблемам новейших изменений в экономике США утверждалось, что в 1922—1929 гг. «повышение жизненного уровня… произошло в широком масштабе и приняло размеры, до того неизвестные в национальной истории»[3]. Это было явным преувеличением, хотя в годы «просперити» потребление товаров и услуг внутри США заметно расширилось. В условиях промышленного бума, когда безработица не была столь высока, как в начале 20-х годов, а в ряде отраслей потребность в рабочей силе возросла, предприниматели шли на некоторое повышение номинальной заработной платы определенным категориям рабочих[4]. Однако в целом, как отмечает И. Бернстейн, «жизненный уровень американских рабочих оставался довольно низким»[5]. Средняя годовая компенсация занятых рабочих ни в одном из секторов экономики не достигала так называемого «американского стандарта» — годового уровня доходов в 2—2,4 тыс. долл., который, по оценке проф. П. Г. Дугласа, мог обеспечить «минимум комфорта» семье из 5 человек. По мнению группы специалистов Брукингского экономического института, доход в 2 тыс. долл. в 1929 г., в соответствии с уровнем потребительских цен, «по-видимому, покрывал лишь основные потребности»[6].

И. Бернстейн, детально исследовавший положение американских рабочих в 20-е годы, пришел к заключению, что «даже в год наибольшего процветания — 1929 — для большинства рабочих семей «американский стандарт» был недоступен»[7]. Структурная классификация данных о распределении доходов и потребления семей с высоким и низким доходом не оставляет сомнений в несостоятельности апологетических утверждений американского экономиста Т. Н. Карвера и других буржуазных авторов о «революции» в сфере распределения, «диффузии собственности» и «выравнивании доходов»[8]. Что касается рабочего класса — основной производительной силы, то его участие в распределении материальных благ было в высшей степени ограниченным. «Промышленный бум» не сопровождался каким-либо значительным ростом массового потребления. Это и привело в конечном итоге к экономическому краху осенью 1929 г. «Коренное противоречие между быстрым ростом производства и ограниченной покупательной способностью масс, — отмечал У. Фостер, — положило конец «буму», вызванному войной, и эпоха «процветания» внезапно оборвалась»[9].

В период «просперити» американский рабочий класс оказался не в состоянии вырвать у монополий более значительную долю прибавочного продукта в виде заработной платы и социальных выплат. Этого можно было добиться, только противопоставив объединенной мощи капитала силу и сплоченность массовых рабочих организаций. Такими классовыми организациями пролетариата являются в первую очередь профсоюзы.

За 1920—1930 гг. доля наемных работников — производственных рабочих и работников труда обслуживания (сфера услуг и торгово-конторские служащие) — в общей массе самодеятельного населения США увеличилась; общая численность рабочего класса возросла более чем на 1/5, главным образом за счет резкого увеличения числа работников труда обслуживания (на 42%)[10].

Промышленный пролетариат продолжал оставаться основным ведущим отрядом рабочего класса как в количественном отношении, так и по занимаемому им месту в общественном производстве. Существенное перераспределение рабочей силы в пользу непроизводственной сферы обусловливалось значительным расширением сферы обращения и услуг на базе быстрого роста производительности труда в сфере материального производства.

Усиление экономической роли пролетариата в 20-е годы не сопровождалось, однако, параллельным ростом его значения как профессионально организованной социальной силы. Напротив, определенно наметилась обратная тенденция — ослабление и дезинтеграция профсоюзного движения. Внешним симптомом кризисного состояния дел являлось абсолютное и относительное сокращение профессионально организованного сектора рабочей силы. За этот же период общее число членов американских профсоюзов сократилось с 5 млн. (около 1/5 всех наемных работников, занятых в несельскохозяйственных отраслях) до 3,4 млн. (1/10 общей численности наемных работников). Профсоюзы, входящие в Американскую федерацию труда, потеряли треть своего состава. В 1920 г. они насчитывали 4093 тыс. членов, в 1930 г. — 2745 тыс.; почти в такой же степени пострадали независимые профсоюзы: их численный состав сократился с 955 тыс. членов до 671 тыс.[11]

Более глубоким проявлением указанной тенденции следует считать возросшее несоответствие между социально обусловленными потребностями профсоюзного движения и традиционным курсом американских тред-юнионов в духе гомперсистских принципов классового сотрудничества и сохранения устаревшей цеховой структуры.

В абсолютных цифрах число наемных работников, охваченных профсоюзным членством, сократилось существенно во всех основных подразделениях рабочего класса, и лишь в сфере услуг оно незначительно выросло. Относительное же сокращение доли организованных рабочих было всеобщим, едва ли не самое большое снижение — почти вдвое — имело место в основной и ведущей группе — среди фабрично-заводских рабочих; значительно сократился уровень профессиональной организованности работников труда обслуживания, хотя он и без того был чрезвычайно низким. В 1930 г. профсоюзным членством было охвачено только 22,4% численного состава горнопромышленного пролетариата, 12,2 — фабрично-заводских рабочих, 22,1 — рабочих транспорта, 7,7 — работников связи, 5,4 — конторских и 0,3 — торговых служащих, 3% — работников сферы услуг[12]. Следует указать на почти полное отсутствие и до, и после 1920 г. профессиональных организаций в ведущих, развивающихся и технически наиболее перспективных отраслях материального производства, — в таких секторах обрабатывающей промышленности, как сталелитейная, автомобильная, приборостроительная, электро- и радиотехническая, резиновая, химическая и другие отрасли. В течение всего этого периода не был совершенно охвачен профессиональными организациями сельскохозяйственный пролетариат.

Нет однозначного объяснения причин слабого развития и упадка профсоюзного движения. Серьезный урон тред-юнионам был нанесен наступлением предпринимателей, начавших непосредственно после окончания первой мировой войны широкую антипрофсоюзную кампанию под лозунгом «открытого цеха»[13]. К этому следует добавить кампанию судебных преследований, которая в 20-е годы приобрела постоянный характер и осуществлялась в беспрецедентно широких масштабах. Особенно резко возросло число и расширилась сфера применения «инджанкшенз» — судебных предписаний, ограничивающих или запрещающих полностью те или иные формы и проявления профсоюзной деятельности[14].

В период «просперити» монополии, не отказываясь от репрессивных методов, стали шире использовать и иные, «ненасильственные» формы и средства борьбы с рабочим движением, совершенствуя технику так называемого гуманного (welfare) капитализма. Адепты этого направления исходили из необходимости добровольного предоставления наемному рабочему некоторых экономических и псевдосоциальных гарантий, что, по их замыслу, должно было привить ему антипатию или безразличие к профсоюзам, вызвать у него стойкий иммунитет против участия в стачечном движении и других формах классового протеста[15]. В арсенале средств сторонников «гуманного капитализма» самую прямую и непосредственную угрозу профсоюзам представляли «компанейские союзы».

Другим направлением «новой рабочей политики» монополий явились различного рода «планы материального стимулирования» в форме распределения акций, выплаты страховых пособий, пенсии и т. п. Наряду с этими «планами» в годы «просперити» чрезвычайно важное место отводилось методам «рационального использования производственных кадров» (personnel management). Приемы «рационального управления» рабочей силой сводились к тому, чтобы посредством некоторого улучшения условий труда, техники безопасности, предоставления гарантий продвижения и занятости «старательным работникам», смягчения автократического контроля мастера и надсмотрщика (функции найма и увольнения сосредоточивались в ведении специальных «научных отделов») вызвать у наемного рабочего чувство большего удовлетворения работой, «лояльного» отношения к фирме и отрицательного — к профсоюзам[16].

Целенаправленные усилия по пропаганде «гуманного капитализма», «равных которым, — как писал американский исследователь проблемы, — никогда не наблюдалось раньше»[17], определенно сыграли важную психологическую роль в формировании антипрофсоюзных настроений среди части неорганизованных рабочих. Отмечая особенности классовой политики монополий в годы «просперити», У. Фостер указывал, что «это было время чрезвычайно широкого распространения иллюзий капиталистического процветания»[18].

Несомненно, резкое усиление репрессивной антипрофсоюзной и антирабочей политики господствующего класса в 20-е годы в сочетании с социал-патерналистскими тенденциями «гуманного капитализма» определялось возросшей экономической мощью и громадным политическим влиянием гигантских финансово-промышленных корпораций. С другой стороны, необходимо иметь в виду особенности социального климата в США после окончания первой мировой войны, когда происходило резкое обострение классовой борьбы — в буквальном смысле слова взрыв в отношениях между классами. И, наконец, есть все основания оценивать «гуманный капитализм» периода «просперити» как идеологический вызов новому миру, рожденному социалистической революцией в России.

Комбинированные усилия монополистического капитала и государства, направленные против рабочего и профсоюзного движения, явились главной причиной слабого развития этого движения в первой трети XX в., в том числе, и особенно, в годы «просперити». Однако только этого объяснения недостаточно. Существует ряд обстоятельств, связанных с характером и спецификой самого движения. Американские профсоюзы — АФТ в первую очередь, — построенные на неэффективной узкокастовой основе цехового тред-юнионизма, были не в состоянии сколько-нибудь успешно противостоять этому натиску.

АФТ, объединявшая свыше 4/5 (80%) всех профессионально организованных рабочих США, в сущности определяла лицо американского тред-юнионизма. В структурном отношении она являлась общенациональной федерацией автономных организаций, многие из которых имели отделения в Канаде. Вне АФТ было лишь несколько влиятельных профессиональных организаций — четыре железнодорожных Братства (паровозных машинистов, кочегаров, кондукторов и младших кондукторов) с общей численностью 406 тыс. членов и Объединенный союз швейников (100 тыс. членов). Поэтому приведенные ранее общие количественные характеристики профсоюзного движения с высокой степенью точности отражают положение дел в самой АФТ.

В 1930 г. в состав АФТ входило 104 различных профессиональных союза — от наиболее крупных профсоюзов плотников (303 тыс. членов) и угольщиков (221 тыс. членов) до союза гравировщиков по стали, численность которого не превышала 100 человек. Однако лишь немногие из них имели производственную или полупроизводственную структуру, объединяя рабочих независимо от квалификации и профессии на массовой основе отраслевых производственных единиц. В эту группу входили союзы угольщиков, плавильщиков и рудокопов, текстильщиков, дамских портных, пивоваров и некоторые другие менее значительные организации. Их численный состав в целом едва достигал 350—400 тыс. членов.

Именно эти профсоюзы с индустриальной структурой в 20-е годы понесли наибольшие потери[19]. Объединенный союз горняков (ОСГ), некогда самый мощный боевой профсоюз АФТ, оказался в состоянии глубокой депрессии как в связи с резким сокращением численности (почти вдвое с 1920 г.), так и из-за значительного ухудшения условий труда и оплаты основной массы угольщиков, в том числе охваченных профсоюзным членством. Положение горняков усугублялось специфическими условиями, существовавшими в самой угольной промышленности, которая в 20-е годы была поражена прогрессирующим кризисом перепроизводства вследствие значительных сдвигов в энергоструктуре США в пользу нефти и газа, что привело к сокращению потребления и добычи угля. Масштабы «структурной» безработицы, а следовательно, сокращения численности и упадка ОСГ, усиливались так называемой технологической безработицей, связанной с широким внедрением механизации в процессы угледобычи. Наконец, позиции ОСГ в значительной мере были подорваны постепенным перемещением центров угледобычи из старых районов — штатов с некогда сильными рабочими организациями и устойчивыми традициями профсоюзной борьбы, на Юг, где трудящиеся в подавляющей массе своей не были организованы в профсоюзы.

Подобным же образом региональные сдвиги осложняли положение профсоюзов в текстильной промышленности, где предприниматели стремились повысить «эффективность», т. е. сократить издержки производства путем расширения эксплуатации низкооплачиваемых неорганизованных рабочих в южных штатах.

Подавляющее большинство профсоюзов АФТ строилось по профессионально-цеховому принципу, охватывая на межотраслевой и отраслевой основе наемных работников с высоким и средним уровнем квалификации. В 1925 г. У. Фостер писал, что 50% всех профессионально организованных рабочих составляют высококвалифицированные, которые «доминируют в профсоюзном движении и окрашивают его всеми оттенками узкоцеховой ограниченности и мелкобуржуазных предрассудков»[20]. Это соотношение верно и для Американской федерации труда, что подтверждается расчетами, произведенными нами на основе данных, приведенных Л. Волменом, за 1930 г.[21] В этом году около половины (49%) численного состава АФТ, 1339 тыс. членов, приходилось на долю работников высокой квалификации, классифицированных по 28 основным профессиям. Данная группа профессионально организованных рабочих, входящих в АФТ, составляла 17,9% всех американских квалифицированных рабочих указанного класса. В соответствии с цензом 1930 г., в США насчитывалось 6,2 млн. промышленных квалифицированных рабочих. В значительно меньшей степени были охвачены профсоюзным членством 7,6 млн. промышленных рабочих средней квалификации.

Весьма слабо в АФТ были представлены неквалифицированные рабочие (чернорабочие и др.); по данным ценза, в 1930 г. в США их насчитывалось 5,3 млн. человек[22]. Они концентрировались в основном в ОСГ и некоторых других союзах индустриального типа, а также профсоюзах подсобных строительных рабочих, железнодорожных путевых рабочих и рабочих по уборке и обслуживанию зданий и сооружений, которые строились на профессионально-цеховой основе, но состояли в основном из неквалифицированных[23].

Таким образом, налицо почти полная изоляция АФТ от основной массы неквалифицированных и полуквалифицированных рабочих, которым был ограничен или вовсе закрыт доступ в профсоюзы с цеховой структурой. А между тем в это время в решающей плоскости возникла и развивалась объективная потребность вовлечения полуквалифицированных и неквалифицированных рабочих в активное движение пролетариев на основе их организации в массовые отраслевые производственные союзы. В годы первой мировой войны, и особенно в послевоенное десятилетие, в США происходили существенные изменения в квалификационной структуре промышленного пролетариата. Если брать период с 1910 по 1930 г., то при абсолютном росте численности промышленных рабочих во всех основных группах — квалифицированных, полуквалифицированных, неквалифицированных — тенденцию к наиболее быстрому росту обнаруживает категория полуквалифицированных, «подученных» рабочих-операторов. К началу второй мировой войны рабочие-операторы составили в США около половины всех рабочих (в 1910 г. — 37,4%)[24].

Рост численности и доли полуквалифицированных рабочих после 1910 г. был обусловлен переходом ко второй ступени крупной машинной индустрии — быстрым развитием массового производства, широким распространением поточно-конвейерных систем[25], стандартизации и специализации. Этот переход сопровождался появлением новой категории рабочего класса — пролетариата поточно-конвейерного производства[26]. Он возник на базе полуквалифицированного труда в ходе коренной перестройки технологических процессов в обрабатывающей промышленности в годы первой мировой войны и послевоенные годы. В. И. Ленин неоднократно обращал внимание на этот «новый процесс качественного развития рабочего класса крупного машинного производства, начавшийся в США в 1910—1920 гг., который привел в дальнейшем к становлению еще одного производственного отряда (рабочих поточно-конвейерного производства. — Н. К.), играющего огромную роль в современной научно-технической революции»[27].

Таким образом, если на первой стадии машинного производства квалифицированные рабочие занимали центральное место в производственном процессе, то в первой трети XX в. происходит усиление экономической роли полуквалифицированных рабочих. «Подученный» труд проник не только в такие ключевые отрасли индустрии, как металлообрабатывающая и машиностроительная, но и в текстильную, химическую, мясоконсервную, табачную, обувную. В группе металлистов — ведущего и наиболее многочисленного подразделения американского пролетариата[28], сдвиги в сторону повышения удельного веса и производственной роли полуквалифицированных рабочих происходили наиболее заметно[29].

Эта тенденция была характерна именно для тех отраслей, где осуществлялось массовое поточно-конвейерное производство с громадным обобществлением производительных сил и безраздельным господством корпораций-гигантов: для «старой» сталелитейной и сравнительно новых отраслей — автомобильной, электро- и радиотехнической, основанных на последних достижениях науки и техники[30]. Именно эти отрасли, имеющие решающее значение в развитии производительных сил, в военные годы и послевоенный период обнаруживали тенденцию к особенно быстрому росту. Если в 1914—1929 гг. общая масса рабочей силы во всей обрабатывающей промышленности увеличилась на 1/4, то в сталеплавильной промышленности число рабочих возросло наполовину, в машиностроительных отраслях — почти на 4/5, в резиновой — вдвое, в автомобильной промышленности (в 1921—1929 гг.) — на 110%[31]. Сосредоточение полуквалифицированных пролетариев в этих потенциально важных пунктах антимонополистической борьбы создавало предпосылки и для увеличения их общественной роли. Структурная адаптация американского тред-юнионизма, создание профсоюзов на прочной индустриальной основе становились объективной закономерностью реальной профсоюзной политики.

В важнейших производственных сферах цеховые профсоюзы утрачивали свою жизнеспособность. Базой американского тред-юнионизма традиционно являлось мелкое и среднее производство; концентрация производства и сосредоточение на гигантских предприятиях сотен и тысяч рабочих — полуквалифицированных и неквалифицированных главным образом, — как правило, лишали цеховые профсоюзы каких-либо шансов на успех в борьбе за коллективный договор или организацию квалифицированных, которые в данных условиях буквально растворялись в общей массе[32]. Развитие массового производства, прогресс технологии в общем имели крайне отрицательные последствия для цехового юнионизма, ибо лишали его естественных точек опоры в целом ряде профессий и производств. Р. Бекер утверждает, что в 20-е годы несколько миллионов квалифицированных рабочих, включая и профессионально организованных, в результате «рационализации» превратились в полуквалифицированных либо пополнили резервную армию безработных[33]. В условиях характерного для массового производства роста профессиональной мобильности рабочей силы, устранения обособленности профессий и специальностей цеховой юнионизм как основное и преобладающее направление не имел перспектив.

В сфере массового производства с использованием в больших масштабах неквалифицированной и полуквалифицированной рабочей силы не было устойчивых традиций тред-юнионизма, и здесь же предприниматели имели возможность выделять часть из своих высоких прибылей для совершенствования методов «гуманного капитализма». Именно эти отрасли являлись самым мощным антипрофсоюзным бастионом. В 1929 г. в АФТ насчитывалось только 276 тыс. рабочих-металлистов — членов профсоюзов (9% рабочей силы в соответствующих отраслях), главным образом это были рабочие железнодорожных ремонтных мастерских. Что же касается сталеплавильного производства, то из 880 тыс. рабочих-сталелитейщиков лишь 8 тыс. (квалифицированные) состояли в Объединенной ассоциации рабочих железоделательной и сталелитейной промышленности. Практически нулевым был уровень профессиональной организованности рабочих-автомобилестроителей (в 1929 г. на заводах по производству и сборке автомобилей было занято 447 тыс. человек)[34].

В 20-е годы центр влияния Американской федерации труда еще больше сместился в сторону нетрестифицированных отраслей и легкой индустрии. «Цитаделью» АФТ оставались строительная и полиграфическая промышленность, где высококвалифицированные рабочие сохраняли свою значимость в производственном процессе. В этих отраслях входящие в АФТ профсоюзы строителей и полиграфистов в 1929 г. объединяли соответственно свыше половины и свыше четверти всей рабочей силы[35].

Ситуация, таким образом, со всей очевидностью диктовала необходимость перемен. Однако цеховое профессиональное движение стремилось удержать привилегированное положение отдельных квалифицированных групп пролетариата за счет остальной его массы и отвергало любые, даже весьма умеренные шаги в этом направлении. АФТ оставалась свободной ассоциацией многих самостоятельных национальных профобъединений, наделенных в ряде важных вопросов чрезмерной автономией в ущерб единой централизованной политике Федерации. Каждое из них ревностно оберегало свои «суверенные права», т. е. право представлять рабочих той или иной профессии и специальности (job territory), что определялось на основе специальных сертификатов, или хартий, выдаваемых Исполнительным советом АФТ. Поскольку профессиональное деление было, как правило, шире отраслевого, юрисдикционные права союзов АФТ обычно носили межотраслевой характер, создавая источник многочисленных конфликтов и трений между цеховыми профсоюзами. Наличие цеховых перегородок вело к распылению сил организованных рабочих, являясь безусловно симптомом серьезной внутренней слабости АФТ.

В строительной промышленности в 1929 г. насчитывалось 14 профсоюзов, входящих в АФТ, в металлообрабатывающей и машиностроительной — 15, швейной — 7, полиграфической — 11 и т. д.[36] Отраслевые секции горняков, железнодорожников, металлистов и строителей, созданные в рамках АФТ с функциями координации и «размежевания» юрисдикционных прав, не являлись производственными организациями и не устраняли цеховой автономии профсоюзов — членов секций. Все предложения об амальгамации — слиянии на основе подчинения отдельных цеховых союзов союзам более широкого профиля или на федеративной основе — были отвергнуты.

Следуя узкоэгоистическим, деляческим принципам «делового юнионизма» — достижения непосредственных материальных выгод, профбюрократия не проявляла каких-либо значительных усилий в деле организации неорганизованных и решении общепрофсоюзных задач, выходящих за рамки того или иного цеха, той или иной профессии. В период «просперити» не было проведено ни одной крупной организационной кампании[37], хотя, как и в прошлые годы, не было недостатка в декларациях, признающих «первостепенную важность проблемы профессиональной организованности рабочих — квалифицированных и неквалифицированных…»[38] В отчете Исполнительного совета АФТ очередному съезду Федерации в октябре 1926 г. говорилось: «Так называемые неквалифицированные рабочие являются основной производственной силой современной промышленности. Мы считаем, что необходимо приложить все усилия для вовлечения в профсоюзы этих и всех остальных рабочих»[39].

Нельзя отрицать, что руководство АФТ предпринимало некоторые попытки в этом направлении, хотя и слабые, полагая возможным решить проблему организации неквалифицированных рабочих в рамках АФТ через систему так называемых федеральных рабочих союзов. Эти союзы, в соответствии с уставом Федерации, суть местные профессиональные организации, не входящие ни в одно из национальных профобъединений — членов АФТ, а непосредственно, в качестве местных групп подчиненные Исполнительному совету Федерации. Они строились на базе производственных единиц — заводской цех, предприятие и т. п. — и предусматривались уставом в тех случаях, когда организация по цеховой, профессиональной линии оказывалась невозможной, т. е. практически федеральными союзами могли быть охвачены неквалифицированные и полуквалифицированные рабочие. Таким образом, существование в рамках АФТ производственных организаций локального типа в принципе допускалось уставом, но в ограниченной форме, так как работники «традиционных» квалифицированных профессий подлежали «изъятию» из общей массы и передаче цеховым профсоюзам (что по существу выхолащивало производственный принцип построения)[40].

Именно эта схема «локального федерализма» лежала в основе плана оргкампании в автомобильной промышленности, принятого Исполнительным советом АФТ в марте 1927 г. по рекомендации Секции профсоюзов металлистов Федерации[41]. Слабо подготовленная, кампания с самого начала протекала вяло и быстро сошла на нет, не получив необходимой материальной поддержки со стороны цеховых тред-юнионов, которые в массе своей остались равнодушными к попыткам организовать рабочих-автомобилестроителей. Остро ощущался недостаток в организаторах и финансовой помощи.

Спорадические усилия организовать профсоюзы предпринимались АФТ и в других отраслях, и почти всегда эффект был равен нулю. В 1929 г. в АФТ насчитывалось 388 федеральных и профессиональных рабочих союзов (последние идентичны федеральным, но строятся по принципу профессии). Общее число членов этих союзов составляло всего 21,7 тыс. Федеральные рабочие союзы были лишены возможности в какой-либо мере определять политику АФТ, как в силу своей малочисленности, так и прямой зависимости от Исполнительного совета, осуществлявшего жесткий контроль над деятельностью федеральных союзов[42]. Кроме того, устав закреплял подчиненное положение федеральных союзов, ограничив норму их представительства на съездах АФТ одним делегатом с правом одного решающего голоса от каждого союза, в то время как представительство национальных и межнациональных союзов определялось на основе их численного состава, причем их делегаты при поименном голосовании получали голоса в зависимости от представляемого ими числа членов — по одному голосу на каждые 100 членов.

Стремясь сохранить архаичную цеховую структуру и настаивая на абсолютном праве юрисдикции своих союзов во всех секторах экономики, ультраконсервативные тред-юнионистские лидеры отказывали полуквалифицированным и неквалифицированным рабочим отраслей массового производства в праве на организацию в самостоятельные профессиональные объединения. Любая попытка в этом направлении квалифицировалась как «двойственный юнионизм» и нарушение «суверенных прав». Традиционная политика «ограничения» в 20-е годы больше чем когда-либо выполняла роль тормоза, сдерживавшего развитие и численный рост американского профсоюзного движения.

Устойчивый консерватизм цеховых союзов в основе своей определялся системой привилегий цеховой профсоюзной аристократии, вытекавших из ее монопольного положения на рынке труда в местном и региональном, а в ряде случаев и отраслевом масштабе (например, в строительном и полиграфическом производствах).

Экономическое положение профессионально организованных квалифицированных рабочих в годы «просперити» было довольно сносным. Рост заработной платы членов тред-юнионов[43] был значительно более существенным, чем у неорганизованных рабочих. В 1922—1929 гг. разрыв в уровне оплаты тех и других увеличился[44]. Отсутствие всеобъемлющих статистических данных не позволяет составить точное представление о сопоставимых темпах и уровне изменений заработной платы обеих групп в целом. В соответствии с данными, приведенными Бюро статистики труда для ряда квалифицированных профессий и производств с относительно высоким уровнем профессиональной организованности (строители, пекари, водители автотранспорта и средств электротяги, гранитчики, каменотесы, полиграфисты и др.), в указанный период общее увеличение почасовых «профсоюзных» ставок составило 36%[45]. По оценке П. Дугласа, произведенной примерно для той же группы профессий, в 1928 г. средняя величина почасовой заработной платы этой категории квалифицированных рабочих равнялась 1,244 долл. В то же время в семи отраслях обрабатывающей промышленности с низким уровнем профессиональной организованности (сталеплавильная, обувная, мясоконсервная, хлопчатобумажная, трикотажная, лесопильная, производство шерстяных тканей) общий уровень почасовой заработной платы не превышал 0,493 долл.[46]

Высококвалифицированные и высокооплачиваемые рабочие — члены цеховых союзов АФТ и независимых железнодорожных Братств составляли основное ядро той сравнительно обеспеченной группы американского пролетариата, численность которой А. Рочестер определяет в 3 млн. человек[47]. Их годовые заработки соответствовали «американскому стандарту» или были несколько выше этого уровня[48]. По оценке А. Рочестер, указанная категория — 3 млн. человек — высокооплачиваемых высококвалифицированных рабочих состояла главным образом из профессионально организованных строителей, печатников, железнодорожных машинистов, швейников (главным образом закройщиков), а также узкой прослойки высококвалифицированных, не состоявших в профсоюзах: примерно 1/8 сталелитейщиков, еще меньшая часть автомобилестроителей и др.[49]

В США «рабочая аристократия» традиционно выступала главным образом в четких и определенных формах кастово замкнутой и привилегированной «цеховой аристократии» из числа квалифицированных рабочих — членов тред-юнионов; в данном случае эти понятия идентичны. Ленинская характеристика рабочей аристократии в Англии середины XIX в. полностью соответствует американским условиям в рассматриваемый нами период: «Эта рабочая аристократия, имевшая тогда сносные заработки, замкнулась в узкие, своекорыстно-цеховые, союзы, отделившись от массы пролетариата и будучи в политике на стороне либеральной буржуазии»[50].

После первой мировой войны в отличие от положения в Англии и Германии рабочая аристократия старого, тред-юнионистского типа в США вновь упрочивает свои позиции по сравнению с массой неквалифицированных рабочих, так как заработная плата квалифицированной прослойки росла быстрее[51]. В 1930 г. Ю. Кучинский писал, что «удельный вес аристократической прослойки рабочего класса США значительнее, чем в любой из европейских капиталистических стран»[52]. Это, конечно, верно, хотя численно указанная прослойка в 20-е годы сократилась.

Устойчивость консервативных форм американского тред-юнонизма, а вместе с тем и «цеховой аристократии» в США в огромной мере определялась наличием, в ряду прочих факторов, разделявших членов профсоюзов и неорганизованных рабочих, этнических и расовых элементов. В силу сложившихся исторических условий квалифицированная прослойка американского рабочего класса, на базе которой возникло и развивалось тред-юнионистское движение, традиционно формировалась главным образом из числа коренных американских рабочих, в то время как основную массу неорганизованных неквалифицированных пролетариев составляли иммигранты и негры. Это соотношение в общем оставалось неизменным и в 20-е годы, несмотря на резкое сокращение иммиграции, вызванное ристрикционистской иммиграционной политикой властей.

Миграция сельского населения в города, развернувшаяся в широких масштабах в послевоенное десятилетие, до некоторой степени изменила этнический состав необученных неквалифицированных и полуквалифицированных рабочих на счет притока белых коренных американцев из числа бывших фермеров. Однако во многих важных отраслях производства, особенно массового, довоенные, так называемые новые иммигранты (выходцы из Восточной, Южной и Юго-Восточной Европы), негры и мексиканцы оставались численно преобладающим сектором рабочей силы. В 1930 г., например, в сердце автомобильной промышленности — на фордовских заводах Детройта — иммигранты (главным образом поляки и итальянцы) составляли 42% всех полуквалифицированных и неквалифицированных рабочих, негры — 13%[53].

Что касается негритянских рабочих, то со времени первой мировой войны их численность резко возросла за счет массовой миграции афро-американского населения из аграрных районов Юга в промышленные штаты Севера (в 1915—1928 гг. мигрировало около 1,2 млн. негров). Это привело к превращению негритянских рабочих «из резерва в постоянный элемент рабочей силы едва ли не всех ведущих отраслей промышленного производства»[54]. В 1930 г. в США насчитывалось более 5 млн. рабочих-негров (11,6% всей рабочей силы страны). Однако к концу 20-х годов, по оценке негритянской организации Национальная городская лига, профсоюзным членством было охвачено всего лишь около 82 тыс. — менее 2% негритянских рабочих, — из которых 44 тыс. являлись членами АФТ и концентрировались главным образом в профсоюзах портовых грузчиков, подсобных строительных рабочих, железнодорожных путевых рабочих, горняков, музыкантов, проводников спальных вагонов.

Двадцать четыре американских профсоюза — десять из них входили в АФТ[55] — осуществляли расистскую практику исключения негров из членского состава либо косвенно, через так называемые ритуалы, либо путем прямого включения в уставы соответствующих пунктов[56]. Практически негритянским рабочим был закрыт доступ не только в эти, но и во многие другие цеховые союзы, лидеры которых были заражены психологией джимкроуизма.

В 20-е годы АФТ по-прежнему оставалась организацией, объединявшей главным образом говорящих по-английски белых коренных американцев и уроженцев стран Западной и Северо-Западной Европы — англичан, ирландцев, шотландцев, немцев, скандинавов, которые представляли прослойку так называемых старых иммигрантов, прибывших в США до 1880-х годов. Мы не располагаем точными статистическими данными об этническом и национальном составе Американской федерации труда; до известной степени это компенсируется сведениями об этнической принадлежности большой группы профсоюзных функционеров высшего и среднего звена АФТ (378 человек), которые были приведены в биографическом справочнике «Школы социальных наук Рэнд», изданном в 1925 г.[57] Анализ, проведенный американским социологом Л. Стэнли, показывает, что 70,7% общей численности указанной группы составляли коренные американцы, 15,7% — представители «старой иммиграции»; что же касается «новых иммигрантов», то их удельный вес не превышал 9,9%[58].

Для цеховой аристократии всегда было характерно высокомерное отношение к «новым иммигрантам», которые в силу своего сравнительно невысокого уровня квалификации наряду с афроамериканцами обычно использовались на самых тяжелых и низкооплачиваемых участках производства. Ограничительные мероприятия правительства в форме иммиграционных законов 1917, 1921 и 1924 гг., направленных прежде всего против иммиграции из Южной и Восточной Европы, явились дополнительным импульсом, усилившим националистические настроения в США, — те настроения, которые являлись характерной особенностью коллективной психологии американской рабочей аристократии[59]. «Цеховая аристократия» в США, с ее высокомерно пренебрежительным, едва ли не джингоистским отношением к иммигрантам из стран Восточной Европы, азиатских и латиноамериканских стран и устойчивой расистской психологией джимкроуизма, являла собой классический образчик «профессионалистской, узкой, себялюбивой, черствой, корыстной, мещанской, империалистски настроенной и… империализмом развращенной «рабочей аристократии»…»[60]

Пренебрежительное отношение «цеховой аристократии» к рабочим-иммигрантам и неприкрытая дискриминация в отношении негров явились фактором, серьезно затормозившим процесс внутренней консолидации американского рабочего класса и поступательное развитие профсоюзного движения.

Что же представляла собой рабочая аристократия США рассматриваемого нами периода? Это замкнутые группы экономически привилегированных, высокооплачиваемых квалифицированных рабочих — членов цеховых профсоюзов, отгородившихся расовыми и профессионально квалификационными барьерами от масс неквалифицированных неорганизованных пролетариев и основывающих свою политику на классово коллаборационистских принципах «делового юнионизма» в рамках «своей» отрасли, профессии, цеха, а также на более широкой основе существующей частнокапиталистической системы в целом. Разумеется, не все цеховые тред-юнионы были в таком привилегированном положении, как профсоюзы строителей, для которых «деловой юнионизм» стал неизменным и обязательным атрибутом профсоюзной политики; далеко не все профессионально организованные рабочие — члены цеховых союзов были «аристократами». Устойчивая тенденция к делению на «привилегированных» и «непривилегированных» прослеживается даже внутри «аристократических» профсоюзов.

Численный состав аристократической прослойки в АФТ, очевидно, не поддается какой-либо точной и определенной количественной оценке. Ее удельный вес (если при оценке экономического статуса рабочей аристократии исходить из «стандартного» уровня доходов 2 тыс. долл. в год и выше) наиболее значителен в профсоюзах металлистов, печатников и особенно строителей[61], которые были самой мощной и привилегированной группой в профсоюзном движении и составляли крупнейшую фракцию в АФТ: в 1929 г. союзы строительных рабочих представляли 919 тыс. членов — треть всего численного состава Федерации. На фоне общего сокращения числа членов АФТ успех профсоюзов строителей был почти феноменальным. В годы «просперити» существенно увеличилось число их членов, что привело к росту их влияния внутри АФТ. В строительной промышленности, переживавшей период длительного бума, существовали самые высокие почасовые ставки заработной платы. В 1929 г. почасовые заработки организованных квалифицированных рабочих в этой отрасли в два с половиной раза превышали соответствующие показатели в обрабатывающей промышленности[62]. Профсоюзы строителей, прежде всего крупнейший из них — Объединенное братство плотников, — были типичными тред-юнионистскими организациями делового типа, отличались традиционным консерватизмом и засильем коррумпированной профбюрократии, воспринявшей «этику» и образ жизни классового врага — буржуазии[63].

Многие цеховые профсоюзы в 20-е годы завершили эволюцию превращения в объединения по обслуживанию групповых интересов — типично деловые предприятия, когда профсоюз становится бюрократическим учреждением, основа которого — пассивная масса членов, а наверху — господствующие над ней профсоюзные чиновники, для которых профсоюзная деятельность не более чем частный бизнес или поприще для личной карьеры[64]. Экономический бум 20-х годов явился катализатором этого процесса. «Самый успех квалифицированных рабочих в завоевании экономических выгод, — подчеркивает американский историк профсоюзного движения С. Ленз, — снизил их интерес к внутренним делам своих организаций и предоставил возможность многим деловым агентам и высшим лидерам господствовать в профсоюзах. Экономический климат в Америке благоприятствовал развитию делового юнионизма»[65].

С. Гомперс создал большую бюрократическую организацию, в которой к концу его жизни система коррупции и автократического контроля окончательно возобладала по всей линии, сверху донизу[66]. 74-летний президент АФТ скончался 13 декабря 1924 г.; через неделю, 19 декабря, в соответствии с уставом Исполнительный совет назначил нового главу Федерации — Уильяма Грина, третьего вице-президента совета, секретаря-казначея Объединенного союза горняков.

В молодости Грин, сын английского горняка, переселившегося за океан, работал на угольных шахтах штата Огайо. В 18 лет он занял место профсоюзного функционера в местном отделении ОСГ, и это было началом его пути наверх, по иерархической лестнице профсоюзной карьеры. В 1913 г. — стал секретарем-казначеем профсоюза горняков, тогда же вошел в состав Исполнительного совета АФТ как один из восьми вице-президентов. Наконец, в декабре 1924 г. 52-летний У. Грин занял пост президента Федерации и оставался на этом посту пожизненно, до 1952 г.

В партийной политике поддерживал демократов и представлял штат Огайо на национальных съездах этой партии в 1912, 1920 и 1924 гг. Избранный по демократическому списку в сенат штата Огайо и оставаясь на посту сенатора в течение четырех лет (1911—1915 гг.), Грин стал известен как автор принятого штатом закона о страховании от производственного травматизма. Рассказывают, что новый президент, правоверный баптист, не пил, не курил и был строгим пуританином в вопросах морали; полное округлое лицо, любезная улыбка за стеклами очков в металлической оправе, строгий костюм и золотая цепь на груди, — всей своей внешностью, казалось, он излучал добропорядочность и респектабельность.

Уильяма Грина находили мягким в обращении и приятным собеседником, однако его ум был обычным и стереотипным, и он не обладал теми незаурядными личными качествами, которые делали его предшественника сильным и влиятельным тред-юнионистским лидером. Но слабость обратилась во благо и стала источником его высокого положения в АФТ. Рядом с колоритной фигурой Гомперса Грин выглядел посредственностью; это устраивало Д. Дж. Тобина, Ф. Даффи, Т. А. Рикерта, Дж. Фишера, М. Уолла, определявших основные направления профсоюзной политики в Исполнительном совете Федерации[67]. Пост президента не был предложен ни Дж. Дункану, председателю Ассоциации рабочих-гранитчиков, первому вице-президенту и старейшему члену совета, ни М. Уоллу, лидеру профсоюза фотограверов и одному из «теоретиков» АФТ, которого Гомперс считал своим «наследным принцем». Назначение Грина, как полагают, в конечной инстанции определилось соглашением лидеров двух наиболее влиятельных профсоюзных организаций АФТ — У. Л. Хатчисона (плотники) и Дж. Л. Льюиса (угольщики)[68]. При избрании на должность президента Грин получил голоса восьми (из десяти) членов Исполнительного совета, Дж. Дункан и сам Грин воздержались.

После 1924 г., отмечает И. Бернстейн, «власть в АФТ перешла в значительной мере от президента к Исполнительному совету», члены которого обрели большую самостоятельность[69]. По выражению одного из биографов Грина, он «выступал скорее в роли посредника-примирителя, а не лидера…, выполняя роль балансира и принимая по необходимости точку зрения большинства»[70]. Однако если в годы «просперити» члены совета сравнительно легко находили общий язык, то с началом «великой экономической депрессии» острота проблем вызвала расхождение взглядов и мнений, и «баланс сил» был нарушен[71].

В течение всего периода «просперити» гомперсизм продолжал оставаться главной линией в политике АФТ. Новый президент сразу дал понять, что без колебаний принимает кредо «чистого и простого тред-юнионизма», ориентирующего профсоюзы на достижение ближайших экономических целей средствами ограниченной тред-юнионистской борьбы. «Мы предпочитаем философию Самюэля Гомперса… для нас неприемлемы те так называемые «теории», которые нам предлагают взамен», — так начал У. Грин вступительную речь на 45-м ежегодном съезде АФТ 5 октября 1925 г.[72]

Представители Британского конгресса тред-юнионов на съездах АФТ, с которой английские профсоюзы поддерживали тесные отношения, резюмируя свои впечатления, обычно подчеркивали, что противодействие созданию независимой рабочей партии и социальному законодательству со стороны Федерации представляется им недальновидной или безрассудной политикой. В ответ на одно из таких замечаний У. Грин ответил коротко и прямо: «Нас больше устраивает такая форма правления, которая оставляет нам свободу рук; лучшее правительство то, которое меньше управляет»[73]. Грин хотел подчеркнуть незыблемость принципов профсоюзной политики, завещанных Гомперсом, бескомпромиссность АФТ в вопросах, связанных с независимым политическим действием и расширением социальных и экономических функций государства.

Традиционная неприязнь американского тред-юнионизма к государственному вмешательству проистекала из философии волюнтаризма (от латинского voluntas, воля), с самого начала принятой АФТ и уходившей своими корнями в домонополистическую эпоху свободного предпринимательства. Волюнтаризм в той форме, как он был усвоен гомперсистами, исходил из признания капиталистических институтов, хотя и не принимал существующий принцип распределения богатств; адепты волюнтаризма утверждали, что элементы «несовершенства и несправедливости» могут быть устранены в рамках данной общественной системы, причем наемным рабочим в выражении их социального протеста следует полагаться исключительно на экономические формы борьбы и организации, на тред-юнионы.

АФТ взяла курс на приспособление к системе наемного труда. Гомперс и его последователи со временем нашли вполне приемлемой идею «гармонии интересов» рабочих и предпринимателей, и АФТ стала отрицать существование непримиримого классового антагонизма между трудом и капиталом. Идея исходила из «практичности» и «желательности» такого разделения функций между организованными рабочими и капиталом, которое оставляет за предпринимателями право единовластного управления производством для извлечения «справедливой прибыли», а рабочим — вносить лишь свой вклад в увеличение общего «экономического пирога» и получать соответствующую «честную» долю[74].

Идеологи «чистого и простого тред-юнионизма» ограничивали политическую деятельность АФТ главным образом борьбой за принятие законов, обеспечивающих благоприятные условия для нормального функционирования и роста профсоюзов. В 20-е годы законодательные усилия Американской федерации труда были направлены прежде всего против антипрофсоюзных действий судебных властей, особенно использования инджанкшенз. В связи с усилившимся преследованием профсоюзов по антитрестовскому акту Шермана АФТ в 1924 г. высказалась за отмену этого закона и модификацию акта Клейтона 1914 г.[75] Однако попытки тред-юнионов остановить судебный произвол оказались в высшей степени неэффективными. В 1928 г. республиканская и демократическая партии зафиксировали в своих избирательных платформах ни к чему не обязывающие пункты с обещанием несколько ограничить издание судебных предписаний. В рассматриваемый период «позиции профсоюзов были слишком слабы, а позиции монополий слишком прочны, чтобы можно было ожидать реформ в трудовом праве»[76].

Это была идеология ограниченного буржуазного реформизма, так как в целом АФТ отрицала позитивную роль государственных мероприятий в сфере социального законодательства, делая оговорки лишь для некоторых случаев. Такая позиция мотивировалась тем, что расширение социальных функций государства якобы ведет к подрыву заинтересованности рабочих в профсоюзных организациях, ослаблению и упадку профсоюзов[77]; поскольку законодательное решение экономических и социальных проблем в целом нежелательно, — с точки зрения волюнтаристов, — отпадает и необходимость в независимой политической партии; учитывая весьма умеренный характер требований тред-юнионов, достаточно ограничиться поддержкой «друзей» из числа политических деятелей демократической и республиканской партий.

Известным отклонением от традиционного курса явилось решение Исполнительного совета АФТ в период избирательной кампании 1924 г., когда впервые за всю историю Федерации он официально одобрил независимые кандидатуры сенаторов Лафоллетта и Уилера и призвал рабочих отдать им свои голоса на предстоявших президентских выборах. Это не означало, однако, что руководство АФТ в принципе отказывалось от политики «беспартийности», от поддержки буржуазных партий[78]. Характерно, что после 1924 г., в период «просперити», наблюдается спад политической активности АФТ в избирательных кампаниях даже в традиционных рамках двухпартийной системы[79].

Полагая своей главной и основной целью постоянное улучшение условий найма членов цеховых профсоюзов, Американская федерация труда тем самым по существу отказывалась от борьбы за удовлетворение материальных и социальных потребностей всей той массы рабочего класса, которая оставалась за пределами цеховой организации. В отдельных случаях АФТ признавала необходимость законодательных мер «гуманного характера», разумеется, если они не имели отрицательных последствий для тред-юнионизма[80].

Так, руководство Федерации высказалось в пользу ратификации поправки к американской конституции об ограничении или запрещении труда детей и подростков моложе 18 лет; однако оно настойчиво отвергало законодательное регулирование заработной платы и продолжительности рабочего дня — в последнем случае исключение было сделано для женщин, подростков и некоторых специфических и опасных профессий.

Что касается социального страхования, то здесь профсоюзное руководство не обнаруживало никакого стремления добиваться законодательного решения вопроса, — ни на уровне штатов, ни тем более в общенациональном масштабе. Правда, АФТ способствовала принятию в штатах законов о компенсации по нетрудоспособности (производственный травматизм и профзаболевания), но с самого начала отвергла идею государственного страхования по безработице[81]. В США такого страхования до 30-х годов не существовало[82]. Численность рабочих, охваченных накануне экономического кризиса планами группового или частного страхования из фондов предпринимателей, профсоюзов или смешанных источников, была крайне незначительной — не более 160 тыс. человек. Профсоюзная система страхования по безработице в АФТ в 1927 г. охватывала лишь около 43 тыс. членов и осуществлялась главным образом на уровне местных организаций (в этом году общая сумма пособий, предоставленных безработным — членам профсоюзов АФТ (6158 человек), составила 446 тыс. долл.)[83].

Период «просперити» был отмечен более высоким, чем когда-либо прежде в периоды экономического подъема, уровнем безработицы. Специальный обзор, проведенный АФТ в 1928 г. на основе местных профсоюзных отчетов ряда городов для определения масштаба безработицы среди членов профсоюзов, вскрыл серьезность проблемы, показав значительную безработицу в течение всего года — 18% в январе и 10% в ноябре (кстати, первое такое обследование со времени основания АФТ было предпринято на год раньше, в 1927 г.)[84].

Тем не менее волюнтаристская точка зрения руководства АФТ на указанную проблему в годы, предшествующие экономическому кризису 1929 г., не претерпела каких-либо существенных изменений. Лидеры Американской федерации труда считали, что проблема занятости может быть решена усилиями самих предпринимателей при определенном содействии со стороны профсоюзов и государства; в этой схеме важная роль отводилась «рациональному» внутрифирменному планированию использования рабочей силы, равно как и системе смешанного страхования по безработице (она строилась на параллельных взносах из профсоюзных и предпринимательских фондов)[85]; соответствующие государственные учреждения заняты организацией общественных работ («в периоды острой безработицы»), финансируемых с санкции конгресса; они же производят сбор и систематизацию статистических данных о состоянии занятости и рынка рабочей силы, которые предоставляют в распоряжение менеджеров предприятий. — Правда, руководители АФТ имели смутное представление о том, как наиболее эффективно и в какой конкретной форме эта статистика может быть использована. В декабре 1928 г. во время слушаний в сенатской комиссии по труду и просвещению У. Грину был задан вопрос, как АФТ могла бы распорядиться статистическими данными о безработице, сбор которых она возлагает на правительственную администрацию. Грин ответил: «В данное время пока никак… Но они позволят определить тот широкий и конструктивный подход, который поможет нам уяснить суть и все возможные последствия этой проблемы»[86].

Долгие годы АФТ отрицательно относилась к идее государственного пенсионного обеспечения; сдвиг с мертвой точки произошел в 1929 г., когда на 49-м съезде Федерации Исполнительный совет высказался за принятие в штатах системы пенсионного обеспечения для лиц, достигших 65-летнего возраста. Руководство Федерации обязалось подготовить и представить от имени профсоюзов проект соответствующего закона. Съезд принял предложение совета. Однако в разработке такого проекта была проявлена большая медлительность: он был составлен лишь в августе 1931 г. Пенсионная программа АФТ носила весьма ограниченный характер: право на получение пенсионного пособия (максимальная сумма 9 долл. в неделю) могли иметь лица в возрасте 65 лет и старше, если стоимость их личной собственности не превышала 3 тыс. долл. и у них не было детей, которые могли бы содержать их[87].

Идея пенсионного страхования не пользовалась широкой поддержкой среди профбюрократии, это и явилось причиной проволочек. Еще на 49-м съезде АФТ против внесенного предложения открыто выступили Э. Фарюсетс, лидер профсоюза моряков, и Дж. Ф. Фрей, секретарь-казначей секции профсоюзов металлистов. Фарюсетс обвинил Исполнительный совет в «сентиментальности», которая «блокирует активные усилия профсоюзов» (сам Фарюсетс за 15 лет до этого был горячим сторонником принятия идентичных мер для членов союза моряков). Дж. Фрей также высказал «беспокойство по поводу нежелательного эффекта» пенсионного законодательства. «Социальное страхование, — заявил Фрей, — не вызывает энтузиазма. Оно оказывает столь же отрицательное воздействие на неустойчивых людей, как и те заманчивые обещания, с которыми от имени компанейских союзов выступают высокопоставленные менеджеры». Если государство, утверждал Фрей, гарантирует рабочим пособия на случай болезни, безработицы или по старости, они отвернутся от тред-юнионов[88].

Для «критиков справа», подобных Фрею и Фарюсетсу, была неприемлема сама идея государственного вмешательства. Для многих она ассоциировалась с программными социалистическими требованиями. Признание принципа социального страхования для консерваторов означало «предательство дела Гомперса», сдачу позиций сторонникам независимой рабочей партии и национализации. Дж. Ф. Фрей писал экономисту С. Сличтеру 24 мая 1930 г.: «Причины, по которым я испытываю глубокую неприязнь к определенным формам социального законодательства, различны; одна из них заключается в том, что мои социальные, политические и экономические убеждения прямо противоположны социалистическим принципам»[89].

Важно отметить, что в годы «просперити» при сохранении старых форм реформистского тред-юнионизма гомперсовского типа в политике АФТ определенно наметилась «новая ориентация». С одной стороны, оставалось неизменным завещанное Гомперсом отношение к социальному законодательству, независимому политическому действию, государственному регулированию экономики. С другой стороны, лидеры тред-юнионов стали склоняться к отказу от некоторых традиционных средств защиты экономических интересов организованных рабочих и к замене их новыми приемами и методами, которые, по их мнению, открывают путь для прочной и ненасильственной «интеграции» профсоюзов в социальной структуре американского «индустриального общества» 20-х годов[90]. Весьма показательно в этом плане выступление нового президента АФТ У. Грина в марте 1925 г. в Гарвардском университете, когда он заявил, что путь к высоким жизненным стандартам следует искать не на линиях пикетов, а за столом переговоров, в залах конференций… Раньше, сказал Грин, профсоюзы полагались почти исключительно на силу «экономического давления»; сегодня они не в меньшей мере «полагаются на силу убеждения, опираясь на логику фактов и справедливость своего дела»[91].

Ту же мысль в одном из номеров журнала металлопромышленников «Айрон эйдж» развивал М. Уолл: «В ранний период своей борьбы тред-юнионы старались затормозить, ограничить производство, чинить всяческие помехи его развитию, чтобы таким путем добиться удовлетворения своих желаний. Ныне же они добиваются признания, что именно они являются носителями и защитниками того экономического, индустриального и общественного порядка, при котором будут благоденствовать и рабочие, и предприниматели, и все общество»[92]. Партнерство предпочтительнее конфликта; старые методы непригодны, нужен новый, «конструктивный» подход: «Есть две формулы прогресса — одна исходит из неизбежности насилия и принуждения, другая предлагает принципиально иную стратегию, рассчитанную на достижение прогресса без борьбы и антагонизмов»[93].

Такова была своеобразная реакция руководства АФТ[94] на изменившиеся условия деятельности тред-юнионов, когда кампания «открытого цеха» и «гуманный капитализм» серьезно ослабили профсоюзное движение. Психологическое воздействие оказала также волна антирадикализма, травли прогрессивных элементов («красных»), когда даже принадлежность к консервативным профсоюзам объявлялась «непатриотичной» и «неамериканской»[95].

Выступая в декабре 1925 г. перед членами Общества Ф. У. Тейлора в Нью-Йорке, Грин следующим образом определил суть «новой ориентации» профдвижения: «Рабочие понимают, что успех управления промышленностью означает и успех рабочего дела. В силу этого они готовы внести свой вклад в организацию управления и способствовать рациональному решению проблем, стоящих перед производственной администрацией… Рабочие считают, что наилучшим образом интересы всех причастных к промышленности элементов могут быть соблюдены посредством взаимного понимания и сотрудничества»[96]. В изменившейся ситуации концепция «сотрудничества» (union-management cooperation) для консервативных профсоюзных лидеров представлялась значительно более привлекательной и приемлемой, нежели организация стачек и связанных с материальными расходами кампаний по вовлечению в профсоюзы неорганизованных рабочих. Тред-юнион превращался в пропагандистский институт[97]. Предлагая корпорациям «сотрудничество» и добиваясь признания правомерности существования тред-юнионов в рамках капиталистической системы, профлидеры стремились убедить их в «полезности» профсоюзов, способных внести «эффективный вклад в развитие производства» путем добровольных усилий в повышении производительности труда[98].

Профсоюзные деятели утверждали, что рабочая сила, охваченная профсоюзным членством, может быть использована с наибольшим эффектом, — именно поэтому профсоюзы предпочтительнее компанейских союзов, неизбежно вызывающих отрицательную психологическую реакцию со стороны наемных рабочих. Предприниматели, отвергающие пути к соглашению с тред-юнионами, «теряют широкие возможности, которые открываются перед ними при условии разделения ответственности с рабочими организациями»[99]. В решении 48-го съезда АФТ по отчету Исполнительного совета говорилось: «Компанейские союзы должны уступить место отношениям партнерства профсоюзов и управляющих — это веление времени»[100].

Действуя по принципу «убеждение и сотрудничество», лидеры АФТ рассчитывали на взаимность. «Профсоюзы в Соединенных Штатах, — писал У. Грин в 1928 г., — предлагают владельцам предприятий и администрации сотрудничество на конструктивной основе создания здоровой экономики и поддержания индустриального мира… Корпорации должны сделать выбор: либо продолжать эксперименты с компанейскими союзами и «гуманным капитализмом», отказывая в признании тред-юнионам, либо принять нашу помощь и наши услуги. Что предпочтительнее?»[101]

Термин «union-management cooperation» официально не был использован профлидерами до 1924 г. Однако еще в годы первой мировой войны С. Гомперс начал кампанию за «более тесные» отношения между профсоюзами, бизнесом и правительством. Социал-империалистская позиция американской профбюрократии подкреплялась выводами комиссии Гартона — Уайтли в Англии, рекомендовавшей в 1918 г. для улучшения «индустриальных отношений» создание объединенных производственных (joint works) советов. В послевоенные годы Гомперс, отвергая «необдуманные» обвинения АФТ в радикализме, подчеркивал готовность профсоюзов к сотрудничеству с предпринимателями в «совместном решении производственных вопросов»[102]. В первоначальном виде идея сотрудничества выдвигалась АФТ в плане расширения «индустриальной демократии», вступления профсоюзов в «новую и более зрелую фазу индустриальных отношений». Переход к такой «фазе» предполагал признание тред-юнионов и института коллективных договоров в качестве нормального предварительного условия.

После 1924 г. концепция сотрудничества претерпела изменения. В изложении У. Грина и его коллег она воспринималась как обязательство профсоюза содействовать эффективности производства и по сути дела не прибегать к забастовкам в обмен на согласие администрации подписать коллективное соглашение[103]. Если раньше «сотрудничество» рассматривалось в качестве дополнения к «обычной экономической политике» тред-юнионов, то теперь ему отводилась роль субститута всех прочих форм профсоюзной деятельности.

Философии «сотрудничества» соответствовало и новое отношение АФТ к «рационализации» — методом «научного управления» (scientific management), получившим широкое распространение на капиталистических предприятиях США еще до начала первой мировой войны. Система принципов, лежащих в основе «научного управления», исходила из необходимости научной организации управления производством и впоследствии получила название тейлоризма, по имени ее создателя. Профсоюзы встретили резкой оппозицией систему Тейлора — «научные» методы определения норм выработки производственных рабочих. Суть их заключалась в том, что на основе тщательных хронометрических измерений и максимального упрощения отдельных операций устанавливались наиболее «рациональные» формы труда и время, необходимое для выполнения этих операций и всего производственного цикла. В. И. Ленин выделял в тейлоризме ряд моментов, которые означали крупный прогресс в научной организации производственного процесса и в силу этого отвечали объективным потребностям развития общественного производства. Вместе с тем он подчеркивал, что при капитализме этот прогресс неизбежно сочетается с резкой интенсификацией труда. Ленин указывал на буржуазную ограниченность системы Тейлора, подчеркивая, что тейлоризм является совершенствованием методов капиталистической эксплуатации, извлечения прибавочной стоимости[104]. Новая система — продукт изобретательного ума американского инженера Фредерика У. Тейлора — «низводит рабочего до механического исполнителя предписанных ему «научно обоснованных инструкций»»[105]. Профсоюзы не без оснований усмотрели в ней элементы speed-up — ненавистной потогонной системы. По признанию самого Тейлора, его методы «повышения эффективности» не были популярны среди профсоюзов.

После первой мировой войны получили развитие новые направления в политике АФТ. Гомперс смягчил свою оппозицию в отношении «научного управления» и сам начал высказываться в пользу более «рациональных» методов производства, стремясь завоевать таким образом социальный престиж в мире большого бизнеса[106]. Эволюция взглядов руководства АФТ по времени совпала с широкой кампанией за «эффективность», развернувшейся на страницах буржуазной прессы. На Гомперса повлияло и новое отношение к АФТ последователей Тейлора[107], занявших более примирительную позицию в отношении профсоюзов[108] (в то же время тейлористы сдвинулись в направлении «гуманизации» их системы, приняв на вооружение новейшие идеи «инженерной психологии», исходившей из «необходимости» рассматривать наемного рабочего с точки зрения «человеческих отношений»: не только как «винтик» производственного механизма, а как «нечто большее»).

При У. Грине «новая политика» проводилась с неослабевающим пылом, ее символическим кульминационным моментом было появление президента АФТ перед членами Общества Ф. У. Тейлора в декабре 1925 г., где он заверил собравшихся в том, что профсоюзы полностью осознают прямую и непосредственную зависимость достижения высоких жизненных стандартов от «экономической эффективности индустриального производства»[109]. В то же время в рамках Общества Тейлора влиятельная группа «ревизионистов» выступила в пользу более тесных контактов с АФТ. Президент Общества М. Л. Кук, пионер в деле налаживания «сотрудничества» между АФТ и тейлористами, в одном из выступлений предложил членам Общества поощрять вступление рабочих в профсоюзы[110]. Весной 1927 г. под эгидой АФТ и Общества Тейлора городским профсоветом Филадельфии была организована конференция по рациональному использованию производственных ресурсов; присутствовали У. Грин, М. Уолл, менеджеры — специалисты в области «научного управления», экономисты. В речах представителей АФТ в связи с обсуждением вопроса о «рациональном использовании трудовых ресурсов» были затронуты проблемы безработицы и борьбы с производственным травматизмом, однако главный акцент, как отмечал журнал «Айрон эйдж», был сделан на «совместной (с монополистами. — Н. К.) ответственности» за прибыльное функционирование капиталистического предприятия[111].

Эта «новая ориентация» профсоюзных лидеров на еще более интенсивное классовое сотрудничество сводила на нет позитивный смысл программного положения АФТ о необходимости в борьбе за повышение заработной платы учитывать наряду с прочими факторами «рост производительной силы труда»[112].

Политика АФТ в области заработной платы с момента ее основания претерпела ряд изменений. Первоначально целью своего объединения в профсоюзы рабочие провозгласили получение «справедливой заработной платы за справедливый рабочий день», т. е. по существу это было требование оплаты рабочей силы по ее полной рыночной стоимости[113] в противоположность стремлению капитала устанавливать размеры заработной платы ниже этого уровня, понижать ее в направлении голодного минимума существования рабочего. Разумеется, лозунг «справедливая заработная плата за справедливый рабочий день» не затрагивал «священное право» собственников капитала присваивать безвозмездно прибавочный труд. Тем не менее в тех условиях он сыграл прогрессивную роль в борьбе рабочих против деспотического гнета капитала, поскольку в доступной для их сознания форме побуждал вступать в профсоюзы.

После создания АФТ это требование было дополнено лозунгом борьбы за постоянное улучшение условий найма организованных рабочих — «Больше, больше, еще больше».

В период первой мировой войны вследствие роста цен остро встала проблема реальной заработной платы, и общим программным требованием профсоюзов становится увеличение заработной платы в соответствии с ценами. «После первой мировой войны, — отмечает Ю. Кучинский, — когда цены сильно колебались и эти колебания отражались на покупательной способности, понятие о реальной заработной плате уже прочно закрепилось в сознании рабочих»[114]. Именно тогда правительственные органы и буржуазные экономисты вынуждены были заняться этой проблемой, начать регулярное исчисление индексов стоимости жизни и реальной заработной платы. Однако, отвергая критерий цен как единственный масштаб заработной платы и полагая, что заработная плата должна расти быстрее, чем цены, американские профсоюзы в обоснование требования высокой заработной платы в 20-е годы впервые выдвинули дополнительный аргумент — рост производительности труда. В резолюции, представленной Дж. Ф. Фреем и принятой 45-м съездом АФТ, провозглашалось: «Социальное неравенство, экономическая неуверенность и несправедливость увеличатся, если реальная заработная плата рабочих, покупательная способность заработной платы… не будет прогрессировать вместе с ростом производительности труда»[115].

Выдвинутая АФТ новая формула заработной платы в сочетании с ее программным требованием о сокращении рабочего дня могла сыграть определенную мобилизующую роль в борьбе американских профсоюзов за повышение заработной платы, против отрицательных последствий капиталистической рационализации, усилившейся в результате «технологической революции» 20-х годов. Однако, «несмотря на свою кажущуюся прогрессивность», отмечает Ю. Кучинский, эта формула «не имела никаких практических последствий для американского рабочего движения, ибо она не стала составной частью политики АФТ — ее политика продолжала оставаться консервативной»[116]. К идентичному выводу приходит И. Бернстейн[117]. Руководство АФТ ограничилось учреждением статистического бюро, которое опубликовало ряд брошюр по указанной проблеме.

Более того, лидеры АФТ в своем консерватизме зашли так далеко, что открыто заявили о намерении осуществлять «новый курс» в области заработной платы в сотрудничестве с предпринимателями. По мнению руководства Федерации, более высокий уровень заработной платы (и рост прибылей) достигается как в результате роста «производительной силы труда», так и совместными усилиями менеджеров и профсоюзов с целью снижения издержек производства, «рационализации»[118]. Следовательно, обе стороны в равной мере заинтересованы в «эффективном функционировании» капиталистических предприятий.

Традиционные принципы профсоюзного движения провозглашали право рабочего класса добиваться для себя большей доли национального богатства, высокой заработной платы путем перераспределения доходов. Вплоть до 20-х годов профсоюзы мало волновали вопросы «эффективного», прибыльного функционирования капиталистического производства. Сам Гомперс выступал с резкой критикой «теорий», авторы которых — буржуазные эксперты по рабочим и экономическим вопросам — стремились тем или иным образом привязать заработную плату к такой «эффективности». Для профсоюзов было аксиомой: чем больше доля капитала, тем меньше приходится на долю рабочих; задача тред-юнионов — добиваться «более справедливого распределения экономического пирога доходов».

Новый акцент на «эффективности» капиталистического производства, а не на распределении, полностью соответствовал философии «социального партнерства» Грина и К°, в основе которой лежала идея «классовой гармонии», доведенная до логического конца. «Новая ориентация» с ее принципом: «Высокая заработная плата и высокие прибыли» — не оставляла места для антагонизмов между трудом и капиталом. «Новейшая конструктивная идея, — утверждал Грин, — состоит в том, что прибыли могут создаваться и создаются не в условиях разрушительной конкуренции и не путем снижения заработной платы, но за счет более совершенной системы управления, а она невозможна без тесного сотрудничества всех занятых в процессе производства»[119].

Как руководство АФТ расценивало перспективы «сотрудничества»? По мнению Исполнительного совета Федерации, методы «убеждения и просвещения» в конечном итоге приведут к успеху: «Деловой мир в конце концов должен будет принять идею сотрудничества (с АФТ. — Н. К.), которое является многообещающим как в плане улучшения качества продукции, так и общей здоровой рационализации производства»[120]. Некоторые профлидеры высказывались даже в том смысле, что предприниматели уже готовы принять предложения АФТ и действовать в духе «социальной ответственности»: «Деловые круги, — писал в 1928 г. М. Уолл, — приходят к пониманию того, что низкая заработная плата не ведет к экономическому процветанию. Профсоюзам удалось добиться широкого признания того факта, что длительное процветание невозможно без поддержания высоких жизненных стандартов населения…» По словам Уолла, менеджеры начинают проникаться таким же чувством ответственности перед рабочими и всем обществом, как и перед вкладчиками-инвесторами[121].

В 1928 г. Исполнительный совет утверждал, что «никогда еще влияние профсоюзов в мире бизнеса не было столь значительным», хотя, очевидно, никто, кроме М. Уолла и других ультраконсерваторов, не принимал это всерьез[122]. Ту же мысль проводил еженедельник АФТ «Уикли ньюс сервис» незадолго до начала экономического кризиса: «Никогда раньше общественность не получала такого всеобъемлющего представления о принципах и тактике тред-юнионизма… Даже сторонники «открытого цеха», компанейских союзов и «гуманного капитализма» дрогнули перед логикой фактов»[123].

Какова была практическая сфера приложения концепции «сотрудничества»? В общем она оказалась весьма ограниченной. В обоснование «новой ориентации» лидеры АФТ обычно апеллировали к «успеху» «плана Балтимор — Огайо», который стал для них «ведущим принципом новой эры индустриальных отношений»[124].

Суть «плана» заключалась в следующем. Весной 1923 г., оказавшись в затруднительном положении в результате поражения забастовки в железнодорожных мастерских, профсоюз механиков (АФТ) заключил соглашение с железной дорогой Балтимор — Огайо, в соответствии с которым признание профсоюза администрацией дороги обусловливалось его обязательством сотрудничать с компанией в осуществлении «рационализации» производства, режима экономии и т. д. Соглашение предусматривало создание совместных комитетов по повышению эффективности производства, т. е. по существу внедрение практики так называемых деловых совещаний, назначение которых сводилось к разработке рекомендаций; вопрос об их реализации в конечной инстанции решался администрацией дороги. По этой программе за обязательство профсоюза побуждать своих членов вносить рационализаторские предложения, экономить рабочее время, сырье, бережно и эффективно использовать инструменты и оборудование и т. п. членам профсоюза была обещана заранее определенная, согласованная с администрацией, часть дополнительных прибылей.

Указанный «план» с согласия обеих сторон был разработан специалистом по «научному управлению» инженером О. С. Бейером и первоначально в виде эксперимента был применен в железнодорожных мастерских Гленвуда (штат Пенсильвания), а затем и по всей линии Балтимор — Огайо. Опыт «сотрудничества» оказался чрезвычайно выгодным для компании, рассчитывавшей в результате проведенной рационализации, снижения издержек производства и повышения производительности труда упрочить свои пошатнувшиеся позиции в конкурентной борьбе с другими железнодорожными корпорациями[125]. Рост прибылей, как показали отчеты самой компании, с лихвой компенсировал стоимость затрат на повышение заработной платы[126].

Рядовые члены профсоюза с самого начала отнеслись к «плану» с недоверием, и его авторы заверили их в том, что «сотрудничество» не приведет ни к сокращению заработков, ни к увеличению трудовой нагрузки, ни к увольнениям. Администрации дороги пришлось пойти на предоставление гарантий, которые способствовали поддержанию занятости и до некоторой степени позволили профсоюзу сдерживать усиление интенсификации; кроме того, была улучшена процедура рассмотрения и урегулирования жалоб рабочих в связи с условиями найма[127]. Лидеры профсоюза использовали указанное обстоятельство в качестве аргумента в обоснование политики «сотрудничества»[128].

В 1925—1926 гг. примеру «Балтимор — Огайо» последовали еще пять железнодорожных компаний. В 20-е годы идентичные планы «сотрудничества» в ограниченных масштабах получили распространение в ряде отраслей легкой промышленности — швейной, текстильной, полиграфической (как и в первом случае, к их составлению нередко привлекались «специалисты по управлению», которых профсоюзы обычно зачисляли в свой штат в качестве технических экспертов)[129].

Следует отметить одно характерное обстоятельство: предприниматели принимали идею «сотрудничества» в тех случаях, когда имели дело с уже сложившимися сильными и влиятельными профсоюзами[130]. Нельзя не согласиться с точкой зрения советского экономиста Я. Н. Керемецкого, специалиста в области проблем американского профсоюзного движения, который приходит к следующему заключению: «Менеджеры идут на заключение соглашений о «сотрудничестве» с профсоюзами только тогда, когда они не могут обеспечить быстрое увеличение прибыли за счет прямого и еще больше — косвенного снижения заработной платы. А не могут они это сделать потому, что боятся силы противостоящего профсоюза. Тогда остается один путь — купить согласие профсоюза «сотрудничать» в деле повышения производительности труда и снижения издержек производства»[131].

Первым условием такого «сотрудничества» должно быть согласие профсоюза «смягчить» контроль над изменением условий труда на предприятиях (распределение работы, нормы обслуживания машин, методы и способы выполнения трудовых операций, увольнение рабочих и т. д.), т. е. ослабить противодействие увеличению трудовой нагрузки, росту интенсивности труда. В свою очередь корпорация берет обязательство делиться с членами профсоюза частью прибылей, которые образуются в результате роста производительности труда и снижения издержек производства. В иных случаях компании изъявляли готовность «сотрудничать» с профсоюзами с целью избежать банкротства, поправить свое финансовое положение, выстоять в конкурентной борьбе[132].

Соглашения о «сотрудничестве» очень часто заключались профсоюзным руководством вопреки желанию и воле рядовых членов, которые имели все основания полагать, что усиление интенсивности их труда ни в коей мере не компенсируется соответствующими прибавками к заработной плате. Кроме того, опыт «классового сотрудничества» также показывал рабочим, что росту эффективности и рационализации сопутствуют ликвидация рабочих мест и увольнения[133]. Легче всего удавалось побудить рядовых членов профсоюза согласиться «сотрудничать» с компанией тогда, когда она оказывалась на грани банкротства, а над рабочими нависала реальная угроза потерять работу.

Разумеется, взаимоисключающая принципиальная противоположность между прибылью и заработной платой делала невозможным сколько-нибудь длительное функционирование планов «сотрудничества». Ни один из них, исключая «Балтимор — Огайо», не пережил кризиса перепроизводства — экономический кризис 1929—1933 гг. Многие из них потерпели крах еще до начала кризиса. В подавляющем большинстве случаев соглашения о «сотрудничестве» терпели провал в результате бунта — протеста рядовых членов против политики классового коллаборационизма, осуществляемой профсоюзной верхушкой[134].

Шумные призывы к «сотрудничеству» не мешали, однако, профсоюзным лидерам проявлять известную осторожность, с тем чтобы не переступить грань, отделяющую тред-юнионы от компанейских союзов, дабы не дискредитировать себя в глазах членской массы и не рисковать своим положением в профсоюзах. «Доброжелатели» и «друзья» консервативных тред-юнионов из числа буржуазных деятелей и «либерально мыслящих» бизнесменов не раз критиковали «нерешительность и непоследовательность» профсоюзных руководителей, не желавших заходить «слишком далеко» в превращении профсоюзов «в придаток производственного механизма корпораций»[135].

Съезды АФТ в 1925 и 1926 гг., санкционировав идею «сотрудничества» в увеличении производительности труда — повышении эффективности производства с целью увеличения объема и улучшения качества продукции, одновременно высказались против «планов участия в прибылях», которые ставят изменение величины заработка рабочего в прямую и непосредственную зависимость от изменения величины прибыли, а не стоимости его рабочей силы и, следовательно, вступают в противоречие с традиционным тред-юнионистским принципом «справедливой заработной платы»[136]. Планы участия рабочих в прибылях предприятия путем приобретения акций компании (employee stock ownership) явились тем видом «классового сотрудничества», который в 20-е годы получил значительное распространение главным образом на предприятиях крупных корпораций, эксплуатирующих неорганизованных рабочих и служащих[137]. Эта так называемая акционерная демократия в годы «просперити» широко использовалась пропагандистами «человеческих отношений» для обоснования мифа о «диффузии собственности» и пресловутом «народном капитализме».

В отчете Исполнительного совета 46-му съезду Федерации и резолюции этого съезда говорилось, что «планы участия в прибылях» создают «иллюзию… превращения наемного рабочего в совладельца и капиталиста» и преследуют цель «воспрепятствовать организации рабочих в профсоюзы, подорвать тред-юнионы»[138].

Следует также отметить, что, утверждая «право наемных работников на справедливое участие в возрастающей производительной силе их труда», профсоюзы АФТ в то же время высказались в принципе против введения сдельно-прогрессивных форм оплаты, лежащих в основе тейлоровской системы speed-up — «поторапливания», — на том основании, что все они заставляют рабочих интенсифицировать свой труд без адекватной компенсации повышенного расхода их жизненной энергии в единицу времени.

Необходимо учесть, что привлечение профсоюза в качестве партнера с целью повышения «эффективности» производства — увеличения объема и улучшения качества продукции — в принципе предполагает его привлечение в той или иной форме к участию в принятии решений об управлении производством, а это в свою очередь означает ограничение в той или иной форме прерогатив менеджеров — производственной администрации. Именно поэтому соглашения о формальном «сотрудничестве» традиционно не вызывали и не вызывают особого энтузиазма у корпораций и менеджеров, — даже и в тех случаях, когда они имели перед собой отличавшиеся консервативностью «деловые» профсоюзы[139].

Бизнес в целом не проявил большой заинтересованности в предложенных АФТ планах социального партнерства. В 20-е годы соглашения о «сотрудничестве» на производстве, как правило, заключались между компаниями, представляющими мелких и средних предпринимателей, и региональными отделами крупных национальных профсоюзов.

Крупный капитал, ведущие корпорации в сфере массового поточно-конвейерного производства игнорировали призыв АФТ к признанию профсоюзов и сотрудничеству[140]. Обладая силой наращивать «эффективность» производства за счет произвольного увеличения норм выработки, повышения темпа работы и т. п., корпорации, подобные «Дженерал моторз», совершенствовали технику эксплуатации наемных рабочих, не прибегая к помощи профбюрократии. Едва ли АФТ могла рассчитывать на успех, если бы она попыталась убедить «Дженерал моторз», что прибыли последней возрастут, если на всех ее автомобильных заводах рабочие будут охвачены профсоюзным членством!

Столь же неудачным для тред-юнионов оказалось экспериментирование с «профсоюзным капитализмом» — опыт создания профсоюзами инвестиционных и банковских учреждений (главным образом на кооперативной основе) для осуществления прибыльных кредитно-финансовых операций[141]. Наибольшую известность приобрели так называемые рабочие банки; главная инициатива в их создании принадлежала независимым профсоюзам паровозных машинистов и швейников и в меньшей мере — входящим в АФТ профобъединениям металлистов, дамских портных и некоторым другим. АФТ непосредственно не участвовала в движении за «рабочие банки», хотя идея «профсоюзного капитализма» пользовалась ее активной поддержкой[142].

«Новому курсу» профлидеров на «более прочную» «интеграцию» тред-юнионов в системе социально-экономических институтов американского капитализма соответствовало также усиление консерватизма и реакционности АФТ в вопросах идеологии и политики. Эта тенденция в основе своей определялась как общим характером воззрений, так и прагматистскими целями бюрократической верхушки АФТ, предпринимавшей активные усилия в различных сферах с целью обрести «респектабельность» и добиться «более широкого признания» роли и значения тред-юнионов, их права на существование в качестве поборника «американской демократии» и капитализма[143]. Важнейшее место в арсенале политических средств профбюрократии в 20-е годы заняли антикоммунизм и антисоветизм. П. Файлен в своей книге «Американцы и русский эксперимент» пишет: «Уильям Грин, сменивший Гомперса на посту президента АФТ, без колебаний принял от него эстафету антикоммунизма, одновременно усилив пропагандистский акцент на опасности коммунизма в самой Америке»[144]. Оценивая направленность пропагандистских усилий руководства АФТ, другой американский историк, Д. Ф. Селвин, подчеркивает: «Основной аргумент, выдвигаемый Грином в пользу тред-юнионов и более высокой заработной платы, состоял в том, что они не только стимулируют рост потребления, расширение рынков сбыта и увеличение прибылей, но и являются надежной гарантией от угрозы коммунизма»[145].

Жупел «коммунистической опасности» широко также использовался профбюрократией для дискредитации всех неугодных и инакомыслящих, в борьбе против левых и демократических элементов профдвижения, которые третировались как «красные» и «коммунисты», независимо от того, являются ли они коммунистами в действительности[146]. У. Грин, М. Уолл, Дж. Фрей, Дж. Л. Льюис и другие профлидеры неизменно выступали против дипломатического признания Советской России и, используя свое влияние в АФТ, добились отклонения резолюций в поддержку Советской России на съездах Федерации[147]. Как и при Гомперсе, сохранялся тесный альянс с «Американским легионом», Национальной гражданской федерацией и другими ультрапатриотическими правыми организациями[148]. От заявлений в поддержку мер милитаристского характера, осуществляемых правящими кругами США в 20-е годы, руководство АФТ переходит к более конкретным шагам для оказания содействия военному ведомству в реализации этих мер, а в 1928 г. принимает предложение военного министерства сотрудничать в разработке военно-экономического планирования[149].

Привлечение АФТ к такому «сотрудничеству» не было случайным. Как отмечает один из советских историков, «разочарование и недовольство мировой войной, повсеместно охватившие народные массы, создали в 20-е годы психологическую обстановку всеобщего антимилитаризма»[150]. В меморандуме на имя генерала Мозели от 14 декабря 1929 г. ответственный сотрудник группы планирования военного ведомства полковник Росс, аргументируя «целесообразность» более тесных контактов с руководством Федерации, подчеркивал, что привлечение его в той или иной мере к осуществлению военного планирования поможет нейтрализовать пропагандистские усилия «интернационалистских, социалистических и пацифистских элементов», изолировать их и рассеять в массах рабочих «подозрения и предубеждения» относительно «милитаристского характера» деятельности военного министерства. Американская федерация труда, отмечал Росс, придерживается «консервативных взглядов» и разделяет «конструктивную точку зрения в вопросах национальной обороны»[151]. Данные из архивов военного ведомства, приведенные американским историком П. Коистайненом, свидетельствуют о том, что сотрудничество лидеров АФТ с военными специалистами группы планирования было продолжено и в годы экономического кризиса. Связь осуществлялась через Дж. Ф. Фрея, представлявшего Исполнительный совет АФТ. В 1928 г. он был произведен в чин полковника резерва и назначен ответственным консультантом группы планирования по вопросам использования рабочей силы и трудовым отношениям[152].

«Новая ориентация» АФТ имела серьезные последствия для американского рабочего и профсоюзного движения. В 1939 г. Уильям Грин, бросая ретроспективный взгляд на первые годы своей деятельности на посту президента Федерации, находил, что «во многих отношениях» они вызывают у него «чувство гордости и удовлетворения». Грин утверждал, что АФТ своей «новой политикой» помогла наемным рабочим «обрести место в обществе возросших экономических возможностей»[153]. Такая оценка являлась повторением тех заявлений, с которыми Грин и другие лидеры АФТ выступали десятилетием раньше, накануне экономического кризиса. В августе 1929 г. газета «Уикли ньюс сервис» писала: профсоюзам удалось добиться «всеобщего признания» того факта, что высокая заработная плата и сокращенная рабочая неделя есть «общественное благо»[154]. «Никогда раньше достигнутый прогресс не был столь велик», — утверждала она накануне Дня труда, нисколько, видимо, не заботясь о возможных обвинениях в преувеличении[155]. Эти же ноты прозвучали в послании У. Грина по случаю Дня труда. В качестве положительного момента президент АФТ отметил сокращение числа стачек в 1929 г., что, по его словам, объяснялось успехом коллективных переговоров. «Детальное сообщение о всех достижениях профсоюзов, — утверждал Грин, — потребовало бы многих страниц»[156]. В таких же выражениях крайнего оптимизма был составлен отчет руководства секции металлистов АФТ[157].

Лишь немногие американские исследователи профсоюзного движения могли бы выразить согласие со столь радужной оценкой результатов деятельности руководства АФТ в период «просперити». Слишком очевиден в эти годы упадок самой Федерации. И немалую роль здесь наряду с кампанией «открытого цеха» и «гуманным капитализмом» сыграла политика профбюрократии. Эффект «высшей стратегии труда» (используя термин Т. Н. Карвера), которая нашла выражение в «сотрудничестве» и «профсоюзном капитализме», оказался явно отрицательным. Хотя практическая сфера приложения «сотрудничества» была невелика, пропагандистские усилия его сторонников, сеявших иллюзии «классового мира», были беспрецедентными по своим масштабам, и они в немалой степени способствовали снижению боевых настроений у организованных и неорганизованных рабочих. Призыв профсоюзных лидеров к «сотрудничеству», их явное желание избегать забастовок и интенсивная кампания антикоммунизма и антирадикализма в профсоюзах в огромной мере парализовали активность цеховых профсоюзов в защиту экономических интересов организованных рабочих, в борьбе с наступлением предпринимателей[158]. В 1927 г. У. Фостер писал, что «наиболее характерной чертой ситуации, сложившейся в рабочем движении, является охватившая широкие массы пассивность и безразличие по отношению к союзам»[159]. Впервые подъем экономического цикла не сопровождался ростом численного состава профсоюзов, — напротив, число их членов резко сократилось.

Отказываясь от использования стачечной стратегии и апеллируя исключительно к «доброй воле» предпринимателей, руководство АФТ заранее обрекало на неудачу те немногочисленные попытки вовлечь в профсоюзы неорганизованных рабочих, которые имели место в период «просперити». В 20-е годы изоляция АФТ от масс неорганизованных рабочих усилилась.

Как известно, важнейшим фактором боевых настроений рабочих, их решимости отстаивать свои интересы в борьбе с капиталом являются размах и масштабы забастовочного движения. Маркс всегда указывал на важность оценки роли экономических стачек с точки зрения их моральных и политических последствий[160]. Ленин называл забастовочное движение «школой войны» против гнета капиталистов[161].

В годы «просперити» наиболее значительные забастовочные выступления имели место в текстильной и угольной промышленности, где рабочие особенно остро ощущали на себе отрицательные последствия капиталистической «рационализации»: снижение заработной платы, усиление интенсификации труда и рост безработицы. Крупнейшей забастовкой этих лет была стачка шахтеров, занятых добычей битуминозного угля. Возглавленная группой левого крыла ОСГ, она началась в апреле 1927 г. и продолжалась около года, охватив свыше 100 тыс. рабочих-угольщиков. Тот факт, что это была наиболее продолжительная забастовка после 1907 г., свидетельствует об упорном и напряженном характере борьбы[162].

В целом же в период «просперити» наблюдался резкий спад забастовочного движения. В соответствии с данными министерства труда США, после 1923 г. число стачек и их участников сокращается почти непрерывно из года в год; в 1928 г. число забастовок было наименьшим с 1884 г.[163] Американский социолог Г. М. Доут, сопоставляя число стачек и их участников за два хронологических периода — 1916—1921 гг. (период подъема забастовочного движения) и 1926—1930 гг. — и обозначая соответствующие величины за первый период условным индексом 100, нашел, что индекс числа стачек во втором периоде составил 23, а их участников — 13 единиц. Число стачек и их участников в расчете на каждый миллион занятых промышленных рабочих в 1916—1921 гг. составило соответственно: 206 стачек и 105 тыс. человек, в 1926—1930 гг. — 38 и 11 тыс.[164] В 1923 г. в стачки были вовлечены 19% профессионально организованных рабочих, в 1927 — 9, в 1929 г. — 7%[165].

Этот спад Доут связывает с особенностями экономического климата в 20-е годы (некоторый рост заработной платы, стабильные цены и т. д.), более совершенными методами борьбы предпринимателей с профсоюзным движением (компанейские союзы, «гуманный капитализм»), возросшей экономической и финансовой мощью монополий и «отсутствием активности со стороны тред-юнионов»[166]. Несомненно, существовала прямая связь между пассивностью профсоюзов в вопросах стачечной борьбы и «новой политикой» АФТ. У. З. Фостер справедливо подчеркивал, что проявившаяся в 20-х годах, в период «просперити», так называемая «новая ориентация профсоюзных лидеров на еще более интенсивное классовое сотрудничество… выхолащивала жизнеспособность профсоюзов»[167].

Логическим продолжением этой линии в годы последующего экономического кризиса явился «Пакт Грина — Гувера» — согласие лидеров АФТ не вступать в какие-либо трудовые конфликты и не прибегать к использованию забастовок на весь период кризиса (в обмен на обещание представителей монополий не снижать заработную плату, которое вскоре было нарушено). Это был акт откровенной капитуляции со стороны профбюрократии. «Любая стачка по своим разрушительным последствиям, — утверждал У. Грин в редакционной статье журнала «Америкен федерейшионист» в феврале 1930 г., — в известном смысле напоминает военные действия — и то и другое способно затормозить общественный прогресс. И того и другого следует избегать»[168]. Активность профсоюзов была скована. Начатая тред-юнионами в 20-е годы кампания психологического и морального «перевооружения» (а точнее, разоружения) все более напоминала последовательно проводимую операцию по их самоликвидации.

Известный спад рабочего движения в годы «просперити» определялся не только экономической конъюнктурой, своеобразием политической ситуации в стране и капитулянтским курсом тред-юнионистских лидеров. Он был связан также с ослаблением левого крыла профдвижения, представленного Лигой профсоюзной пропаганды. Отрицательную роль сыграл разрыв с прогрессистами (сотрудничавшими с ЛПП на основе единого фронта), который последовал в июле 1923 г. в результате расхождений по вопросу о немедленном создании фермерско-рабочей партии[169]. В последующий период, хотя ЛПП поддерживала связь с массами, о чем свидетельствует ее энергичная деятельность среди горняков, текстильщиков и швейников, все же такая деятельность не носила, как раньше, характер массового движения. Другим фактором, усилившим изолированность Лиги, явились крупные потери, понесенные профсоюзами в 1919—1923 гг., которые выразились в разгроме многих тред-юнионов, громадном уменьшении числа их членов и, как итог, в общем упадке боевых настроений рабочих[170]. Их деморализация была усилена интенсивной кампанией «классового сотрудничества», начатой профбюрократией после спада широкой стачечной волны первых послевоенных лет.

Неблагоприятным образом сказались также некоторые сектантские ошибки, допущенные Лигой[171].

Указанные обстоятельства облегчили гомперсистским лидерам проведение политики антикоммунизма и антирадикализма. В результате массовых «чисток» из профсоюзов были исключены активные члены Лиги и другие левые[172]. Эта политика получила официальную санкцию Портлендского съезда АФТ в октябре 1923 г., лишившего полномочий У. Ф. Данна, делегата от профсоюзов Бьютта (штат Монтана); формальным поводом для исключения послужила его принадлежность к коммунистической партии[173].

В профсоюзах сложился своеобразный блок консерваторов, правых социалистов и бывших прогрессистов, вовлеченных в общее русло шумной антикоммунистической кампании. «В результате политики исключений, — отмечает историк АФТ Л. Лорвин, — Американская федерация труда стала более однородной по духу и настроениям… Бурная эра… борьбы и дебатов на съездах Федерации закончилась»[174]. Изолированные выступления представителей отдельных профсоюзов с заявлениями антимилитаристского характера, в поддержку рабочей партии и дипломатического признания СССР, против политики «социального партнерства» не меняли положения в целом. Никогда еще в истории Соединенных Штатов основная часть профсоюзных лидеров не находилась столь открыто в лагере классовых врагов. В этом также проявилось своеобразие ситуации в профсоюзном движении США после 1924 г.[175]

Однако борьба двух тенденций в американских профсоюзах в годы «просперити» не прекращалась. Несмотря на элементы слабости и допущенные тактические ошибки, возглавленная коммунистами «боевая левая», представленная ЛПП, а затем Лигой профсоюзного единства, являлась важным фактором прогрессивного поступательного развития в американском рабочем движении. Многие крупные забастовки, равно как и все сколько-нибудь значительные выступления против политики «классового сотрудничества» в профсоюзах, проходили при непосредственном и активном участии коммунистов[176]. В последующие годы экономического кризиса боевые пропагандистские кампании, стачки и выступления безработных, организованные Лигой или получившие ее поддержку, «оказали глубокое воздействие на деморализованные массы, активность которых была парализована примиренческой тактикой реформистских лидеров АФТ»[177], и сыграли важную роль в подготовке массовой борьбы трудящихся в период «нового курса». Решительная борьба «боевой левой» за переход тред-юнионов к активной политике классового тред-юнионизма являлась важным преобразующим ферментом в процессе обновления профсоюзного движения, усиления в нем демократических тенденций и его существенной радикализации.

Ретроспективный взгляд в «мирную эпоху просперити», анализ своеобразия рабочего и профсоюзного движения США второй половины 20-х годов позволяют воссоздать некоторые исторические параллели, извлечь ценный опыт; он свидетельствует о закономерности и обусловленности стратегии и тактики прогрессивных антимонополистических, демократических сил в рабочем движении США на современном этапе — о важности решительной борьбы против реакционной политики правых и соглашательства с буржуазией, за демократию и против бюрократических методов в профдвижении, за становление организованного левого течения в профсоюзах, против антикоммунизма и антисоветизма, милитаризма и войны[178].