Эволюция взглядов на роль государства в американской буржуазной литературе о трудовых отношениях (1917—1945 гг.)

И. М. Савельева, В. А. Савельев, Н. В. Сивачев

В настоящее время необходимость всестороннего государственного регулирования не вызывает сомнений в американской буржуазной литературе, посвященной проблемам трудовых отношений. Исключение составляет лишь незначительное течение крайних индивидуалистов, отстаивающих незыблемость частнособственнических прерогатив в их классической интерпретации.

К признанию позитивности государственного регулирования буржуазные идеологи новейшего времени пришли далеко не сразу. Эволюция их воззрений на роль государства в трудовых отношениях происходила под воздействием объективно развивающегося процесса обобществления социально-экономических отношений и в ходе острейшей классовой борьбы в США и во всемирном масштабе. Отражая более общий процесс развития государственно-монополистических тенденций в США, буржуазная литература о роли государства в трудовых отношениях в свою очередь в огромной степени содействовала становлению государственно-монополистического капитализма.

*

Необходимость резкого повышения производительности и интенсивности труда, предотвращения трудовых конфликтов и текучести рабочей силы в годы первой мировой войны вынудила американскую буржуазию заняться изысканием новых методов достижения «классового мира». Правительство В. Вильсона пыталось решить эти задачи путем активизации деятельности исполнительных органов государства и с помощью принудительного насаждения таких ячеек «классового сотрудничества», как «фабрично-заводские комитеты», представлявшие один из типов компанейских союзов. По сути дела многие мероприятия администрации демократов в годы войны в сфере трудовых отношений означали претворение в жизнь новых взглядов на роль государства, связанных с «прогрессивной эрой» и изложенных в документах так называемых промышленных комиссий США 1898—1902 гг. и 1913—1915 гг.1, в публикациях буржуазно-реформистской Американской ассоциации содействия трудовому законодательству2 и в работах ученых висконсинской школы3. Буржуазные реформисты конца XIX — начала XX в. рассматривали государство как институт, активное вмешательство которого в социально-экономические отношения является непременным условием прогресса, и ратовали за улучшение положения непривилегированных слоев общества.

В литературе по трудовым отношениям, вышедшей в период первой мировой войны или написанной под ее влиянием, получили дальнейшее развитие принципы государственного регулирования трудовых отношений, ранее сформулированные или намеченные прогрессистами4. Авторы многих работ указывали, что пора laissez faire давно прошла и наступило время активного вмешательства всех органов государства в отношения труда и капитала. Наиболее последовательно эта точка зрения была выражена в трудах Дж. Коммонса, общепризнанного лидера «социально-правового институционализма» и основателя висконсинской историко-экономической школы5.

В своих теоретических построениях Дж. Коммонс исходил из убеждения, что борьба между трудом и капиталом является «постоянной чертой» американской жизни. Однако, по его мнению, существуют определенные пункты, где интересы этих противостоящих друг другу сил можно сделать гармоничными с помощью соответствующих правительственных действий, прежде всего путем принятия гибкой системы трудовых законов. Для этого следовало наделить монополии, профсоюзы и правительство одинаковыми правами и признать «общественную значимость» каждого из этих институтов6. «Институциональное равновесие» Дж. Коммонс пропагандировал в качестве основного средства спасения экономической системы капитализма. Он предлагал и конкретный метод разрешения противоречий между трудом и капиталом — коллективные переговоры. В немалой степени под влиянием Дж. Коммонса в американской общественной науке возникла традиция фетишизации коллективных переговоров как действенного способа урегулирования отношений между профсоюзами и корпорациями, которая в модернизированном виде сохранилась до наших дней.

Особая заинтересованность буржуазии в сохранении «классового мира» в годы войны стимулировала развитие исследований, посвященных значению психологических факторов в производстве. В 1920 г. вышла книга О. Тида и Г. Меткалфа, предназначавшаяся в качестве пособия для либерально мыслящих бизнесменов7. Эта работа написана явно под влиянием событий первой мировой войны. В полном соответствии с духом буржуазно-реформистской идеологии О. Тид и Г. Меткалф уделяли основное внимание проблеме достижения «мира» в промышленности. В отличие от висконсинцев решение этой задачи они видели не в активизации правительственного вмешательства в трудовые отношения, а в распространении системы гуманных, «человеческих отношений»8. О. Тид и Г. Меткалф были твердо уверены в том, что только выдвижение в производстве на первый план психологического фактора поможет разрешить самые острые противоречия между рабочими и предпринимателями. Они пытались совместить буржуазный экономизм с бихевиоризмом, доказывая, что это необходимо не только в теории, но и на практике.

О. Тид и Г. Меткалф отразили зарождение направления, которое в дальнейшем привело к созданию многоликой и очень влиятельной начиная с 40-х годов доктрины «человеческих отношений». Сторонники этого направления расширили круг исследователей трудовых отношений. К экономистам, социологам, историкам и психологам примкнули представители управленческой науки, которые ранее занимались преимущественно технико-организационными и технологическими аспектами производства.

Таким образом, к началу 1920-х годов в американской буржуазно-либеральной историографии трудовых отношений выкристаллизовались два основных течения. Каждое предлагало свои собственные рецепты достижения «классового мира» и высокой эффективности производства. С одной стороны, Дж. Коммонс и его сторонники — «государственники», «стейтисты». Они проповедовали государственное регулирование трудовых отношений. На другом полюсе — «антистейтисты», защитники регулирования трудовых отношений преимущественно с помощью новых, менеджериальных методов. Оба течения объединяло то, что они признавали необходимость существования профсоюзов для ограждения прав рабочих и выступали за политику реформ.

Первая мировая война подтолкнула развитие государственно-монополистических тенденций американского капитализма. Однако послевоенные годы показали, насколько еще глубоки в Америке были корни буржуазного индивидуализма, сопротивлявшегося вторжению государственных органов в область частнопредпринимательских прерогатив.

Атмосфера периода «просперити» (1923—1929 гг.) заметно затормозила намечавшееся развитие системы государственного регулирования трудовых отношений. Громадное усиление экономической мощи и политической власти крупного капитала в период временной и частичной стабилизации капитализма позволило монополиям, как правило, ограничиваться автономным регулированием трудовых отношений. Монополистическая буржуазия торопилась избавиться от бремени либеральных реформ. Идея государственного регулирования вызывала у нее особенную ненависть в свете опыта общественных и государственных преобразований в Советском Союзе. Рабочее и профсоюзное движение США, окрепшее в ходе войны, отступило — «классовое сотрудничество» и наступление бизнеса парализовали его. В этих условиях в идеологии усилились позиции фундаменталистов — противников эволюционного учения.

В полном соответствии с духом эпохи в литературе по трудовым отношениям также задавали тон свои фундаменталисты — реакционные индивидуалисты. Принцип индивидуализма они считали краеугольным камнем системы американского предпринимательства. Проповедь индивидуализма сопровождалась требованием консервации традиционных форм трудовых отношений. Индустриальные фундаменталисты исходили из незыблемости нерегулируемого и неограниченного права частной собственности и святости гражданско-правовой доктрины «свободы договора». Они предавали анафеме робкие попытки реформаторов «прогрессивной эры», направленные на некоторое ограничение этих прерогатив публичными властями. Отстаивая «интересы личности», фундаменталисты отвергали профсоюзы как «экономически реакционные организации» и как «насилие над личностью рабочего».

Миссия защиты интересов нации и личности возлагалась фундаменталистами на суды, использовавшие антитрестовские законы против профсоюзов.

В литературе по трудовым отношениям преобладали массовые издания всевозможных организаций по борьбе против «профсоюзной монополии», за «свободу договора», созданных под эгидой Национальной ассоциации промышленников (НАП). В 1919 г. Антибойкотная ассоциация, возникшая еще в 1903 г., была переименована в Лигу борьбы за индустриальные права, которая в том же году приступила к публикации ежемесячного журнала «Лоу энд лейбор» и массовой литературы. Последняя выходила в свет как в виде периодических бюллетеней, так и в форме специализированных памфлетов9. Видную роль в рядах приспешников индустриального фундаментализма играли Национальная ассоциация металлопромышленников и ее официальный журнал «Ревю» (с 1918 г. — «Опен шоп ревю»). Этот журнал выступал в качестве глашатая взглядов наиболее консервативной части американской буржуазии, пропагандируя «полнейшую свободу» бизнеса в трудовых отношениях.

Национальная ассоциация промышленников через свой «департамент открытого цеха» непосредственно и весьма активно распространяла идеи реакционного индивидуализма10. На страницах публикаций НАП, Национальной ассоциации металлопромышленников, Лиги борьбы за индустриальные права и других оплотов фундаментализма очень часто можно было встретить антипрофсоюзные высказывания почетного президента Гарвардского университета Ч. Элиота, председателя Верховного суда США У. Тафта, а также лидеров делового мира — Дж. Рокфеллера, Г. Форда и др. Ведущими литературными авторитетами фундаменталистов считались «официальный ученый» Лиги борьбы за индустриальные права У. Мерритт11, А. Мэйсон12 и М. Квигг13.

Известный адвокат Д. Дэвенпорт, прозванный «апостолом Павлом американского индивидуализма», вплоть до смерти в 1931 г. стоял на первом месте среди юристов-практиков, которых монополии использовали специально для борьбы с профсоюзами.

Морализирование было одним из методов аргументации фундаменталистов. В духе эпохи, когда даже Христос провозглашался самым преуспевающим бизнесменом всех времен и народов, аморальным именовали все то, что мешало пресловутой «американской эффективности». Профсоюзы и всякое государственное мероприятие по расширению их договорных прав объявлялись несовместимыми с эффективностью и поэтому экономически реакционными. Ближайшее будущее показало, какими плохими экономистами были фундаменталисты, но пока логика их рассуждений казалась убедительной для буржуазной интеллигенции, воспитанной на традициях индивидуализма.

Реакционно-индивидуалистические взгляды на роль государства в трудовых отношениях заняли прочное место в преподавании этой дисциплины на юридических и экономических факультетах и в полной мере нашли отражение в учебниках по трудовому праву14.

Своеобразные условия «просперити» привели к формированию в США в 1920-е годы редкостной по своей реакционности для XX в. системы регулирования трудовых отношений и соответствующей идеологии автономного регулирования. Господство судов в разрешении трудовых конфликтов, или «правление путем судебных предписаний», рекламировалось в качестве гарантии «индустриальной свободы». «Открытый цех»15 объявлялся непременным условием эффективности американской промышленности, а компанейские союзы — демократической альтернативой профсоюзам. Принцип «свободы контракта» провозглашался основой отношений между трудом и капиталом. Бизнес воспевался как главный институт США, который является фундаментом процветания и может функционировать только на основе саморегулирования. Эти принципы составили канву господствовавшей в 20-е годы в американской литературе «философии твердого индивидуализма».

Важное место в системе индустриального фундаментализма занимали идеи бывшего президента Гарвардского университета и декана Гарвардской высшей школы бизнеса Ч. Элиота, которого НАП считала «самым выдающимся общественным деятелем Америки»16. В работе «Будущее профсоюзов и капитализма», вышедшей еще в 1910 г., Элиот выдвинул концепцию «монополистического» характера профсоюзов, на треть века предвосхитив аналогичные антипрофсоюзные теории, которые имели широкое хождение в США после второй мировой войны. Он настаивал на «правительственном регулировании» (подразумевая под ним судебное) «обоих видов монополий», т. е. и профсоюзов и корпораций. С этических позиций Ч. Элиот нападал на стачки, называя ограничение производства «антиобщественным и аморальным»17.

В работе Элиота собраны почти все догматы фундаментализма с соответствующим «научным» обоснованием. Он выступал против закона о минимальной заработной плате, поскольку подобная практика якобы лишает рабочих «мотива улучшения труда», ибо «плохие», «хорошие» и «индифферентные» рабочие получают «равное вознаграждение», т. е. минимум.

Очень показательно, что старый труд Элиота в публикациях НАП выглядел как новейшее достижение науки 20-х годов — настолько точно его идеи соответствовали духу «просперити».

В 20-е годы престарелый экс-президент Гарвардского университета принял активное участие в разжигании антирабочей истерии вокруг «закрытого цеха»18. Красноречива его работа «Закрытый цех или открытый?» (1923 г.). В ней он вновь утверждал, что профсоюзы заинтересованы в понижении уровня производства и поэтому «экономически вредны» для общества19. Ч. Элиот всерьез уверял читателей, что АФТ стремится добиться абсолютного контроля над важнейшими отраслями промышленности, над правительством США и «подменить» существующую форму правления — «даже в международных отношениях» — правительством профсоюзов. И все это с помощью «закрытого цеха» и бойкота20. В тот период едва ли можно было говорить вообще о каком-то активном интересе АФТ к политике и тем более о влиянии на внешнюю политику. Руководство АФТ вплоть до 30-х годов всегда твердо придерживалось «делового юнионизма», проповедуя невмешательство государства в трудовые отношения.

Труды Ч. Элиота вошли в «золотой фонд» американского консерватизма. Они пользовались громадной популярностью и весом в академических и деловых кругах США.

В годы «просперити» происходила откровенная ревизия наследия «прогрессивной эры». Если во время «прогрессивизма» по концепции «индустриальной демократии» «демократизация» промышленности во многом связывалась с деятельностью профсоюзов, то в 20-е годы новая концепция «индустриальной демократии» отстаивала «демократизацию» трудовых отношений с помощью компанейских союзов — псевдорабочих организаций21. Подмена профсоюзов компанейскими союзами означала превращение буржуазно-либеральной концепции «индустриальной демократии» в буржуазно-реакционную. При компанейских союзах «демократия» сводилась к пассивному одобрению рабочими директив предпринимателя. Эти союзы активно использовались бизнесом в борьбе с профсоюзным движением и способствовали его упадку. «Желтые союзы» представляли извращение идеи рабочего союза, приспособление этой организационной формы к нуждам капиталистического производства. Используя компанейские союзы в качестве контрорганизации тред-юнионов, предприниматели сохраняли автономное регулирование трудовых отношений и препятствовали активному вторжению государственных органов и профсоюзов в сферу отношений труда и капитала.

Идеология «твердого индивидуализма» достигла логического завершения в трудах Г. Гувера. Политик и практик с претензиями на «философский» подход к действительности отразил в своих статьях, брошюрах и многочисленных выступлениях все основные постулаты индустриального фундаментализма. Это объяснялось тем, что Г. Гувер выступал в роли политического вождя реакционных индивидуалистов. Однако все его «философское» творчество свелось к подхватыванию и формулированию реакционных индивидуалистических идей, которые давно уже витали в воздухе «просперити». Еще в 1922 г. будущий президент США, в бытность министром торговли в правительстве У. Гардинга, выпустил трактат «Американский индивидуализм». В этой ранней публикации он пришел к убеждению, что государство вообще не должно вмешиваться в хозяйственную деятельность, ибо это ущемляет частную инициативу и стесняет предприимчивость22.

22 октября 1928 г., заканчивая свои публичные выступления в предвыборной кампании, Г. Гувер произнес в Нью-Йорке речь, которая вошла в историю под названием «Философия твердого индивидуализма». Кандидат в президенты США противопоставил американскую систему «твердого индивидуализма» европейским доктринам «материализма и государственного социализма», выступил за саморегулирование бизнеса и за «децентрализацию промышленности», под чем он подразумевал невмешательство государственных органов23. Гувер повторил модернизированную доктрину laissez faire, перенеся ее на почву «просперити».

Идейно-политический климат США периода 1920-х годов не способствовал ослаблению позиций реакционных индивидуалистов. И тем не менее их взгляды подвергались сомнению, которое особенно усилилось после вовлечения страны в кризис 1929—1933 гг. Носителей скептических вглядов в академических кругах можно назвать представителями школы критики. Среди них центральное место занимали Ф. Франкфуртер, Э. Уитт, Э. Берман, Ф. Сейр, Дж. Коммонс и некоторые другие экономисты, историки и юристы24.

Критики брали на вооружение часть аргументации социологической школы права, связанной с именами О. Холмса, Р. Паунда, Л. Брэндайза. Отдавая большую дань легализму, критики вместе с тем немалое место в своих рассуждениях отводили экономическим и социальным факторам, и в этом отношении они оказались предшественниками воззрений, возобладавших в 30-е годы.

Труд Ф. Франкфуртера и Н. Грина справедливо считается лучшим сочинением критиков и самым выдающимся произведением по трудовому праву США из всех вышедших до «нового курса» книг и статей. В работе, посвященной применению судебных предписаний против профсоюзов, авторы выступили с тезисом о «социальной полезности и даже необходимости профсоюзов». В выражениях, уже более свойственных буржуазно-либеральной идеологии 30-х годов, они утверждали, что право рабочих на организацию должно быть добавлено к догме о свободе конкуренции. Только таким образом, заявляли они, можно уравнять договорные позиции рабочего и предпринимателя. Ф. Франкфуртер и Н. Грин не отрицали, что признание профсоюзов временно создаст дополнительные трудности в рамках американской системы конкуренции. «Государственная мудрость,— писали авторы,— и призвана точно определить ту точку, за которой издержки конкурентной борьбы становятся слишком обременительными. Но это уже задача главным образом законодательных органов»25.

Критики выступали за «уравнение» прав рабочих и предпринимателей путем принятия «регулирующих», или «уравновешивающих», законов. Одним из их существенных доводов в пользу реформ являлось утверждение, что реформы не только целесообразны социально, но и «коммерчески прибыльны». Поэтому в них должен быть заинтересован бизнес, а не альтруисты и отдельные полуфилантропические общества26.

Особое негодование у сторонников школы критики вызывал произвол американских судов, точнее — издание судебных предписаний (инджанкшенз) против рабочих организаций. Наиболее дальновидные буржуазные идеологи считали необходимым разряжать социальную напряженность с помощью реформ, чтобы избежать радикализации масс. Против инджанкшенз ими выдвигалось так называемое корректирующее законодательство, т. е. законы, которые не запрещали судебные предписания, а направляли их использование в более процессуально демократическое русло. Подобное законодательство должно было заставить суды отказаться от доктрины «преступного заговора» не только теоретически — что они сделали еще в XIX в.,— но и практически — чему они противились вплоть до 1930-х годов.

Таким образом, если в исследовательской методике критиков от фундаменталистов отличала склонность к социологическому анализу, то в политической практике — обращение к законодателям, в ущерб судам, за рецептами государственного вмешательства. Если индивидуалисты всячески охраняли «свободу договора» и «свободную игру сил на рынках», считая, что реформы подорвут основы деловой активности и самой буржуазной государственности, то критики, наоборот, усматривали в правительственном вмешательстве путь к укреплению буржуазных устоев США.

К школе критиков примыкали либерально мыслящие представители менеджеризма. Их либерализм и критика фундаментализма были более умеренного толка. Равнодушно относясь к государственно регулирующим мероприятиям, столь привлекающим критиков-стейтистов, они смыкались с ними в осуждении крайностей «твердого индивидуализма». По сравнению с критиками, увлекавшимися в основном правоведением, они чаще оперировали экономическими и психологическими категориями. Тем не менее они обосновывали необходимость реформации политики бизнеса по отношению к рабочим преимущественно соображениями «человеколюбия и справедливости», хотя проблемы «мира в промышленности» и прибыли также занимали в их трудах отнюдь не последнее место27.

Кризис 1929—1933 гг. и «новый курс» правительства Ф. Рузвельта нанесли сильный удар по доктринам реакционного индивидуализма в литературе о трудовых отношениях. Экономические потрясения не только пробудили активность масс, но и привели к протрезвлению многих идеологов буржуазии. В развитии идеологии трудовых отношений в 30-е годы наблюдались два основных параллельных потока. Возникали новые теории государственного регулирования трудовых отношений, связанные с неолиберализмом, с кейнсианством на американской почве, с идеями технократов и членов «мозгового треста». Наряду с этим определенное место занимала литература, посвященная сохранению индивидуалистических тенденций.

«Новый курс» как сочетание двух наиболее явных моментов — форсированного перехода к государственно-монополистическим методам в экономике и широких либеральных реформ в социальной сфере — не мог не создать обстановки, благоприятствовавшей укреплению идейно-теоретических позиций школы критики и превращению ее во влиятельное направление неолиберализма28, первые камни в фундамент которого были положены еще в начале XX в.

Лейтмотивом теоретических построений неолибералов 30-х годов служила мысль о том, что возникновение профсоюзов неизбежно вытекает из условий функционирования «зрелой» капиталистической системы. Они обосновывали идею полезности существования профсоюзов для буржузного общества с экономической, социальной, исторической, юридической, политической и даже религиозной29 точек зрения. Позитивный взгляд на деятельность профсоюзов неолибералы сочетали с проповедью государственного вмешательства в трудовые отношения. Оба эти воззрения и составили основу их концепций, которые существенно отличались от волюнтаризма либералов манчестерской школы и от реакционного индивидуализма 20-х годов. Это отличало их и от нынешних представителей государственно-монополистической идеологии, ибо неолибералы 30-х годов одной из важных задач публичной власти считали помощь бесправным низам общества, полагая, что такой либерально-патерналистский подход предотвратит переход масс на радикально-революционный путь борьбы за свои права.

По сравнению с критиками неолибералы в своих идеологических построениях опирались на более широкую базу буржуазной науки: в истории — на достижения «экономической школы» (Ч. Бирд, Э. Богарт, Л. Хэкер и др.), в социологии и политэкономии — на социально-психологический институционализм Т. Веблена и социально-правовой институционализм Дж. Коммонса, в философии — на инструментализм Д. Дьюи и в юриспруденции — на методы социологической школы права. В период «нового курса» они усвоили основы кейнсианской политической экономии, распространив ее принципы на все стороны деятельности буржуазного государства. Большое влияние на трактовку неолибералами роли государства оказали идеи немецкой исторической школы (Т. Шмоллер, В. Зомбарт, М. Вебер и др.). Вся эта смесь экономики, истории, юриспруденции, психологии, этики и политики подчинялась одной цели — доказать необходимость активизации вмешательства законодательных и исполнительных органов государства в трудовые отношения в качестве регуляторов экономических и социальных интересов различных слоев населения — регуляторов, которые создают «сбалансированность» или «равновесие» сил.

Монументальный, превышающий 1000 страниц, труд К. Догерти30 представлял одно из самых крупных творений американской неолиберальной мысли. О популярности этой книги, сразу же поставившей ее автора в первый ряд американских ученых, говорит хотя бы тот факт, что с 1933 по 1941 г. она выдержала пять изданий. К. Догерти подробно рассмотрел всю совокупность проблем трудовых отношений — от безработицы и условий труда до индустриальной автократии. Он наметил три способа решения этих проблем: для рабочих — с помощью тред-юнионизма; предпринимателей — «научного менеджмента» и «человеческих отношений»; государства — путем трудового законодательства.

На основе анализа комплекса социальных, экономических и психологических факторов, определяющих, по мнению К. Догерти, направление развития трудовых отношений, он пришел к выводу о настоятельной необходимости объединения усилий профсоюзов, предпринимателей и государства. Автор совершенно определенно заявлял, что без решающей роли государства многие узлы индустриальных противоречий невозможно разрубить. Основным доводом К. Догерти в пользу вмешательства государства в трудовые отношения являлась необходимость защиты «бедных и слабых» от эксплуатации «сильных и богатых» с помощью «коллективной силы» государства, которое должно законодательно регулировать и ограничивать частную предприимчивость и индивидуальную инициативу31.

Автор ставил крест на «свободе договора» и прочих постулатах индивидуализма. Однако он указывал, что на пути законов о труде стоит много препятствий и самое главное из них — суды, которые могут объявлять законы противоречащими конституции США. К. Догерти учитывал опыт 20-х годов, когда подавляющая часть законов о труде «прогрессивной эры» была признана неконституционной под предлогом нарушения 5-й и 13-й поправок к конституции США. Выход из «судебного тупика» он видел прежде всего в расширении полномочий исполнительной власти, в придании ей административно-судебных функций, а также в либерализации состава судебной корпорации. Немалую роль он отводил расширительно либеральной трактовке основных конституционных доктрин32.

По мнению К. Догерти, «прорабочая» политика правительства Ф. Рузвельта (в первую очередь закон Вагнера) привела к «уравновешиванию» сил предпринимателей и рабочих, что в значительной мере соответствовало «общественным интересам». И поэтому нет необходимости ни дополнять, ни изменять, ни отменять закон Вагнера. В частности, нецелесообразно вмешиваться во внутрипрофсоюзную деятельность и вводить статьи о «нечестной трудовой практике профсоюзов». Подобные действия, предостерегал К. Догерти, могут вновь почти полностью подавить оживившуюся профсоюзную активность33.

Старательно избегая «готовых» рецептов улучшения трудовых отношений, Догерти предпочитал императивам многочисленные варианты. Тем не менее на заключительных страницах своей книги он сделал красноречивое заявление о том, что проблемы дохода, социального обеспечения и управления промышленностью можно приблизить к удовлетворительному решению либо за счет «постоянного, мирного, эволюционного процесса расширения социального (или правительственного) контроля над частнокапиталистическими предприятиями с использованием прогрессивных профсоюзов и предпринимателей в качестве взаимно стабилизирующих сил», либо с помощью «радикального изменения в управлении промышленностью… путем революции и временной диктатуры рабочих лидеров и интеллектуалов»34. Иными словами, К. Догерти предсказывал в качестве будущего Америки государственное регулирование трудовых отношений неолиберального толка или комбинацию социалистических и технократических мероприятий. Таково было знамение времени. Однако первые же послевоенные годы опровергли прогнозы К. Догерти.

Неолибералы уделяли очень много внимания профсоюзам и коллективным переговорам. Они подчеркивали, что термин «индивидуальные переговоры» просто не имеет смысла, так как рабочий может только соглашаться с предложением предпринимателя либо отказываться. Предприниматель находится в привилегированном положении по сравнению с отдельным рабочим, ибо его материальное положение не зависит от рабочего, он лучше знает ситуацию на рынке труда и в промышленности и плюс к этому обладает психологическими преимуществами, являясь работодателем. Все эти «недостатки» ликвидируются при коллективных переговорах, когда происходит замена индивидуально-договорных трудовых отношений групповыми35. Неолибералы периода «нового курса» не драпировались в тогу «чистой» или «объективной науки». Иногда они, откровенно высказывая сочувствие рабочим и осуждая деспотизм предпринимателей, даже давали рекомендации по проведению стачек36.

Вера в буржуазный прогресс и оптимистическое, даже иллюзорное, радушие по поводу якобы постоянно расширяющихся профсоюзных прав отличали неолибералов 30-х — начала 40-х годов. Это особенно заметно по вышедшей в 1936 г. третьим изданием опубликованной в 1916 г. книге Дж. Коммонса и Дж. Эндрюса о принципах трудового законодательства. В ней была сконструирована идеалистическая схема отношения государства к профсоюзам: от «репрессий» первой половины XIX в. через «терпимость», продолжавшуюся до начала 30-х годов XX в., к «поощрению», начавшемуся с 1933 г. Авторы явно поторопились заключить, что репрессии «более не практикуются ни в одной говорящей по-английски стране»37.

Опираясь на достижения висконсинской школы, неолибералы часто обращались к истории, стараясь найти в ней научно-идеологическое обоснование государственно-монополистических процессов, бурно развивавшихся в годы «нового курса».

В своем основном тезисе — о необходимости расширения функций государства — неолибералы исходили из положений Дж. Мэдисона, изложенных в «Федералисте» во время кампании за ратификацию конституции США в 1787—1788 гг.38 Трактуя с государственно-монополистических позиций мэдисоновский тезис о правительстве как регуляторе баланса интересов различных групп общества, они критиковали узость традиционного толкования основного закона страны. Неолибералы приветствовали расширительную интерпретацию доктрин «законного судебного разбирательства» и «защитной власти» штатов под тем предлогом, что она сделала конституцию «менее эффективным барьером на пути правительственного вмешательства в экономику»39. С тех пор такой подход стал господствующим в конституционном праве США, на основе чего и поныне строится политика государственного регулирования социальных отношений.

Неолибералы прекрасно понимали, что государственное регулирование призвано в первую очередь сохранить существующий в Америке общественный строй. Так, А. Бернс и Дж. Уотсон отмечали, что деятельность правительства по определению границ «честной конкуренции» направлена на поддержание самой «системы конкуренции», т. е. капитализма40.

Таким образом, неолибералы сформулировали довольно стройную систему взглядов на взаимоотношения государственных институтов, профсоюзов и бизнеса. Государство они рассматривали как регулятор экономических и социальных интересов различных групп общества, но настаивали на том, что судебные органы должны уступить первое место законодательным в формировании государственного курса, направленного на создание «классовой гармонии». За основу объяснения истории трудового права они брали идеалистическую формулу саморазвития демократического процесса, причем роль рабочего класса в социальном прогрессе или отрицали вообще, или оценивали весьма низко по сравнению с агитацией буржуазных реформаторов.

Следует отметить, что реформы «нового курса» в значительной степени отражали идеологию неолиберализма. Теоретики «нового курса» исходили из того, что рабочие получали непропорционально малую долю национального дохода и вместе с тем не могли оказывать давление на предпринимателей вследствие своих слабых договорных позиций из-за отсутствия профсоюзов на большинстве предприятий. Повысить покупательную способность этой части населения и ликвидировать «ножницы» между спросом и предложением правительство Ф. Рузвельта хотело с помощью серии законов об условиях труда и путем поощрения коллективных переговоров, т. е. по самым распространенным рецептам неолибералов.

Главными идейными противниками неолибералов были продолжатели традиций реакционного индивидуализма 20-х годов, которых, в свете происшедших изменений, можно назвать консервативной школой «сдерживания». Они именно старались сдержать как реформаторскую деятельность «нью-дилеров», так и сторонников последних в науке и публицистике. Водораздел между неолибералами и консерваторами проходил по двум линиям — в оценке степени активизации государственной власти в социально-экономической сфере и в их отношении к целесообразности расширения профсоюзных прав. Первые на оба вопроса давали положительный ответ, вторые к обоим подходили сдержанно и даже отрицательно; первые связывали себя с идеями прогресса, вторые были глашатаями статус-кво; первые в общем шли за демократами рузвельтовского толка, вторые связали себя в целом с республиканцами.

Среди политиков лидером консерваторов оставался Г. Гувер41, взгляды которого совпадали с тезисами многих публикаций противников «нового курса»42, а среди специалистов по трудовому праву авангардную роль играл У. Мерритт43.

Знаменем консервативной школы «сдерживания» стала опубликованная в 1934 г. книга Г. Гувера «Вызов свободе». Экс-президент усматривал в «новом курсе» чрезмерную «регламентацию», с экономической точки зрения, неправомочную передачу конгрессом законодательных функций президенту — с юридической, угрозу «истинной американской свободе» — с политической. Г. Гувер заявил, что правительство Ф. Рузвельта подвергает страну величайшей опасности, создавая «смешение» различных социальных систем — «американской», «фашизма» и «социализма», которые, будучи антагонистами, разрушают друг друга. Он доказывал, что американская экономическая система не нуждается в правительственном регулировании, ибо ее недостатки «самоограничиваются» при помощи конкуренции и сотрудничества. Неолиберализм отставной президент окрестил «фальшивым либерализмом» и призывал страну следовать за его «подлинным либерализмом», который предусматривал «свободу бизнеса» и восстановление экономики только на основе частной инициативы44. Таким образом, Г. Гувер в начале «нового курса» по-прежнему оставался на позициях «твердого индивидуализма».

Но кризис и отстранение от власти заставили даже некоторых «твердолобых индивидуалистов» постепенно прийти к признанию целесообразности государственного вмешательства в социально-экономические вопросы, правда, в его минимальной и антирабочей форме. Опять-таки показательна эволюция взглядов лидера консерватизма Г. Гувера. Выступая 7 марта 1936 г., он уже признавал регулирование бизнеса неотъемлемой частью «американской системы». Теперь он называл «законным» и право рабочих на ведение коллективных переговоров. И все же круг признаний Г. Гувера был довольно ограничен. Он ратовал за регулирование с участием лишь штатных и местных властей, а не федерального правительства. Контроль давних оплотов реакции — судов,— по мнению Гувера, был обязателен45.

В еще меньшей степени изменились воззрения У. Мерритта. Он, как и в добрые старые времена «просперити», неприкрыто воспевал регулирующую роль конкуренции и, в отличие от Г. Гувера, откровенно признавал, что идеалом консерваторов по-прежнему остается политика laissez faire.

Оправдывая жестокие методы, используемые предпринимателями в борьбе с профсоюзами, У. Мерритт утверждал, что бизнесу «невольно» приходится использовать шпиков, газы и охранников, поскольку-де исполнительная власть не может защитить «жизнь, свободу и собственность» американских граждан — идеалы, на которых стоит Америка46.

Крайний индивидуализм вел в 30-е годы ожесточенные арьергардные бои с неолиберальными государственно-монополистическими концепциями. Реакционные индивидуалисты осуждали «стейтизм» неолибералов, называли его «коллективизмом», «фальшивой утопией»47 и прочими непристойными для стопроцентного буржуа терминами.

Несколько модернизировав свои взгляды по сравнению с периодом «просперити», консерваторы выступали за ликвидацию основ трудового законодательства «нового курса», в котором они видели явное сходство с «социализмом». Они утверждали, что трудовая политика рузвельтовского правительства ставит «тиранию и насилие рабочих организаций» вне законодательных ограничений. Если неолибералы расценивали усиление позиций профсоюзов как средство демократизации промышленности и смягчения классовых противоречий, то консерваторы постоянно подчеркивали, что трудовое законодательство «нового курса» способствует становлению монополии профсоюзов и углублению индустриальных конфликтов. Исходя из этого они высказывались за регламентацию профсоюзной деятельности, за возрождение «царства судебных предписаний» и ограничение права на стачку путем ревизии закона Вагнера. В принципе они были вынуждены согласиться с вмешательством государства в трудовые отношения, но хотели бы этого не во имя реформ, а во имя статус-кво и регресса. Модернизируя реакционные взгляды, отказываясь от ряда догм фундаменталистов предыдущего десятилетия, они старались таким образом остановить поступь реформ.

Литература 30-х годов отражала значительный сдвиг в развитии воззрений в области индустриальных отношений — переход от господства идеологии автономного регулирования к преобладанию идеологии государственного регулирования трудовых отношений. Превращение школы критики в течение неолиберализма, эволюция школы сдерживания к неоконсерватизму, начавшаяся в конце 30-х годов, так же как и трансформация различных конституционно-правовых и управленческих теорий48, подтверждают кризис идеологии автономного регулирования трудовых отношений в период «нового курса».

Во время второй мировой войны перерастание американского монополистического капитализма в государственно-монополистический пошло еще более ускоренными темпами, чем в годы «нового курса». Трудовые отношения подлежали всесторонней и жесткой регламентации государственных органов. Практика военных лет во многом предопределила, с одной стороны, дрейф былых индивидуалистов к позициям «стейтизма», т. е. перерождение индустриального фундаментализма в государственно-монополистическую идеологию неоконсерватизма, с другой — сближение поправевших неолибералов с их прежними противниками из консервативного лагеря.

Выходившие в годы войны и непосредственно после ее окончания исследования по военно-государственному регулированию трудовых отношений признавали позитивность и рационализм новой активной роли государства в сфере труда49, что в огромной степени содействовало сглаживанию крайностей индивидуализма и реформистских увлечений неолибералов. К концу войны публиковались работы, на страницах которых довольно мирно уживались взгляды представителей неолиберального и неоконсервативного направлений50. Вопрос о допустимости государственного вмешательства в трудовые отношения уже не являлся основным предметом спора между неоконсерваторами и неолибералами. Ряд консерваторов поняли, что государство не только не опасно, но даже необходимо для укрепления частнособственнических устоев, для увеличения прибылей. Неолибералы же сделали шаг назад в своем отношении к идее социального прогресса — они одобряли деятельность военно-регулирующих органов, направленную на подчинение интересов рабочих интересам крепнущего благодаря военной конъюнктуре бизнеса.

Во время войны по-прежнему выходили труды крупных специалистов по индустриальным отношениям, продолжавшие развитие неолиберальной концепции51. Однако эти публикации отличались от сочинений середины 30-х годов более критическим подходом к рабочей политике «нового курса». Одним из симптомов отказа от безусловного одобрения закона Вагнера являлись рассуждения о его переходном характере. Уже в 1938 г. виднейший представитель неолиберализма У. Лейзерсон отмечал, что невмешательство государства во внутрипрофсоюзную деятельность — временное явление, связанное с процессами становления рабочих организаций. Исходя из этого он обосновывал необходимость включения в закон Вагнера статей о правовом контроле над тред-юнионами52. Подобные выводы неолиберального исследователя с готовностью подписал бы любой неоконсерватор.

Интересна точка зрения другого неолиберала, Лестера, изложенная им в обстоятельной работе по экономическим проблемам труда, вышедшей в 1941 г.53 Лестер утверждал, что закон о труде на железных дорогах 1926 г. представлял более высокую ступень в трудовом законодательстве, чем вагнеровский статут, поскольку он обязывал обе стороны вести переговоры и соблюдать условия соглашений, обеспечивал решение трудовых споров путем посредничества или арбитража и ограничивал право на стачку или изменение условий контракта на период рассмотрения обстоятельств конфликта. Р. Лестер подчеркивал, что на определенном этапе, а именно: до тех пор пока предприниматели не признают профсоюзы и институт коллективных переговоров,— необходимо функционирование закона Вагнера. Но, когда коллективные переговоры станут основой взаимоотношений предпринимателей с рабочими, следует существенно дополнить этот статут, ограничив формы «немирной» борьбы профсоюзов54. Таким образом, и Р. Лестер рассматривал закон Вагнера в качестве промежуточной ступени, назначение которой — создать «равные условия» для рабочих и предпринимателей. Как и У. Лейзерсон, Р. Лестер склонялся к мысли о возвращении маятника государственного регулирования, качнувшегося «слишком влево» в 30-е годы, на центристские позиции. Это означало фактическую ревизию статута с включением антирабочих статей.

Наличие в неолиберальных публикациях призывов подобного рода предвещало закону Вагнера близкий конец. Неолибералы не смогли, да и не хотели организовать идейно-политический отпор наплыву неоконсервативных идей. Дело в том, что сами неолибералы скатывались на позиции, близкие к неоконсерватизму. Тому можно привести массу примеров. В 1945 г. один из крупнейших авторитетов по трудовому праву, Л. Теллер, выпустивший в 1940—1943 гг. фундаментальную монографию о трудовых конфликтах и коллективных переговорах55, на которую суды и другие государственные органы смотрели как на своего рода кодификацию трудового права, опубликовал новую книгу о рабочей политике Америки56, введение к которой написал видный неолиберал в политике и науке сенатор У. Морзе57. В предисловии У. Морзе повторены типичные догматы неолиберализма в рабочей политике: признание профсоюзов, критика антирабочей позиции конгресса, проповедь административного регулирования в трудовых отношениях и т. д.

Однако введение сенатора от штата Орегон оказалось пристегнутым к книге, автор которой совсем иначе смотрел на роль государства в регулировании рабочего движения. Своим неолиберальным авторитетом У. Морзе освятил труд, который в основе нацеливался на более или менее рафинированное ограничение профсоюзных прав. Центральной частью книги Л. Теллера, предложившего создать «трудовой суд», является глава VI, в которой автор детально разработал положения о «нечестной трудовой практике» профсоюзов58. Он выделил 8 видов подобной «практики», чего оказалось в избытке даже для закона Тафта — Хартли.

Если во взглядах таких видных неолибералов, как У. Лейзерсон, К. Догерти, Р. Лестер, произошли лишь едва заметные сдвиги, то некоторые другие авторы этого направления к середине 40-х годов довольно далеко отошли от платформы неолиберализма периода «нового курса». Неоконсервативные идеи сдерживания роста профсоюзов с помощью государственного регулирования охватили в годы войны и исследования основанного еще в 1919 г. Эдвардом Файленом «Фонда XX века», ранее публиковавшего труды подчеркнуто либерального толка59. Об этом можно судить по изданной в 1945 г. «Фондом XX века» под редакцией С. Уильямсона и Г. Хэрриса книге о тенденциях коллективных договоров. Особенно показательны отдельные моменты из заключительной главы, содержащей практические рекомендации, где С. Сличтер и другие консерваторы активно проводят свои антипрофсоюзные положения60.

Многие представители неолиберального течения в годы войны развернули критику внутрипрофсоюзной деятельности. Они упрекали профсоюзное руководство в антидемократизме и политической пассивности, эгоизме и корыстолюбии. В период, когда все реакционные силы обрушились на рабочее движение, неолибералы выбрали для себя очень «удобную» мишень. Выступая против антидемократических методов профсоюзной деятельности, действительно характерных для многих профсоюзов, они сохраняли амплуа блюстителей справедливости и в то же время органично вливались в общий поток антипрофсоюзной пропаганды.

В 1938 г. вышла книга Г. Зейдмана «Профсоюзные цари. История профсоюзного рэкета»61. На примере профсоюза рабочих строительной промышленности и местного профсоюза электриков он показал коррупцию, царившую в американских профсоюзных организациях. Со сходными обвинениями позднее выступили и другие неолиберальные авторы62. В 1941 г. Американский союз защиты гражданских свобод в ответ на многочисленные жалобы по поводу нарушения прав рядовых членов профсоюзов создал Комитет профсоюзной демократии, куда вошли видные неолибералы — специалисты по трудовым отношениям. Комитет опубликовал доклад, содержащий целый ряд рекомендаций по обеспечению внутрипрофсоюзной демократии63.

Трудно дать однозначную оценку выступлениям неолибералов, разоблачавшим антидемократический характер американских тред-юнионов. Конечно, они резко контрастировали с благожелательным отношением неолибералов к профсоюзному движению в период «нового курса». Но, с другой стороны, нельзя не согласиться, что многие американские профсоюзы отличали высокая степень бюрократизма, апатия рядовых членов, бесконтрольность руководства. Эти черты рабочего движения, так же как и дискриминационная политика, проводимая некоторыми профбоссами, действительно заслуживали самой серьезной критики.

И все же целый ряд соображений заставляет признать, что выступления неолибералов против профсоюзов выражали сдвиг вправо в неолиберальной идеологии. Во-первых, неолибералы стали считать антидемократизм неотъемлемой чертой американского тред-юнионизма. Они воспринимали профсоюзы как организации, неспособные к развитию, как институт, отставший от быстро изменяющихся условий общественной жизни. Разочарование в прогрессивном характере профсоюзов логически приводило к необходимости государственного контроля над ними. Во-вторых, начав критику профсоюзного движения в условиях, когда все консервативные силы в США требовали ограничения прав рабочего класса, неолибералы объективно усиливали позиции реакции. Разоблачения отдельных профсоюзных лидеров породили сомнения в умах американской общественности относительно деятельности руководящих органов, финансовых процедур и целей всего американского рабочего движения. В-третьих, сосредоточившись на вопросах внутрипрофсоюзной демократии, неолибералы оказались крайне пассивными в борьбе с консерваторами по другим проблемам трудовых отношений.

В то время как консерваторы всех мастей выступали с развернутой программой наступления на рабочий класс, неолибералы не могли, а точнее не желали, приспособить положительные стороны неолиберализма 30-х годов к новым условиям. «Фактически,— писал известный профсоюзный деятель С. Баркин,— они отказывались сформулировать свое новое кредо и стали тормозом, мешающим оформлению взглядов новых прогрессивных сил. Подъем «Большого бизнеса» нейтрализовал одних лидеров либерализма и завоевал поддержку других до такой степени, что… некоторые либералы безразлично относились к разработке закона Тафта — Хартли. Они оправдывали свое равнодушие тем, что их разочаровывают методы профсоюзной деятельности. Казалось, они ожидали, что законодательные ограничения рабочего движения будут способствовать демократизации профсоюзов»64. И, наконец, если в 30-е годы неолибералы нередко направляли огонь своей критики на предпринимателей, то в результате войны эта тенденция почти исчезла в их трудах, а осуждение профсоюзной деятельности стало основной темой многих книг и статей, написанных в неолиберальном духе.

Оценивая вклад неолибералов, внесенный в развитие трудовых отношений в первой половине 40-х годов, следует сказать, что в теоретическом отношении он был незначительным, а в практическом — просто мизерным. Они по-прежнему занимались апологетикой государственно-монополистических преобразований, но все больше эволюционировали вправо в вопросе о социальных реформах. Потерпели крах надежды неолибералов на развитие различных форм сотрудничества между трудом и капиталом в послевоенной Америке. Резкое обострение классовой борьбы в США, происшедшее уже в 1945 г., положило конец либеральным иллюзиям и выбило из рук неолибералов последние аргументы в пользу сохранения принципов регулирования трудовых отношений, которые были сформулированы и превращены в нормы права в период «нового курса».

Социально-политическая обстановка в США конца второй мировой войны — укрепление позиций бизнеса, наступление на права трудящихся, вызревание предпосылок «холодной войны» и оголтелого антикоммунизма — не способствовала развитию либерально-буржуазных идей. В условиях наступления реакции попытки неолибералов сохранить «гармонию интересов» потерпели фиаско. Более того, неолибералы сами попали под влияние реакционного климата и начали пересматривать свои прежние взгляды.

По мере того как война близилась к концу, все более активными становились представители растущего неоконсервативного направления в литературе по индустриальным отношениям65. Оживление консервативных концепций в идеологии государственного регулирования трудовых отношений прежде всего выразилось в критике рабочей политики периода «нового курса» и особенно закона Вагнера. Большая часть работ авторов неоконсервативной школы содержала скорее детальные практические рекомендации по ограничению прав рабочего класса, чем идеологические концепции. Потребность радикального пересмотра постулатов, на которых базировался закон Вагнера, обосновывалась несколькими общими принципами, и прежде всего необходимостью «уравновесить баланс сил» между трудом и капиталом. Для этого неоконсерваторы предлагали распространить на профсоюзы понятие «нечестной трудовой практики». Больше всех в этом отношении преуспел Л. Теллер, сочинивший 13 законодательных статей для ограничения прав профессиональных союзов66.

Неоконсерваторы предлагали объявить незаконными многие виды стачек на том основании, что они «несправедливы» по отношению к бизнесу или противоречат «общественным интересам». Хилл, глава Американской менеджериальной ассоциации, вице-президент комиссии НАП по трудовым переговорам, выражая точку зрения умеренных кругов предпринимателей, рекомендовал запретить: юрисдикционные стачки; забастовки, ведущиеся с целью добиться признания профсоюза; стачки, начатые без предупреждения и уведомления о требованиях профсоюза; стачки, нарушающие условия контракта, который предусматривает отказ от стачек; забастовки, направленные против правительства или в защиту правительственных решений; забастовки солидарности67.

В неоконсервативной литературе возродился тезис о «монополии» профсоюзов, гласивший, что тред-юнионизм, как и промышленные монополии, противоречит принципам свободного рынка. Д. Ричберг с уверенностью писал о том, что «в течение многих лет монополистический контроль рабочих был основной причиной повышения цен»68. Неоконсерваторы отождествляли коллективные переговоры с монополией в промышленности и подчеркивали, что «насилие» профсоюзов над обществом не имеет параллелей даже в истории организаций бизнеса.

Тезис о «монополии» профсоюзов носил и носит антинаучный характер. Он основан на отождествлении таких разных по происхождению и характеру факторов, как борьба рабочих за улучшение материального положения и борьба предпринимателей за получение сверхприбылей; объединение рабочих с целью усиления своих позиций перед лицом предпринимателей и объединение монополистов для вытеснения нежелательных конкурентов.

Однако при всей теоретической несостоятельности тезиса о монополии класса, лишенного собственности в капиталистическом обществе, он занял значительное место в арсенале идей, призванных обосновать наступление на права рабочих организаций. Тезис о монополии профсоюзов оказался весьма удачной находкой и в пропагандистском плане, поскольку термин «монополия» по традиции вызывал отрицательную реакцию в широких кругах американского населения.

Идеологическое наступление на права рабочего класса консерваторы старой и новой школ вели под лозунгом неприкосновенности предпринимательских прерогатив и защиты личных прав рабочих от диктата профсоюза. Консерваторы мобилизовали и идеи, широко распространенные в XIX — начале XX в., придав им «актуальное» звучание. Они ратовали за возрождение судебных предписаний, за использование концепций «преступного заговора», «целей и средств» и других догматов «общего права», статутное воплощение которых должно было резко усилить роль судов в регулировании трудовых отношений. Необходимость возвращения к старым правовым доктринам консерваторы мотивировали «интересами общества». Концепция «общественных интересов» имела решающее значение для перевооружения консервативной идеологии.

Понятие «общественные интересы» не является детищем идеологии 40-х годов. Оно бытует со времен Аристотеля и Платона. Но в различные исторические периоды его содержание радикально менялось. Экономисты классической школы считали, что общественные интересы представляют совокупность личных интересов и достигаются без вмешательства государства. Неолибералы «нового курса» исходили из того, что государство должно уравновешивать интересы различных социальных групп и оказывать поддержку наиболее слабым социальным слоям. Идеологи 40-х годов впервые стали понимать «общественные интересы» как нечто единое для всего общества, независимо от существующих в нем противоречий69. Обновленная концепция еще больше затушевывала антагонизмы капиталистического общества и позволяла совмещать понятие «общественные интересы» с самыми реакционными взглядами.

Апелляции к «интересам общества» все чаще появлялись на страницах консервативных публикаций в годы второй мировой войны. Выступления в защиту общества от последствий «промышленной борьбы» между предпринимателями и профсоюзами прозвучали в изданиях Брукингского института70. Однако в это время авторы, требовавшие обеспечения «интересов общества», далеко не всегда последовательно связывали эту проблему с необходимостью расширения государственных прерогатив. Стремление избежать усиления государственного вмешательства было традиционным для американских консерваторов. Нарастание консервативных тенденций сопровождалось оживлением идей «твердого индивидуализма» в рамках чикагской школы политэкономии во главе с Г. Саймонсом. Во время войны Г. Саймонс опубликовал массу статей71, которые и сделали его признанным в США лидером борьбы с «коллективизмом». Поддерживаемый Л. Мизесом, У. Чемберлином, Г. Хэзлиттом, Г. Гарретом и другими продолжателями фундаментализма 20-х годов72, он пытался убедить американцев в том, что всякое ограничение индивидуальных свобод владельца частной собственности ведет к его «деградации» и, более того, к «крушению мира». Подлинным знаменем реакционеров-индивидуалистов стала вышедшая в конце войны книга Ф. Хейека «Дорога к рабству»73. Автор отрицал объективные потребности в государственном регулировании, воспевал свободу конкуренции и отвергал даже самые умеренные социальные реформы74.

Специалисты по трудовым отношениям, находившиеся под влиянием доктрины минимального государственного вмешательства, безуспешно пытались совместить призывы к защите «интересов общества» с отрицанием необходимости государственного регулирования. Беспочвенность упований на «саморазвитие» индустриальных отношений в направлении, выгодном буржуазии, стала особенно очевидной в первые послевоенные годы, когда Америку захлестнула волна стачек.

Вопрос о неизбежном росте государственного вмешательства всесторонне исследовал Сличтер — крупнейший представитель неоконсервативной мысли в области трудовых отношений. В течение 40-х годов взгляды С. Сличтера претерпели существенную эволюцию. В работе, вышедшей в 1941 г.75, Сличтер, рассматривая влияние профсоюзов на процесс управления производством, ограничивался исследованием непосредственных отношений между предпринимателями и профсоюзными организациями. Основное внимание в этой книге он уделил перспективам развития «со-трудничества» как наиболее многообещающей формы взаимоотношений между бизнесом и тред-юнионами76. Но опубликованная в том же году работа С. Сличтера, посвященная анализу трудовых отношений в связи с «национальной обороной»77, включила в круг рассматриваемых проблем вопросы государственной политики в сфере трудовых отношений. Появление в 1947 г. книги С. Сличтера «Вызов индустриальных отношений»78, в основу которой были положены ранее прочитанные им лекции в Корнельском университете, знаменует новый этап в развитии его взглядов и отражает завершение качественного сдвига в литературе по трудовым отношениям — оформление неоконсерватизма.

Ранее консервативные концепции по большей части традиционно связывались с отрицанием активной государственной деятельности. Сличтер выступил с защитой принципа государственного регулирования, достаточно убедительно для буржуазии показав возможность его развития в реакционном, антирабочем направлении. В качестве обоснования своего тезиса он использовал концепцию «общественных интересов».

Сличтер рассмотрел влияние профсоюзов на процесс управления производством, проследил экономические последствия политики заработной платы, проводимой профсоюзами, проанализировал права и обязанности рядовых членов профсоюзов и пришел к выводу, что везде политика профсоюзов в той или иной степени приходит в столкновение с интересами общества. «До сих пор,— писал автор,— правительство не было подготовленным для того, чтобы определять условия коллективных договоров и запрещать определенные типы действий на том основании, что они противоречат принципам общественной политики», но это — «выражения крайностей политики lassez faire»79. С. Сличтер высказался за такое расширение полномочий правительства, которое не должно ограничиваться «уговорами и угрозами»80, так как «интересы, которые имеют наибольшее значение,— едины для всех групп общества»81. Исходя из необходимости активизации государства для защиты интересов всех членов общества, С. Сличтер разработал конкретную программу законодательных мер, ограничивающих возможности профсоюзной деятельности и борьбы.

Работы С. Сличтера, у которого вскоре появилась большая группа учеников и последователей, сыграли решающую роль в формировании четких и относительно законченных неоконсервативных концепций роли государства в трудовых отношениях. Взгляды С. Сличтера, поскольку в их основе лежала идея «национальных интересов» и допустимости государственного регулирования, оказались приемлемыми и для неолибералов, перешедших в результате войны на более умеренные позиции.

В отличие от индивидуалистов 20—30-х годов, неоконсерваторы выглядели более синтетическим и разносторонним направлением общественно-политической и научной мысли. Взяв у традиционного индивидуализма идею защиты частной собственности от разлагающего влияния всевозможных коллективистских веяний, неоконсерваторы сделали ее более рациональной и рафинированной. В модернизации индивидуалистической идеологии своих идейных предшественников, предпринятой неоконсерваторами, главную роль сыграло признание позитивности государственного вмешательства в социально-экономические отношения.

Это произошло не без влияния неолиберальной идеологии, ибо значительная часть былых защитников интересов «низших слоев» в итоге войны попросту отступила на позиции неоконсерватизма. Но государственно-монополистические концепции неолибералов оказали свое воздействие на консервативную мысль тогда, когда сами неолибералы превратились из творцов в эпигонов «нового курса», сохранив в неизменном виде лишь одну сторону наследия 30-х годов,— тенденцию к более активному использованию государства во имя укрепления основ капитализма. Что касается либеральных социальных реформ, то неолибералы в сущности предлагали очень мало нового к концу войны. Главные устремления неолибералов теперь лежали совсем в иной плоскости. Они, как и вчерашние индивидуалисты, ставшие наряду с перебежчиками из неолиберального лагеря неоконсерваторами, сосредоточили свои усилия на мобилизации всех ресурсов — экономических, социальных, идеологических и т. д. — для борьбы с идеями социализма во всем мире.

Неолибералов и неоконсерваторов объединила государственно-монополистическая концепция «национальных» или «общественных интересов». В рамках начавшего складываться согласия можно было увидеть и определенные различия между теми и другими: первые по-прежнему смелее подходили к идее вторжения государства в частнособственнические отношения и признавали прагматическую рациональность определенных социальных реформ; вторые призывали к осторожности в использовании государственной власти, считая, что нужно покончить с рузвельтовским «ползучим социализмом», но были готовы пойти на более широкое толкование функций государства, когда речь заходила о государственных мерах по пресечению «монопольной» власти профсоюзов и ограничению всех коллективных действий трудящихся.

Таким образом, к концу войны в лагере буржуазии сформировались три главных идейно-политических течения при обосновании рабочей политики государства: крайний индивидуализм, неоконсерватизм и неолиберализм. Первое, имевшее самые старые истоки, оказалось социально непригодным для монополий США как направление № 1. Будущее было за государственно-монополистическими идейно-политическими конструкциями, которые, с точки зрения капитала, более адекватно отражали новые реальности мира. Однако неолиберализм выглядел уже как традиционалистское и чересчур «мягкое» течение. Он встречал холодный прием в среде монополий, которые были предрасположены к модернизму, но выбор социальной моды остановили на более устраивавшем их отныне неоконсерватизме. За короткий срок пройдя путь от становления к превращению в главное направление социальной мысли и действия американской буржуазии, неоконсерватизм увлек за собой значительную часть «твердых индивидуалистов» и многих неолибералов, а также существенно трансформировал неолиберализм в целом, поумерив пыл былых реформаторов и искателей справедливости.

За четверть века, прошедшую между окончанием первой и второй мировых войн, американская буржуазная литература, посвященная анализу роли государства в трудовых отношениях, проделала существенную эволюцию. В науке о трудовых отношениях бесповоротно победили государственно-монополистические идеи; соотношение сил и в теории, и на практике изменилось явно в пользу неоконсерваторов, в ущерб неолибералам. Об этом красноречиво свидетельствует принятие в 1947 г. антирабочего закона Тафта — Хартли.