Англичане на пути в Новый свет
(Из предыстории Соединенных Штатов)

Л. Ю. Слёзкин

Пуритане и пилигримы1

XVI век, когда Англия прилагала усилия, чтобы закрепиться на американской земле, был веком церковной реформации, оказавшей немалое влияние на характер английской колонизации в Америке.

Конфликт Генриха VIII с папой привел к отпадению английской церкви от католического Рима, супрематии (верховенству) над ней короля (1534 г.), конфискации церковных имуществ2. При малолетнем Эдуарде VI (1547—1553 гг.) архиепископ Кентерберийский Кранмер содействовал развитию Реформации. Отменой безбрачия духовенства, введением нового богослужения (The Book of Common Prayer) и вероучения («42 члена веры») были заложены основы того, что принято называть англиканской церковью. Она являлась компромиссным слиянием протестантизма (преобладал в вероучении) и католицизма (преобладал в богослужении и обрядах). Супрематия и остатки католицизма с его церковной иерархией служили усилению королевской власти, протестантизм — дальнейшему обогащению знати за счет церкви, их объединение — формальному «единообразию» вероисповедания англичан3.

С воцарением королевы Марии (1553—1558 гг.) началась католическая реставрация4. Кранмер и многие другие погибли на костре. Многие бежали из страны. В эмиграции, под влиянием германской и швейцарской реформации, закладывался духовный фундамент английского протестантизма5. В феврале 1557 г. франкфуртская община английских эмигрантов объявила себя самоуправляемой (self-governing-body-politic), приняв принципы кальвинистского пресвитерианства6. Иначе говоря, английские протестанты пошли дальше кранмеровских пределов, которые во многом совпадали с лютеранскими — в том виде, в каком те установились после Крестьянской войны в Германии («Аугсбургское исповедание»).

Обычный результат преследований за убеждения — их укрепление и заострение. Католическая реакция Марии углубила процесс духовного развития английской реформации, сделала ее сторонников непримиримее. Поэтому Елизавета, при которой англиканизм утвердился, встретила оппозицию со стороны тех, кого ожидала увидеть лояльными. К моменту ее воцарения (1558 г.) многие факторы в жизни страны, определяемые в конечном счете развитием буржуазных отношений, обусловили возвращение к англиканизму. Среди них: боязнь собственников бывших церковных имений за свое имущество; недовольство жестокостью реставрационной политики; ненависть к испанскому засилью; позиция католиков в отношении Елизаветы, которую они считали «незаконнорожденной» и «узурпатором», которую еще недавно держали под арестом и не хотели допустить к трону; желание новой королевы укрепить свою власть независимостью от Рима и главенством над церковью, намерение найти в англиканизме компромиссное средство для умиротворения подданных, достижения «единообразия» — в условиях возможного объединения католического мира против Англии.

Основная масса населения приняла возвращение к англиканизму достаточно спокойно, в какой-то мере одобрительно. В нем видели церковь уже достаточно привычную, очищенную от особо примелькавшихся пороков католицизма, свободную от посягательств Рима и Мадрида, как бы патриотическую. Против религиозной политики правительства выступили верные католики и далеко идущие протестанты. Среди последних видное место заняли бывшие изгнанники, в частности те, кто, вернувшись, сумел занять высокое положение членов Тайного совета или парламента (Роджерс, Кноллис, Кук и др.).

Однако число и силы протестантов тогда еще были невелики. Кроме того, перед лицом католической угрозы (внешней и внутренней) и испанского торгового соперничества в англиканизме они видели меньшее зло, а в прочной государственной власти — защиту от возможных опасностей, и самой страшной из них — опасности вторжения. Поэтому расхождения между Елизаветой и протестантами в начале ее правления не приняли характера вражды. Полемика, как правило, обходила вопросы вероучения. Противники избегали обвинять друг друга в ереси. Протестанты считали «спасение» возможным и в лоне англиканской церкви. Они намеревались исправить ее изнутри, вытравив «идолопоклонство», удешевив, перестроив организационно — на пресвитерианской основе. Английский клир насчитывал тогда немалое число священников с определенно протестантскими убеждениями, а среди них даже деканов и епископов.

Положение католиков было иным. Отказывавшихся принять англиканскую церковь подвергали всевозможным репрессиям. Репрессии усилились с повторным утверждением акта о супрематии (1563 г.), а особенно после папского отлучения Елизаветы от церкви (1570 г.), раскрытия заговора в пользу Марии Стюарт и начала войны с Испанией7. Католиков считали «испанизированными» (spaniolized) и казнили не за веру, а «за измену». Для тех, кто не подлежал казни, установили целую систему ограничений, стеснявших их деятельность и передвижение, а также принудительных мер, штрафов и наказаний. Тем не менее немалое их число проявляло твердость и готовность защищать свою религию «не только во время диспутов, но и жертвовать собой ради доказательства ее правоты»8. Некоторые затаились или плели заговоры. Небольшая часть бежала на континент, главным образом во владения Филипа II. И, как всегда, находились люди, которые старались приспособиться к новым условиям: из-за отсутствия твердых убеждений, страха или желания спасти свое имущество. «Кривя душой» они переходили в англиканство или старались ужиться с новой властью, не порывая со своей верой. Положение последних было самым непрочным. Они всегда оставались на подозрении, то и дело подвергались всевозможным гонениям. Их не освобождали от обязательного для всех подданных принятия англиканского вероисповедания и присяги на верность акту о супрематии. Все, чего они могли достигнуть, — это оттянуть время, что оплачивалось штрафами и тюремным заключением.

В этих условиях родилась идея, осуществление которой, казалось, должно было освободить от нестерпимого положения. Она родилась в среде католиков, не желавших окончательно порывать с родиной или участвовать в заговорах, уповавших на смягчение антикатолической политики, причастных к морской торговле, которая в царствование Елизаветы приносила невиданные прибыли. Суть идеи заключалась в следующем: как католики, мы нежелательны в Англии, но, будучи католиками, мы хотим остаться английскими подданными; правительство заинтересовано в колонизации Америки, но для этого ему не хватает добровольцев; обе проблемы решаются одновременно нашим переселением за море при предоставлении нам права сохранить свою веру, получить там земельные наделы, а в случае изменения обстоятельств — вернуться на родину9. Инициаторами практического осуществления идеи выступили сэр Джордж Пэкхем и сэр Томас Джеррард, испытавшие гонения, обладавшие средствами, участвовавшие в морской торговле, знакомые с Хэмфри Гилбертом10 и наслышанные об Америке.

План, который Пэкхем и Джеррард в 1582 г. представили правительству, вначале был принят благосклонно11. Они получили разрешение участвовать в экспедиции Гилберта в качестве его компаньонов и помощников с правом получения в Америке обширных земельных владений. Со своей стороны они обязывались набрать необходимое число колонистов. Католики — члены экспедиции должны были принести клятву верности королеве и выплатить числившиеся за ними штрафы. Вместе с паями Пэкхема и Джеррарда эти штрафы предполагалось использовать для снаряжения экспедиции и основания колонии. Не имевшие денег на выплату штрафов обязывались погасить долг после переселения в Америку.

Пэкхем и Джеррард, с энтузиазмом взявшиеся за дело, вскоре встретились с большими трудностями. Их собственных средств и тех, что могли поступить от штрафов, явно недоставало. Многие католики были не прочь принять участие в экспедиции, но боялись, как бы затея не обернулась провокацией, с помощью которой власти раскроют их тайные убежища. В этом своих единоверцев убеждал испанский посол Мендоса и его агенты, пугавшие к тому же карами со стороны испанских властей за вторжение в Америку12. Неожиданный арест Джеррарда и Пэкхема как бы подтверждал пророчества Мендосы. Между тем правительство все не давало определенного ответа относительно свободы католического исповедания в предполагаемом заморском владении. Гильберт отправился в экспедицию без католиков. Он, правда, сохранил Джеррарда и Пэкхема своими главными компаньонами.

Джеррард и Пэкхем, отпущенные на свободу, и еще несколько видных католиков попытались присоединиться к другим экспедициям, однако неудачно. Тем не менее их деятельность заслуживает внимания, так как им первым в Англии пришла в голову мысль разрешить дилемму выбора между преследованиями за веру и нежеланием порвать с родиной поселением на земле Америки, которая принадлежала бы английской короне, но где им предоставлялась бы свобода вероисповедания13.

В том же 1583 г., когда потерпел фиаско план католиков, архиепископом Кентерберийским14 королева назначила Уайтгифта, проводившего политику строгого церковного единообразия15, которая включала пресечение деятельности последователей Кальвина и шотландца Джона Нокса, сыгравшего большую роль в изгнании из своей страны Марии Стюарт (1568 г.) и в установлении там пресвитерианской церкви. Этот поворот определялся тем, что английские кальвинисты с течением времени становились все более активными. Они направляли королеве петиции, жалуясь на «папизм» официальной церкви, будучи священниками, вносили собственные коррективы в церемонию богослужения и в толкование Библии. Встречая на этом пути препятствия со стороны местных властей и Высокой комиссии16, кальвинисты демонстративно слагали с себя сан. Вдохновленные шотландским примером, они начали создавать пресвитерианские общины. В 1572 г. в Уэндуорт (Саррей) возникла первая такая община. Через 15 лет уже собирались провинциальные синоды.

С середины 60-х годов английских протестантов стали называть «пуританами»17, поскольку только себя они считали «истинными» церковными реформаторами, «избранниками божьими»18, добивались «очищения» англиканской церкви. Их называли так еще из-за чопорности, подчеркнутого благочестия, отрицания светской и церковной роскоши, педантизма в делах, что отражало буржуазную сущность их веры и морали19. Политика Уайтгифта, направленная против пуритан, в значительной мере преследовала все ту же цель: пресечь внутренние раздоры. Государство защищало таким образом общенациональные интересы, в первую очередь интересы формировавшегося господствующего класса тюдоровской Англии20. Поддерживаемое королевской властью «единообразие» временно, особенно в условиях соперничества и военной угрозы со стороны Испании, обеспечивало сохранение внутреннего мира.

Не умея верно оценить положение, многие католики начали уповать на то, что разногласия между правительством и пуританами послужат на пользу «истинной апостольской церкви». «Мы имеем сообщения из Англии о появлении там новой секты, называемой пуританами, которые становятся столь многочисленными, что вскоре принесут хлопоты тамошней королеве», — писал 14 мая 1575 г. один из корреспондентов кардинала Птолеми Гали (Комо, Северная Италия). В августе кардинал получил донесение от другого корреспондента: «В Англии, кроме секты, названной пуританами, которая возникла некоторое время назад и приносит беспокойство, недавно возникла другая, еще худшего сорта, — как кажется, к неудовольствию тамошней королевы… Королева начала освобождать некоторых заключенных в тюрьмы католиков на единственном условии признания ее королевой, не ставя препятствий в вопросах религии. Итак, может быть, господь обратит свой взгляд на английское королевство». У некоторых зарождалась надежда на примирение Лондона с Римом21. Подобная надежда была несбыточной. Экономическое, политическое и религиозное развитие страны, отражавшееся в пиратских налетах Дрейка, заигрывании с гёзами, длившейся уже полвека Реформации, борьбе Елизаветы против Марии Стюарт, — все это противопоставляло Англию Риму.

Пуритане, при всей докучавшей правительству активности, не составляли заговоров, склонялись «скорее проглотить обряд, чем расколоть церковь»22, проявляли со времен Непобедимой армады несомненную лояльность. Поэтому правительство, сдерживая пуритан, не очень усердствовало, преследуя их, а тем более не собиралось опираться на католиков. Кто испытал жестокость королевы и ее министров, так это те, кого нунций в цитировавшемся выше письме называл сектантами «худшего сорта». К ним проявляли нетерпимость большую, чем к католикам, рассматривая как злостных и претенциозных еретиков. Первыми жертвами оказались члены фламандских анабаптистов23, которые скрывались в Англии от преследований у себя на родине. Двое из них были сожжены на костре в том самом году, когда нунций отправил кардиналу свое письмо. Но рядом с чужеземными еретиками тогда же появились свои собственные.

Видной фигурой нового протестантского движения стал воспитанник Кембриджа Роберт Браун (1550—1633 гг.). Он отвергал право государства на вмешательство в церковные дела, а также кальвинистские принципы построения церкви. Браун призывал не ждать от королевы реформы англиканства, которое, в отличие от прежних пуритан, он считал антихристианским институтом («Святым ковчегом в руках филистимлян»). Следует создавать, учил он, соответственно толкуя Священное писание (единственный источник и закон веры!), независимые самостоятельные церкви в каждом приходе. Объединяться они должны не папой, не монархом, не синодами, а только верой. Чтобы быть членом церкви, нужно лишь заявить о своем согласии на исповедание данной веры (covenant). Пастор — только выборное лицо данной общины (конгрегации) верующих. Последователей Брауна стали называть «браунистами», а постепенно, как и других представителей крайнего реформаторства, — «сепаратистами» (separatist), «независимыми» (independent), «раскольниками» (dissident), «конгрегационалистами» (congregationalist).

Браун неоднократно подвергался арестам и в 1582 г. вместе со своей общиной вынужден был эмигрировать в Мидделбург (Голландия). Вскоре, однако, из-за разногласий, возникших среди его последователей, он, оставив их, вернулся в Англию. Здесь, под страхом отлучения от церкви и наказания, Роберт Браун отрекся от своих убеждений. Воспринявшие его учение Бэрроу и Гринвуд в 1558 г. создали новую конгрегацию сепаратистов. Они были повешены, а их соратники в 1593 г. бежали в Амстердам.

К этому времени, устав ждать реформы англиканской церкви со стороны правительства, вновь активизировались пуритане прежнего толка, за которыми закрепилось также название «пресвитериане»24. К началу 90-х годов в стране насчитывалось около 20 тыс. пресвитерианских общин. При этом некоторые из них если и не разделяли идеи сепаратизма, то уже далеко разошлись с официальной церковью. Появились, например, сторонники строгого соблюдения субботы как исключительно молитвенного дня — в противовес «распутной», по их мнению, англиканской субботе. 6 июля 1590 г. Елизавета писала шотландскому королю Якову VI: «Мы предостерегаем Вас, что и в Вашем, и моем государстве появилась секта, могущая привести к гибельным последствиям; она хочет, чтобы не было королей, а только пресвитеры, и хочет занять наше место и пользоваться нашими привилегиями, прикрываясь словом божьим… Зажмите рты или укоротите языки тем священникам, которые осмеливаются проповедовать в пользу преследуемых за Евангелие в Англии. Не предполагаете ли Вы, мой дорогой брат, что я потерплю такие скандальные истории при моем правлении?»25 Последовали законы, напоминавшие те, что ранее были обращены против католиков. Росло число «мучеников за веру». Далеко не все, однако, способны были принять на себя долю страдальцев. И в сходных условиях возникло сходное явление. Как когда-то у католиков, у сепаратистов, гонимых особенно жестоко, родилась идея эмиграции в Америку.

В 1597 г. по Лондону разнесся слух о намерении правительства приступить к колонизации Ньюфаундленда. Группа преследуемых властями браунистов обратилась в Тайный совет, прося разрешения отправиться туда в качестве колонистов. В то же время два голландских и один английский купец договорились создать рыболовецкую и торговую факторию на Магдаленских островах (залив Св. Лаврентия) и нуждались в людях. В результате правительство позволило четырем сепаратистам — братьям Фрэнсису и Джорджу Джонсонам, а также Даниэлю Стадлею и Джону Кларку — поселиться в предполагаемой фактории. С них, правда, взяли обязательство не возвращаться в Англию, если они не будут признавать ее церковных законов. Экспедиция, с которой отплыли будущие колонисты, не увенчалась успехом. Один из ее кораблей потерпел крушение, а второй из-за неисправностей вернулся в Лондон. Здесь все четверо какое-то время скрывались от властей, а затем уехали в Амстердам, где присоединились к другим эмигрантам-сепаратистам26.

Увеличение числа пуритан и появление среди них радикальных групп (сект) являлось как логическим развитием процесса церковной реформации, так и результатом вызвавшей этот процесс эволюции капиталистических отношений. Буржуазные элементы общества стремились к утверждению соответствующей их мировоззрению веры и морали. Для этого как нельзя больше подходил кальвинизм с его дешевой общегосударственной церковью, имевшей республиканский и демократический вид, но оставлявшей пресвитерам, которые, как правило, избирались среди состоятельных членов общин, преимущественное влияние. Соответствующими представлялись государственные институты. Иначе говоря, английский кальвинизм был «подлинной религиозной маскировкой интересов тогдашней буржуазии…»27 В рассматриваемый период, однако, английская действительность не создала еще условий для непримиримого конфликта между все более тяготевшей к абсолютизму королевской властью и подчиненной ей официальной церковью, с одной стороны, и пресвитерианством — с другой, да и перевес сил был явно на стороне королевы28.

Иное дело сепаратисты. Их ересь была порождена теми же процессами, но не на полюсе, где формировался новый эксплуататорский господствующий класс, а на противоположном, — где сгоняемые с земли крестьяне и разоряемые ремесленники пополняли армию бедняков города и деревни, пауперов, из которых составлялись ряды рабочих капиталистических мануфактур. Их мировоззрение и протест против нужды и угнетения также не выходили за религиозные пределы. Тем не менее это не могли быть пределы пресвитерианства, отражавшего в основном антифеодальную направленность реформации и выражавшего потребности класса эксплуататоров. У них была своя ересь. «Хотя она и разделяла все требования бюргерской ереси относительно попов, папства и восстановления раннехристианского церковного строя, она в то же время шла неизмеримо дальше. Она требовала восстановления раннехристианского равенства в отношениях между членами религиозной общины, а также признания этого равенства в качестве нормы и для гражданских отношений. Из «равенства сынов божиих» она выводила гражданское равенство и уже тогда отчасти даже равенство имуществ»29. Социальный протест, выраженный в форме подобной радикальной ереси, направлялся против эксплуататорских классов. Именно поэтому такая ересь встречала решительный отпор этих классов — в лице правительства, государственной церкви и пуритан-пресвитериан, для которых еретики-«раскольники» были не менее ненавистны, чем католики-«паписты».

Сепаратисты, или индепенденты, в социальном и религиозном отношении не составляли однородного целого, что ярко проявилось в ходе английской революции. Но, чтобы определиться, сепаратизм вначале должен был найти для себя внешнее выражение, близкое к той ереси, о которой в приведенной выше цитате говорит Энгельс (даже если идея сепаратизма по той или иной причине разделялась отдельными представителями зажиточных или привилегированных слоев населения). Вера и обряды сепаратистов возбуждали неприязнь к ним со стороны большинства соседей и родственников, которые не могли простить им решительного разрыва с остатками вековых традиций и привычными авторитетами. Это никогда не прощается косными обывателями. Гонимые со всех сторон, сепаратисты вынуждены были отказаться от открытой проповеди свой веры. На собрания и богослужения они стали собираться тайно30.

Одна из тайных конгрегаций в начале XVII в. возникла в селении Скруби (Ноттингемшир)31. Она группировалась вокруг Уильяма Брюстера — сына местного почтмейстера32, в 1590 г. наследовавшего дело своего отца. В Скруби он вернулся за год до этого, в возрасте 20 с лишним лет33. Юноша прошел неполный курс Кембриджского университета, где незадолго до этого проповедовал Браун, и служил у видного дипломата Уильяма Дэвисона34. В конгрегацию Брюстера, кроме него, его жены Мэри и сына Джонатана, входили их ближайшие соседи. К ним присоединился будущий летописец конгрегации уроженец Остерфилда (Йоркшир), сын зажиточного йомена Уильям Брэдфорд35, рано оставшийся сиротой и по существу усыновленный Брюстером. Духовным пастырем у них с 1606 г. стал воспитанник Кембриджа священник из близлежащего городка Бэбуорта Ричард Клифтон — «степенный и почтенный проповедник, который старанием и усердием принес много добра и, ведомый богом, обратил многих»36. Вначале они не были решительными сепаратистами и индепендентами. К этому их подтолкнули обстоятельства.

В 1603 г. на английский престол вступил сын Марии Стюарт Яков I, он же король протестантской Шотландии (Яков VI). Государственной религией страны остался англиканизм, который отвечал интересам абсолютистской политики нового монарха. В сочетании с симпатиями короля к католицизму и его антипатией к протестантизму это сразу же обернулось против пуритан. В 1603 г. король не ответил на петицию 1000 священников, призывавших его очистить церковь от суеверий37. В январе 1604 г. на специальной конференции по вопросам религии в Хэмптон Корте, куда допустили только четырех пуритан, Яков бросил свою крылатую фразу: «Нет епископа — нет короля». Тогда же он пригрозил жестоко разделаться с пуританами, если они не подчинятся (conform)38 законам, определяющим строение и службу англиканской церкви. При открытии первого парламента своего царствования Яков I заявил, что пуритане отличаются от англикан «не столько религиозными убеждениями, сколько своей разрушительной политикой и требованием равенства; ведь они всегда недовольны существующим правительством и не желают терпеть чье бы то ни было превосходство, что делает их секты невыносимыми ни в каком хорошо управляемом государстве»39.

Как в свое время Елизавета, Яков верно усматривал в пуританстве его республиканско-демократическую направленность, враждебную королевскому абсолютизму. Результатом этого явилось издание законов, вводивших дополнительные строгие правила, которые обязывали следовать нормам англиканского богослужения. Частные религиозные собрания запрещались. Каждому подданному не менее одного раза в год следовало посетить англиканскую церковь. Нелояльных священников отстраняли от должностей, преследовали тайных и явных сторонников пуританства, особенно индепендентов.

Появилось немалое число «конформистов». Зато «нонконформисты», став нелегальной оппозицией, делались все упорнее и уходили все дальше по пути реформации. Именно так случилось с конгрегацией в Скруби. Ее члены, испытав гонения, на третьем или четвертом году царствования Якова I решили сделать свою общину самостоятельной и независимой церковью. Уильям Брэдфорд на все предупреждения близких об опасности такого шага, об угрозе разрыва с родственниками, о возможной нищете и преследованиях отвечал: «…Иметь чистую совесть и идти тем путем, каким предписывает идти господь в своем Слове, для меня важнее, чем близость с вами и сама жизнь. И поскольку дело, ради которого я готов принять описываемые вами страдания,— благое дело, вам не следует ни гневаться на меня, ни сожалеть обо мне. Более того, ради этого дела я не только готов пожертвовать всем, что мне дорого в этом мире, но я благодарен за то, что бог укрепил мое сердце для такого поступка и хочет принять мои страдания во имя него»40.

На Брэдфорда и его единоверцев, проникнутых теми же настроениями, могли оказать влияние проповеди приехавшего в их округу (Гейнсборо, Линкольншир) последователя Брауна и выпускника Кембриджа Джона Смита, «человека одаренного и хорошего проповедника»41. Однако это общение длилось недолго. В 1606 г. Смит с частью своих приверженцев вынужден был бежать в Амстердам. В том же году к конгрегации Брюстера, которая насчитывала тогда около 40—50 человек, присоединился «превосходный и достойный человек»42 — Джон Робинсон, ранее декан одного из колледжей Кембриджа («Корпус Кристи») и священник в Норуиче. За свои протестантские взгляды он лишился сана, после чего и вернулся на родину близ Скруби. Став членом конгрегации, он вскоре сделался главным помощником Клифтона.

Конгрегация переживала тогда трудное время. Некоторые ее члены, выданные соседями, оказались в тюрьме. В 1607 г. Брюстер лишился места почтмейстера и предстал перед судом Высокой комиссии. Подвергнув штрафу и категорически запретив собираться для молений, арестованных отпустили. «Но после всего случившегося они не могли жить спокойно» и решили уехать в Голландию, «где, как они слышали, была свобода религии для всех людей»43. «Оставить родную землю и страну, свои владения и имущество, а также всех своих друзей и близких знакомых представлялось тяжелым и для многих непостижимым делом. Ехать в страну, которую они не знали (или знали только понаслышке), где они должны были учить новый язык и неизвестно как добывать средства к жизни, которая там была дорогой, и где они могли подвергнуться опасностям войны, казалось многим отчаянным предприятием, почти нереальным, и несчастьем худшим, чем смерть. Тем более, что они не были знакомы с ремеслами или торговлей (которыми жила та страна), а только с сельской жизнью и примитивным деревенским хозяйством. Тем не менее все это не отпугнуло их (хотя порой и тревожило), ибо они хотели идти путями господа и следовать его предписаниям; ибо уповали на его провидение и знали, в кого они верят»44.

Опасности поджидали их с самого начала, так как закон запрещал покидать Англию без разрешения короля. Наиболее смелые во главе с Клифтоном, Брюстером и Робинсоном, наскоро распродав свой скарб, переехали в Бостон. Здесь, «после долгих ожиданий и больших расходов»45, погрузились на корабль. Но капитан предал их, и они оказались в тюрьме. Пережитое испытание отбило у некоторых охоту к бегству. У других, наоборот, вызвало непоколебимое желание уехать как можно скорее и любой ценой. В один из весенних дней 1608 г. они собрались на морском берегу между Гуллем и Грейт Гримси, куда подошел нанятый голландский корабль. Непогода сильно затрудняла погрузку. К кораблю успела подойти только одна шлюпка, когда появились бежавшие к берегу вооруженные люди. Капитан поднял якорь, и судно вышло в море. В пути налетел жестокий шторм, едва не отправивший всех на дно. После двух недель плавания46 беглецы сошли в Амстердаме. Задержанные близ Гулля (среди них Клифтон, Робинсон, Брюстер), побывав в тюрьме, уже в меньшем числе, разбившись теперь на небольшие группы, вновь бежали. К лету 1608 г. все они достигли Голландии.

Большой, оживленный и богатый Амстердам поразил обездоленных обитателей сельского Скруби, ныне эмигрантов, вынужденных искать жилье и работу, соглашаться на невыгодные условия, чтобы как-то перебиться, прокормить детей. Их дух поддерживало убеждение в истинности избранной веры, твердость воли и авторитет признанных всеми руководителей. Немалым подспорьем была встреча с сепаратистами, обосновавшимися в Амстердаме ранее. Полтора десятка бывших жителей Скруби чувствовали себя менее одинокими в обществе членов конгрегации Джона Смита (70—80 человек) и последователей Гринвуда и Бэрроу («Братья первой сепаратистской английской церкви в Амстердаме»), которые незадолго до того построили молитвенный дом, куда все и собирались для богослужений (до 300 человек). Мирная жизнь амстердамских конгрегаций продолжалась недолго. Последователи Смита, еще раньше начавшие спорить со «старыми братьями», отделились47. Не было согласия и среди «братьев», к которым примкнул Клифтон. Джон Робинсон, ставший духовным пастырем конгрегации Скруби, решил уберечь своих «овец» от раздора. Весной 1609 г. они переехали в Лейден, где поселились в тихих переулках недалеко от университета и в большинстве своем стали рабочими шерстяных и шелковых мануфактур или занялись ремеслом (сапожники, парикмахеры, каменщики, шляпники, столяры и т. д.). Работали много и тяжело, терпели нужду, часто болели, некоторые умерли. Постепенно, однако, быт несколько наладился. Часть из них получила право гражданства, что открывало большие возможности для устройства сносной жизни. Приобрели в долг участок земли и дом для богослужений.

Конгрегация росла за счет родившихся в эмиграции, приехавших из Англии, вновь обращенных. Со временем она стала насчитывать до 300 членов. Новых людей привлекали проповеди Робинсона, организаторский талант старейшины-управителя Брюстера. Первый из них, человек широко эрудированный, был приглашен для преподавания в университет (1615 г.), писал религиозные сочинения. Второй — учил студентов английскому языку, а потом основал небольшую типографию, в которой печатались протестантские книги.

В конгрегации поддерживалась строгая дисциплина. В церковном доме, лишенном каких-либо специальных атрибутов, собирались три раза в неделю: два раза в субботу и один раз в четверг вечером. Утренняя служба начиналась в 8 часов и длилась до полудня. Во время проповеди мужчины и женщины сидели на деревянных скамьях, разделенные проходом (как у ранних христиан-евреев, которым они вообще стремились подражать). За детьми присматривал дьякон Сэмюэл Фаллер. Для молитв48 и пения гимнов вставали. Пели из «Книги псалмов» Генри Эйнсворта49. Проповедь состояла в чтении отрывка из Библии с последующим толкованием и комментарием. Пастор, одетый в черное, стоял за простым столом на небольшом возвышении. После службы дьякон передавал молящимся блюдо для сбора пожертвований. Вечерняя служба, начинавшаяся вскоре после обеда, носила менее официальный характер и заключалась главным образом в обсуждении (к нему допускались только мужчины) небольших текстов из Священного писания.

Члены других конгрегаций и голландские протестанты подвергали подобную процедуру богослужения резкой критике. Свободное обсуждение священных текстов рассматривалось ими как невежественное посягательство на смысл божественных откровений. Вызывало насмешки пение паствы Робинсона, ибо пела она по слуху и без специальной подготовки. Ученики и соратники Робинсона, наоборот, были убеждены в том, что точно следовали Священному писанию, решительно порвали с «папизмом». При этом они все фанатичнее верили в свою «избранность» для «спасения», для проповеди и утверждения «истинной веры», в свою «святость». Их религиозная убежденность и соблюдение ими «христовой дисциплины» позволили конгрегации завоевать значительный авторитет и, как упоминалось, сильно ее расширить. Но те же качества, особенно по мере растущего у «святых» чувства «избранности», вели постепенно от независимости их церкви к ее изоляции, вызывали недоброжелательство к ней менее строгих сепаратистов, особенно голландских кальвинистов, среди которых они жили. В процессе отчуждения сыграло свою роль участие Робинсона в университетских религиозных диспутах, во время которых он обличал элементы «папизма» в официальной голландской протестантской церкви.

Осложнения, возникшие на религиозной почве, со временем умножились. Они были вызваны, в частности, издательской деятельностью Брюстера, особенно после опубликования им памфлета, направленного против Якова I. Дипломатические представители и агенты английского короля в Нидерландах получили приказ найти издателей и добиться их ареста. Типографию обнаружили и с помощью местных властей задержали Брюэра, финансировавшего предприятие. Брюстер, которому грозила виселица, сумел скрыться. Постоянная слежка за членами общины и угроза ареста делали пребывание в Лейдене затруднительным. К тому же истекал срок перемирия между Голландией и Испанией (1609—1621 гг.), шла подготовка к вооруженной борьбе и можно было ждать вторжения испанских солдат, немилосердных к еретикам. В 1618 г. началась Тридцатилетняя война, охватившая почти всю Европу, что тоже не сулило покоя.

В создавшихся условиях особенно давали о себе знать материальные и другие трудности эмигрантской жизни. К этому же времени прекратился приток сепаратистов из Англии. Те предпочитали скрываться на родине, чем подвергать себя опасности на чужбине. Дальнейшая жизнь в Лейдене, кроме того, грозила постепенным размывом конгрегации и последующим ее растворением в голландском окружении. Если определенная замкнутость общины и обычная сопротивляемость взрослых эмигрантов (их становилось все меньше) ассимиляции служили для них достаточным щитом, то он оказывался менее прочным и надежным и в языковом, и в других отношениях для детей и молодежи, которых к тому же соблазняли «легкие» нравы Голландии. Юноши уходили даже в солдаты, девушки не отвергали ухаживаний голландских кавалеров.

Все это подталкивало к мысли о поисках нового места для поселения. На родину возврата не было. В Европе все пугало. Приблизительно с 1616 г. взгляд лейденских эмигрантов все чаще обращался к Америке. В данном случае желание найти там убежище и стремление «к пропаганде и распространению проповеди о царстве Христовом в той отделенной части света»50 усиливались эмигрантскими тяготами, а также сообщениями об основании в Америке новой английской колонии под прежним названием Виргиния (1606 г.)51.

Среди руководителей и акционеров компании, в чьем владении находилась колония, немалую роль играли пуритане — потомки страсбургских «изгнанников времени Марии»52. Особое внимание к лейденцам проявлял сэр Эдвин Сэндис — с 1607 г. член Совета компании, в 1617 г. — помощник казначея, а с 1619 г. — казначей (правитель) компании53.

В конце 1617 г. конгрегация послала в Лондон двух своих представителей — Роберта Кашмэна и Джона Карвера — для ведения переговоров с правлением «Первой», или «Лондонской компании», которая владела южной заселяемой частью Виргинии и за которой поэтому закрепилось название «Виргинской компании»54. Парламентеры везли с собой для передачи правительству документ, подписанный Робинсоном и Брюстером, состоявший из семи статей55. Их содержание говорит о том, что руководители лейденской общины отличались не только твердостью религиозных убеждений, но и были хорошими дипломатами. В первой же статье они признавали англиканскую церковь, а в последующих — супрематию, епископат, светскую власть короля и его официальных представителей в заморских владениях.

Тем не менее это не было капитуляцией, которая открыла бы им путь не только в Америку, но и в Англию. Они признавали власть короля, которая, существуя, тем самым являлась творением бога. Но авторы документа оставляли за собой право судить о законности королевских повелений, тем более касавшихся церкви. Так, в ст. 3-й говорилось о подчинении королю «во всех делах» и «всех людей», «если его повеления не противоречат слову божьему». То же говорилось о власти епископов (ст. 4-я). Робинсон и Брюстер не оспаривали религиозного «единообразия», но одновременно заверяли о намерении своих последователей жить «в мире» с конформистами и нонконформистами, что не совпадало с официальной позицией англиканской церкви, которая преследовала последних, тем более сепаратистов.

В Лондоне оказались достаточно проницательными. Тайный совет потребовал разъяснений. Король предложил передать вопрос на рассмотрение епископов. Тогда же около 200 членов конгрегации Фрэнсиса Джонсона из Амстердама, также решившие обосноваться в Новом свете, по прибытии в Англию были арестованы (1618 г.). Их отпустили только после того, как их руководитель Блекуэлл заверил власти в непричастности своих людей к сепаратизму56. Позже началось «дело Брюстера». Попытка Кашмэна приобрести патент на участок земли в Виргинии через подставное лицо не увенчалась успехом.

Утратив надежду добиться чего-либо в Лондоне, руководители лейденской конгрегации вступили в переговоры с «Новой Нидерландской компанией», осуществлявшей колонизацию в устье р. Гудзон (Нью-Амстердам). Однако появившийся тогда в Лейдене торговец Томас Уэстон, знакомый с Робинсоном и Брюстером, обещал содействовать тому, чтобы их предложением вновь заинтересовались в Англии. Он предпринял необходимые шаги и организовал компанию, в которую вошли около 70 купцов57, согласившихся субсидировать экспедицию. В 1619 г. Кашмэн и Карвер опять прибыли на родину для переговоров с лондонской «Виргинской компанией», которые закончились подписанием соглашения от 1 июля 1620 г.58

По соглашению, каждый отправлявшийся в Виргинию (от 16 лет и старше), включая слуг, считался обладателем одной акции в 10 ф. ст.59 Приобретавший акцию на собственные средства или предоставлявший в фонд экспедиции что-либо стоимостью в 10 ф. считался владельцем двух акций, и т. д. Соглашение заключалось сроком на семь лет, в течение которых все доходы от торговли, рыболовства и прочей деятельности должны были рассматриваться как общее достояние купцов и колонистов. По прибытии в Виргинию колонисты обязывались выделить часть людей для морского рыболовства (предполагалось, что это будет главной отраслью хозяйства), а остальных использовать для работы на земле, строительстве и для других нужд поселения. По истечении семи лет все доходы и имущество (дома, земли, товары, скот) предусматривалось разделить между участниками соглашения — акционерами (с учетом времени пребывания в колонии и прав наследования), после чего взаимные обязательства купцов и поселенцев прекращались. Дети до 10 лет не являлись акционерами, но при окончательном разделе им полагалось получить 50 акров невозделанной земли. По взаимной договоренности соглашение могло быть продлено.

Условия, на которые согласились парламентеры, вызвали возражения. Лейденцы протестовали против включения в окончательный раздел домов, садов и приусадебных участков, отстаивали право иметь два дня в неделю для работы на себя и свою семью. Однако Кашмэн отвечал, что купцы ни в чем не уступят и все предприятие рухнет. Тем временем уже шли закупки для экспедиции, а дома, писал он, можно будет построить так, что их, особенно после семи лет эксплуатации, не жалко будет и сжечь. Его доводы убедили далеко не всех. Некоторые требовали возвращения пая. Предприятие действительно стояло перед крушением. Тогда купцы, уже вошедшие в расходы и не желавшие нести убытки, начали набирать колонистов в Англии. Представителем последних и казначеем экспедиции стал Кристофер Мартин, конфликтовавший с Карвером, Уэстоном и Кашмэном.

После включения в экспедицию людей Мартина погибла идея создания колонии, чьи поселенцы являлись бы исключительно сепаратистами. Так и не было получено право на свободу вероисповедания. Это отпугнуло определенное число лейденцев. Но позиция, занятая их руководителями еще при составлении «7 статей», позволяла другим не терять надежды. Уступив сейчас, они полагали взять свое в далекой Америке, где будет невозможно или во всяком случае трудно контролировать их духовную жизнь. Робинсон, чтобы преодолеть сомнения своей паствы, напоминал о нетребовательности к материальным благам, которой должны отличаться «избранные богом». Убедительность его слов возрастала от действительных трудностей эмигрантского существования, уже понесенных издержек на экспедицию. К тому же в июне 1620 г. в Лондоне был уже зафрахтован корабль «Мэйфлауэр» («Майский цветок»), отправленный для снаряжения в Саутгемптон. В Голландии вскоре приобрели небольшое судно «Спидуэлл».

20 июля самые молодые и сильные во главе с Брюстером покидали Лейден (около 50 человек). Робинсон и большая часть конгрегации временно оставались. Прощание было невеселым: уезжали близкие и кормильцы, дети. Что ждало их на родине и в Америке? Но, как писал Брэдфорд, «они знали, что являются пилигримами, и не придавали всему этому большого значения; возводя глаза к небу — своей земле обетованной, — они успокаивали свои души»60. Под именем «пилигримов» они и их спутники, присоединившиеся к ним в Англии, вошли в историю.

В Саутгемптоне возникли трудности, связанные с ремонтом «Спидуэлл», еще одной неудачной попыткой отстоять право собственности на владение домом и приусадебным участком, с нехваткой средств и припасов, раздорами между «святыми» и «чужаками». Кашмэн писал одному из своих знакомых: «Друг, если мы создадим колонию, то это значит, что бог творит чудо, особенно принимая во внимание, как будет недоставать нам продуктов питания, а больше всего — единства и добрых наставлений. Насилие все погубит»61.

Корабли вышли в море 5 августа 1620 г., слишком поздно для путешествия в Америку, имея на борту около 120 пассажиров. «Спидуэлл» подвела опять. Дважды возвращались обратно и наконец оставили ее в Плимуте. Это вызвало новые осложнения, так как все не могли погрузиться на один корабль. 20 человек, и среди них Кашмэн, упавшие духом, отказались от участия в экспедиции.

6 сентября тяжелогруженный «Мэйфлауэр» капитана Кристофера Джонса покинул Плимут, неся на себе 102 пассажира. Ветеранов Скруби на его палубе было только трое: Уильям Брюстер с женой Мэри и Уильям Брэдфорд. 41 человек, включая мужчин, женщин и детей (двое родились в пути), были членами лейденской конгрегации Робинсона. 40 колонистов — завербованные купцами в Англии. Они принадлежали главным образом к англиканской церкви или являлись пуританами (Кристофер Мартин и некоторые другие)62. В Америку их влекло желание заново и лучше устроить свою жизнь и ни в коей мере — поиски и утверждение «истинной веры». Однако со «святыми» их объединяло сходное социальное положение: никто не принадлежал к привилегированным слоям английского общества, среди них насчитывалось мало состоятельных людей. 18 пассажиров были слугами (servants), закабаленными условиями контрактов, пятеро — ремесленниками, которых наняли купцы для общих нужд колонии (hired hands).

Во время путешествия многие страдали от морской болезни, все испытывали недостаток пресной воды. В переполненных помещениях было душно, не удавалось навести необходимый порядок и чистоту. В штормовые дни волны заливали корабль, оставляя после себя поломки и вредоносную сырость. Болели дети. Умерли моряк и один колонист. В какой-то момент трудности пути и неисправности корабля чуть не вынудили вернуться. По мере приближения к Америке становилось все холодней.

Наконец увидели землю. Стали спускаться на юг, предполагая найти там устье Гудзона, но подошли к мысу Код63, который преградил дорогу подводными камнями и бурунами. Ночь провели в открытом море. Утром 11 ноября (21-го по новому стилю), обогнув мыс Код, корабль вошел в бухту64, где бросили якорь. Пилигримы прибыли в Америку, на свою новую родину. «После того как они пересекли обширный океан и пережили бездну осложнений во время приготовлений к отплытию (о чем рассказывалось выше), они теперь не имели ни друзей, которые бы оказали им гостеприимство, ни постоялых дворов, чтобы отогреть и подкрепить свои замерзшие и истощенные тела, ни тем более городов, где можно было бы отремонтировать корабль и найти помощь… И была зима, и они знали, что зимы в этой стране холодные и суровые, с жестокими и яростными бурями, опасные для путешествий даже в знакомых местах, а тем более для исследования неизвестного побережья. К тому же что могли увидеть они, кроме страшных дебрей, где обитали дикие звери и дикие люди? И как много их там было, они не знали… Куда бы они ни обращали свои взоры (за исключением неба), мало что могло их утешить и порадовать. Лето ушло, и на всем сказывалась непогода; и вся страна, покрытая густыми лесами, выглядела неприютной и дикой. А когда они оборачивались назад, перед ними простирался пересеченный ими могучий океан, ставший главным препятствием, отделявшим их от цивилизованного мира… Да и были (среди моряков.— Л. С.) такие, которые говорили, что если вскоре не будет обнаружено подходящее место (для поселения.— Л. С.), то они высадят их, и выгрузят их вещи на берег, и оставят их здесь. А следует помнить, как слаба была их надежда на помощь из-за моря… Они располагали, правда, сердечной привязанностью и любовью со стороны их лейденских братьев, но те мало чем могли помочь им, да и сами себе; каковы же были отношения между ними и купцами при их отъезде, уже говорилось выше. Что могло теперь поддержать их, кроме духа господнего и его милости?»65

Туземцы и чужеземцы

К началу XVII в., когда англичане проникли в Северную Америку, она уже не была terra incognita. На Юге более ста лет хозяйничали испанцы66, на Севере осваивались французы67. Восточное побережье не раз посещали сами англичане. Наиболее просвещенные из них читали книги о путешествиях. И все же Северная Америка была для англичан неизведанным краем девственной природы68, удивительных краснокожих людей — индейцев.

По словам знаменитого Льюиса Моргана, «одно из первых, а по всей вероятности, именно первое известное нам английское описание индейского быта и встречи англичан с индейцами Америки»69 содержалось в отчете экспедиции, снаряженной Уолтером Рэли и осуществленной под командованием Филипа Амадаса и Артура Бэрлоу (1584 г.). Это естественно, так как перед ними стояла задача отыскать место для поселения. Их не могли не интересовать соседи будущих колонистов. Предшественников Амадаса и Бэрлоу занимали другие дела, но из любознательности и в предвидении английской экспансии в Америку они тоже оставили свои заметки и воспоминания об индейцах. Поэтому, исследуя историю взаимоотношений англичан с аборигенами, необходимо хотя бы кратко ознакомиться с этими заметками и воспоминаниями.

Джон Спарк, участник экспедиции Хокинса 1565 г.70, рассказывая о туземцах Флориды, называл их «флоридцами», однако подметил, что они «подобны индейцам». В то время стало достаточно очевидным заблуждение Колумба, полагавшего, что он проложил путь в Индию, и назвавшего аборигенов Америки «индейцами». Но, как видно, англичане тогда еще не были окончательно уверены в близком родстве народов, населявших Американский континент и о-ва Вест-Индии, где великий генуэзец встретился с обитателями Западного полушария. Спарк внес свою лепту в выяснение этого вопроса. Он описал, в частности, жизнь «флоридской» деревни, состоявшей из нескольких домов типа просторного прямоугольного сарая, построенных из жердей и крытых листьями. В каждом из домов жило, по его словам, до 100 человек вместе со своим «королем»71, имевшим для себя лишь специально выделенное место. Спали на помостах, вдоль которых тянулся деревянный брус, служивший подушкой. В проходе, разделявшем внутренность дома, всю ночь горел большой костер (огонь добывался трением). Мужчины носили набедренные повязки, женщины — юбки, сплетенные из волокон растения. В холодные дни надевали накидки из шкур. Тела и лица раскрашивали. При этом воины перед сражением старались придать себе наиболее устрашающий вид. Оружием служили лук и стрелы.

Когда люди Хокинса посетили Флориду, там, не считаясь с правами и претензиями испанцев, основали свое поселение французы. «Флоридцы», писал Спарк, хорошо приняли и кормили новых пришельцев, но шло время, а французы и не помышляли о том, чтобы приступить к работе и самим обеспечивать себя пропитанием. Они предпочли грабить индейские деревни. Начались военные столкновения. О них поведал Спарку французский капитан. Излагая его рассказ, англичанин писал, что «флоридцы» «используют великолепную тактику самосохранения»: «они обнимают дерево, продолжая при этом стрелять…, из чего явствует, что они люди сообразительные; и хотя испанцы называют их gente triste, т. е. «жалкий народ», подразумевая под этим, что они люди неспособные, французы нашли их ответы столь остроумными, что, по словам капитана, даже член королевского совета не мог бы рассуждать разумнее»72.

О жизни индейцев оставил свои воспоминания еще один участник экспедиции Хокинса — матрос Ингрэм. Он также побывал во Флориде, а затем пересек с юга на север почти всю ту часть Североамериканского континента, где позже англичане основали свои первые колонии. Ингрэм не был, как Спарк, сторонним наблюдателем. Почти целый год он прожил среди индейцев (1568—1569 гг.). Описывая их внешний облик, моряк рассказал, что они «имеют приятные черты лица и хорошо сложены, рост выше пяти футов, чуть полноваты, лицо и тело цвета оливы, а севернее — бронзы, но некоторые из них раскрашены в разные цвета; они быстро бегают, волосы у них выбриты, за исключением средней части головы, где они образуют гребень»73.

Из слов Ингрэма можно было понять, что между индейцами Юга и Севера страны было различие не только в оттенках цвета кожи, но и в образе жизни: сравнительно благоустроенном у первых («короли» носили нарядные одежды, украшения из серебра, золота, жемчуга и драгоценных камней; оживленная торговля, «города») и суровом у вторых. Моряк отмечал слабую населенность страны, где один «король» жил от другого на значительном расстоянии, вспоминал о головных уборах из перьев, которые носили «приближенные короля», называл обычным оружием индейцев, кроме луков и стрел, копья и дротики.

Рассказ вынужденного путешественника, записанный в 1582 г., в ряде опущенных нами деталей не отличался полной достоверностью74. Но рассказчик не мог ошибаться, и у него, судя по всему, не было нужды лгать, говоря об отношении встреченных им людей к себе и своим товарищам. Он вспоминал: приход белых в первую индейскую деревню несказанно поразил ее обитателей, но не вызвал враждебных чувств; англичан отпустили с миром, «не причинив вреда». Дальнейшее знакомство с индейцами убедило Ингрэма в том, что «народ в целом обладает хорошим характером». «Они, — пояснял моряк, — по природе своей очень обходительны, если вы не причиняете вреда им самим или их вещам и сами ведете себя учтиво. Их не гневает, если вы берете или убиваете их животных, птиц или рыб или берете их фрукты, исключая домашних животных и птицу, например цесарку, и т. п.»75

Ингрэм и его спутники — усталые, голодные, вынужденные просить гостеприимства, может быть, безоружные — не могли казаться аборигенам опасными пришельцами76. Это, вероятно, повлияло на сложившиеся отношения. Но в 1579 г. у берегов Калифорнии (Нового Альбиона) появился корабль Дрейка, на борту которого находилась многочисленная вооруженная команда. Первый индеец, заметивший судно, подплыл к нему на каноэ и начал говорить что-то «торжественно, долго и скучно». Потом он подарил морякам искусно сделанный красивый головной убор из перьев ворона, а также корзину травы, которую называл «табак»77. Дрейк приказал передать ему «много хороших вещей»78. Через три дня англичанам пришлось производить ремонт корабля. На берег был спущен отряд для разбивки лагеря, строительства временного форта и охранения. Подошли индейцы, по словам моряка, описавшего встречу, «для защиты своей страны оружием, которым они располагали,… но без злого умысла или намерения причинить нам вред». Они выглядели «скорее покорными и испуганными, как бы поклоняющимися богам, чем намеревающимися воевать с нами как с простыми смертными»79. Когда их попросили отложить луки и стрелы, они тут же согласились80. Вскоре подошли женщины. «С тем, чтобы мир, который был установлен ими добровольно с самого начала и который ничем не был нарушен с нашей стороны, не прерывался и чтобы мы могли с наибольшей безопасностью и возможно скорее спокойно закончить наши дела, наш генерал и все его подчиненные старались всячески проявлять к ним доброе отношение и одеть их в хорошие и необходимые одежды, чтобы скрыть их наготу, одновременно стараясь внушить им, что мы не боги, а люди… такие же люди, как они. Тем не менее не удалось поколебать их уверенности в том, что мы — боги»81.

Дальнейшие отношения сложились наилучшим образом. За подаренную им одежду индейцы отдавали головные уборы, выделанные из кожи красивые колчаны, табак. Англичане посетили индейскую деревню. Состоялось торжественное знакомство с нарядно одетым «королем». Хозяева проявили исключительное радушие и, чтобы доставить гостям удовольствие, устроили большой праздник с танцами, пением и «военным парадом». Они горячо сожалели об отъезде англичан и долго бежали по берегу, провожая корабль, пока он не скрылся. Покидая страну, моряки твердо верили в то, что оставляли друзей — «народ сговорчивый, свободный и доброжелательный, не знающий коварства и предательства…»82

Через пять лет упоминавшийся выше Артур Бэрлоу привел свои корабли на противоположный берег континента — к о-ву Роанок, в будущую Виргинию. Здесь, как и в Калифорнии, при встрече с англичанами индейцы не проявили «ни страха, ни беспокойства». Они были «народом красивым и добрым, а по своему поведению столь же воспитанным и вежливым, как какой-нибудь народ Европы»83. «С нами обращались со всей возможной любовью и добротой, а также со всей щедростью (на свой манер), с какой только могли. Мы встретили людей самых добрых, любящих и доверчивых, лишенных всякого коварства и не способных к предательству, живущих как в золотом веке»84.

На этот раз не просто делились подарками, но и организовали бойкую меновую торговлю к большой, как они сами считали, выгоде для англичан. Так, за оловянное блюдо, которое брат вождя собирался использовать в качестве панциря для защиты от стрел, англичане получили 20 шкур крупных животных. Индейцы безвозмездно снабжали путешественников съестными припасами. Главным продуктом была кукуруза (маис) — разных сортов и высокого качества85.

По следам Артура Бэрлоу в Виргинию прибыли первые колонисты (апрель 1585 г.). Не желая трудиться и злоупотребляя гостеприимством хозяев земли, на которой они обосновались, англичане вызвали враждебное к себе отношение. Индейцы с готовностью помогали белым чужеземцам, но не были расположены, как те хотели, работать на них, регулярно снабжать продуктами, отказывая себе в необходимом, тем более терпеть грубое и жестокое насилие. Глава колонистов Ралф Лейн, вымогая у индейцев продовольствие или нужные ему сведения, то и дело задерживал какого-нибудь «короля» в качестве заложника. Первые серьезные столкновения между англичанами и колонистами начались тогда, когда, несмотря на предостережения вождя дружественного племени, Ралф Лейн направился с вооруженным отрядом в тот край, куда жившие там индейцы заведомо никого из посторонних не допускали. Вражда с индейцами и голод заставили англичан покинуть колонию (июль 1586 г.)86.

Вернувшись на родину, Джон Хэриот, ученый экспедиции, опубликовал «Краткий и достоверный отчет о новооткрытой стране Виргинии» (1588 г.). Автор стремился рассеять неверные представления о ней и помочь будущим поселенцам избежать тех ошибок, которые совершались во время первой попытки колонизации. В документе с энтузиазмом рассказывалось о богатствах страны и широких возможностях их выгодного использования.

Ученый описывал приемы, которые применяли индейцы, возделывая землю: металлические орудия у них отсутствуют; вначале они очищают землю от корней, веток и травы, сжигая их; за несколько дней до посева мужчины длинными деревянными мотыгами, а женщины короткими заостренными палками (они работают на корточках) взрыхляют землю; сажают рядами, делая ямки, которые засыпают потом землей; это все. В словах ученого явно звучало: если там могут жить и прокормить себя люди со столь отсталой техникой и агрикультурой, то голодать там европейцу уж никак не пристало, учитывая тем более несомненное плодородие почвы.

Как бы вызывая будущих колонистов на соревнование с индейцами и отдавая последним дань заслуженного уважения, Хэриот писал: «…Они кажутся очень способными… Хотя они не имеют ни таких инструментов, ни таких приспособлений, наук и искусств, как мы, в том, что делают они сами, они проявляют исключительное умение… Можно надеяться, что при хорошем управлении они в короткое время могут быть приведены к гражданственности и истинной религии»87. Хэриот полагал, что сообразительность индейцев, которые быстро поймут преимущества европейской цивилизации, заставит их уважать колонистов и приведет к добровольному подчинению англичанам.

Хэриот отвечал на неизбежно возникавший вопрос: а если индейцы не подчинятся и, более того, отнесутся к чужеземцам враждебно, как это случилось при основании первой колонии? Отношения испортились в значительной мере по вине колонистов. Исходя же из общей оценки характера индейцев, их «приходится бояться меньше всего, и, какими бы они ни были, при осторожности с нашей стороны опасаться совершенно нечего»88. «Если между нами и возникнут войны, то при их способе ведения боя можно легко предположить, что мы, имея перед ними столько преимуществ,… легко обратим их в бегство, которое явится для них лучшей защитой, что и было доказано нашим опытом»89.

Хэриот еще не вернулся на родину, когда в Виргинию отправились новые колонисты (1586 г.). Им, разумеется, рекомендации ученого не были знакомы. Следующая партия колонистов покинула Англию в 1587 г., до опубликования «Достоверного отчета». Даже если предположить, что путешественники знали о содержащихся в нем советах, то они или пренебрегли ими, или не сумели воспользоваться. Обе группы новых поселенцев исчезли на американской земле безвозвратно, погибнув от голода или стрел индейцев.

В 1602 г. в Массачусетскую бухту привел свой корабль Бартоломью Госнолд. Джон Бреретон, описавший путешествие, рассказывал, что, встретившись, англичане и индейцы «сделались большими друзьями»90. И далее: «Этот народ, будучи в высшей степени вежливым, доброжелательным и здоровым, превосходит все другие, нами виденные. По своему сложению и доброжелательству, я думаю, он превосходит все народы Америки; они выше нас ростом91… У них живой и внимательный взгляд, они не ожидают зла от других, так как сами не имеют намерения причинять его…»92 О женщинах: они «очень доброжелательны и находили большое удовольствие в нашей компании».

Рассказанное Бреретоном почти полностью совпадало с тем, что видели Дрейк и Бэрлоу. Но было и отличие. Бреретон заметил «склонность худших из них к мелкому воровству». Поводом для такого замечания, как видно, послужило то, что однажды индеец, ночевавший на корабле, уходя, взял с собой крюк от очага. Но так как из-за незнания языка выяснить окончательное намерение гостя было невозможно и Бреретон понимал вероятность недоразумения, то он оговаривался, что упомянутая им склонность «легко извиняется самим названием дикари (они ведь не ведают, что есть добро и зло)»93. Имелся еще один повод для критических суждений: группа моряков во время охоты подверглась нападению. Обошлось, правда, без жертв. Вероятно, поэтому автор не придал факту серьезного значения, как видно, вновь подозревая возможность недоразумения.

Через год приблизительно те же места посетил капитан Мартин Принг. Записывая свои впечатления, он отзывался об индейцах весьма положительно, но, как бы между прочим, высказывал мнение, что они склонны к вероломству94. Принг не приводил доказательств. Однако в другом месте своего отчета он рассказал случай, который мог повлиять на его суждения. Случай этот произошел, когда один из кораблей экспедиции уже отплыл на родину. Экипаж второго корабля занимался в лесу заготовкой сассафраса95. Устав, люди расположились на отдых и заснули. В это время у форта, построенного на берегу, появились вооруженные индейцы, просившие, чтобы им разрешили пройти внутрь. Часовые — их было четверо — отказались выполнить просьбу. Видя это, с корабля дважды выстрелили из пушки, чтобы поднять тревогу и напугать индейцев. Вскоре из леса появились моряки, ведя с собой собак, которых индейцы боялись «больше всего». Индейцы ушли «дружеским образом».

Рассказ, дающий возможность как оправдывать действия англичан разумной осторожностью, так и сомневаться в дурных намерениях индейцев. Сходная ситуация сложилась при отплытии, когда моряки не позволили провожавшим их индейцам подняться с лодок на борт корабля, хотя еще не было ни одного случая нападения на английские суда, но были случаи, когда индейцев увозили в Англию, как это сделал, например, Артур Бэрлоу. Подобной осторожности англичане прежде не проявляли и, как можно судить, в присутствии второго корабля экспедиции тоже. Вероятно, сказалась неуверенность в своей безопасности людей, находившихся в чужом краю и уже наслышанных о стычках колонистов с местными индейцами.

Неуверенность порождала и прямо опрометчивые действия. Так, моряки капитана Веймауса, прибывшего в Виргинию в 1605 г., схватили пятерых индейцев в качестве заложников — на случай возможной измены. Предосторожность оказалась совершенно неоправданной. Хронист экспедиции Джеймс Розьер свидетельствовал потом, что при первой же встрече с индейцами установились весьма дружественные отношения. «Все они кажутся очень вежливыми и приятными: знаками они выказывали глубокую благодарность за все, что мы им давали. Мы встретили в них тогда (и позже) народ очень разумный, быстро соображающий и весьма способный»96. «Так как эту часть страны мы нашли отвечавшей нашим планам открытия, а именно: годной для заселения любой нацией, — мы обходились с местным народом с самым большим доброжелательством, на какое были способны и какое они способны были понять»97.

Заканчивая свою хронику, Розьер писал: «…Я считаю уместным сделать несколько дополнительных замечаний, достойных упоминания, относительно дикарей… Когда мы неожиданно появились перед ними, они были готовы к сопротивлению,— не зная ни нашей цели, ни кто мы такие, ни того, как мы поведем себя по отношению к ним; но, убедившись, что мы не намерены причинять им зло, они с этого момента ни разу не выказывали какого-либо недовольства нами, наоборот, они были очень сговорчивыми, любящими и готовыми сделать все возможное, чтобы выполнить наши просьбы, выражаемые словами или знаками, — чтобы они понимали; ни разу между нами не было ни малейшего несогласия; мы ни разу не видели их сердитыми, но только — веселыми; и настолько добрыми, что, если вы даете какие-нибудь вещи одному из них, он обязательно разделит их между другими»98. Все было бы хорошо, если бы англичане не увезли с собой пятерых захваченных ими индейцев.

Опыт учил, что аборигены сами не проявляли агрессивности, столкновения возникали не сразу, главным образом по недоразумению или, как при первой попытке колонизации, по вине англичан. Опыт также учил, что без помощи индейцев поселенцы оказывались неспособными прокормить себя. Поэтому главный пропагандист заморской экспансии Гаклюйт в 1606 г. инструктировал членов вновь подготавливаемой экспедиции в Виргинию: «Во время всех своих путешествий вы должны очень заботиться о том, чтобы не обижать, если это возможно, местных жителей и использовать нескольких из ваших людей для покупки у них маиса и других долго хранящихся продуктов, если они у них имеются»99.

Была предпринята попытка применить опыт на практике. В 1607 г. в северную часть Виргинии прибыла экспедиция Джорджа Попэма. Обосновались в устье реки Сагадахок. Попэм приложил немало сил, чтобы расположить к себе и своим людям вождя местного племени. Завязалась торговля, давшая англичанам, кроме прочего, «много различного рода мехов»100. Возникшие однажды по какому-то поводу осложнения разрешили мирно. Однако с течением времени трудности, связанные с устройством на новом месте, наступление зимы и смерть Попэма изменили положение. В результате поселенцы были вынуждены покинуть колонию. Французский миссионер, описавший ее жизнь, лестно отзывался о Джордже Попэме, отмечал его честность и подчеркивал, что он «исключительно хорошо вел себя по отношению к местным жителям… Но на следующий год… англичане под руководством другого капитана изменили свою тактику. Они без церемоний прогоняли индейцев; они били, дурно и жестоко обращались с ними…» В ответ на это индейцы «убили несколько колонистов. Остальные утратили мужество и уехали, боясь дальнейших враждебных действий со стороны туземцев»101.

В колонии Джемстаун, которую англичане основали в то же время, отношения с индейцами осложнились с самого начала. Несмотря на это и другие многочисленные трудности, здешним поселенцам удалось наконец закрепиться на занятой территории. После этого их поведение приобрело специфические черты, исследование которых не входит в задачу данного очерка.

Заканчивая обзор документов, приведем несколько отрывков из дневника Роберта Джуэта — помощника Гудзона, именем которого названа открытая им в 1609 г. река в Северной Америке.

17 июля: «В 10 часов к нам подошли две лодки с шестью местными дикарями, которые, по-видимому, были обрадованы нашим прибытием. Мы подарили им безделушки, и они ели и пили с нами…» Плыли дальше, не встречая индейцев. Встали на якорь.

24 июля: «Ночь прошла спокойно. Мы были очень бдительны, так как боялись предательства со стороны туземцев, а также выследили, где находятся их лодки».

25 июля: «Утром мы направили нашу лодку с четырьмя мушкетами и шестью людьми и увели одну из их лодок. Потом мы отправили наш бот и шлюпку с двенадцатью людьми и мушкетами, а также с двумя орудиями (стреляющими каменными ядрами), или мортирами, выгнали дикарей из их домов и стали грабить их, как они, вероятно, хотели сделать с нами». Двигаясь на юг, подошли к мысу Код, где в 1602 г. побывал капитан Госнолд.

4 августа: «…Мы обнаружили там дикарей, которые, как видно, были очень рады нашему прибытию». Опять на север, в район современного Нью-Йорка.

4 сентября: «Сегодня местные жители пришли на борт корабля, как видно, очень довольные нашим прибытием…»

5 сентября: «Мы плыли спокойно, но все же не отваживались доверять им». На другой день пять моряков были посланы исследовать реку. «Когда они возвращались, на них напали два каноэ — в одном 12, а в другом 15 человек. Наступала ночь, начался дождь, и их фитиль погас. В бою они потеряли одного человека…» Происшедшее усилило взаимную подозрительность, но не прервало торговли и взаимных посещений. Оставили это место и поднялись дальше вверх по течению реки в горную страну.

15 сентября: «Здесь мы встретили очень гостеприимных людей, и нас прекрасно приняли».

20 сентября: «Наш капитан и его помощник решили выведать у одного из здешних главарей, имеют ли они по отношению к нам враждебные намерения. Поэтому они пригласили их в каюту и дали им так много вина и водки, чтобы все захмелели»102. Европейцы смогли убедиться в отсутствии опасности и доброжелательстве индейцев, которые привезли им подарки и выказывали другие знаки расположения.

1 октября: «Приходили люди с гор, с удивлением смотрели на наш корабль и оружие». Один из индейцев незаметно забрался на корабль, влез в окно каюты, взял подушку, две рубахи и два патронташа. «Помощник капитана выстрелил в него, попал в грудь и убил. Все остальные бросились наутек… Мы отправили бот, который привез вещи обратно. Тогда один из плававших дикарей ухватился за наш бот, желая перевернуть его. Но наш кок, выхватив меч, отсек ему одну руку, после чего дикарь утонул».

2 октября: «Два каноэ, полные людей с луками и стрелами, подошли с кормы и обстреляли нас, в ответ мы выстрелили из шести мушкетов и убили двоих или троих из них. Тогда более 100 из них подошли к выдающемуся речному мысу, чтобы оттуда стрелять в нас. Я выстрелил туда из фальконета, убив двоих, после чего остальные бежали в лес. Однако они послали против нас еще одно каноэ с 9—10 людьми. Я вновь выстрелил из фальконета — теперь по этому каноэ, попал в него и убил одного из врагов. Тогда они ретировались»103. Почти сразу же Гудзон повернул корабль и, покинув открытую им реку, отправился в Англию.

За год до посещения Северной Америки Гудзоном вдоль ее берегов прошел корабль капитана Эдуарда Хэрлоу, который пристал у о. Монхиган. «Недолгие дни его пребывания здесь были заполнены рыбной ловлей и стычками с индейцами»104. Пятеро индейцев были захвачены англичанами в плен и увезены. В 1614 г. трех из них с капитаном Томасом Гобсоном отправили обратно в качестве проводников. По словам Фердинандо Джорджеса — коменданта плимутской гавани, проявлявшего большой интерес к вопросам колонизации, экспедиция Гобсона имела своим результатом только то, что «началась новая война между тамошними жителями и нами»105. В том же году и приблизительно в тех же местах капитан Томас Хант захватил 24 индейца («с тех пор они питают вражду к англичанам») и продал их в рабство испанцам106. Один из них, испытав всевозможные превратности судьбы, в 1619 г. был привезен англичанами на родину, где его племя, как и многие другие, почти полностью вымерло от эпидемии завезенной европейцами болезни107. В то время Атлантическое побережье будущей Новой Англии посетило уже около 500 или 600 экспедиций108.

За полвека общения англичан с аборигенами Северной Америки стали проявляться некоторые закономерности, сходные в определенной степени с теми, которые наблюдаются при знакомстве с историей испанской, португальской и французской колонизации Нового света. Индейцы долгое время были миролюбивы и не проявляли к пришельцам никакой враждебности. Они видели, как правило, белых людей впервые и не предполагали в них злой воли. Более того, они были склонны к обожествлению чужеземцев, выражали им симпатию, были гостеприимны, радостно и бескорыстно оказывали помощь, охотно и честно вели меновую торговлю, были «миловидны» и «вежливы». Иначе говоря, встреченные англичанами индейцы производили на них благоприятное впечатление, несмотря на всю свою «дикость» и «язычество». Англичане также выказывали доброжелательство и миролюбие, хотя опыт европейской колонизации Америки уже тогда выявил ее корыстные и жестокие черты.

Дело заключалось в том, что английские путешественники, случайно или временно посещавшие берега Американского континента, находились в особых условиях. Они оказывались в пределах территории, на которую претендовала Испания. Вражда англичан с индейцами давала бы последней прямой выигрыш (вспомним французов во Флориде) и помешала бы Англии укрепиться в Америке. Английские суда нуждались в ремонте, их экипажи — в воде и припасах. Здесь могли выручить только содействие индейцев или по крайней мере мир с ними. В далеком, незнакомом краю можно было ждать любой опасности, предполагать силы возможных противников значительно большими, чем те, которые могли выставить команды одного-двух кораблей. Опытные командиры учитывали все это и действовали, сообразуясь с обстановкой. Кратковременность стоянок сокращала возможное число недоразумений и осложнений. К тому же в задачу моряков не входило обосноваться именно в данном месте, а следовательно, не возникал вопрос о владении, разграничении и пользовании землей. На этой земле не оказалось сокровищ и драгоценностей, ради которых стоило бы терять время, пренебрегать разумной осторожностью, конфликтовать с их фактическими или потенциальными владельцами.

Положение изменилось с основанием колонии на о-ве Роанок. Однако колония просуществовала недолго. Возникшая вражда заглохла, оставив, правда, свои роковые следы. До индейцев побережья, живших даже далеко от места английского поселения, могли дойти слухи о несправедливости и жестокости чужеземцев, настораживая или вызывая неприязнь к ним. Англичане в свою очередь стали подозрительны и начали вести себя, исходя из предположения, что перед ними возможные враги, тем более оглядываясь на опыт других европейских колонизаторов, которые вели с индейцами длительные и многочисленные войны. Вначале еле заметные, с течением времени эти тенденции развивались. Недоверие, возникнув, питалось недоразумениями и взаимным непониманием: из-за незнания языка, несходства обычаев и представлений.

Новые серьезные столкновения англичан с аборигенами на реках Сагадахок и Джеймс, а также практика захвата местных жителей командирами проходивших кораблей привели к тому, что колонисты, которым суждено было прибыть в Америку позже, встречали далеко не всегда столь доверчивых и миролюбивых индейцев, каких там видели первые путешественники. Однако не частные недоразумения, не злая воля колонистов, спровоцированная или спонтанная враждебность аборигенов были главной причиной возникших осложнений. Она заключалась в том, что с основанием первых колоний зарождались те отношения, которые неизбежно должны были возникнуть и сложиться между встретившимися и вынужденными жить на одной земле представителями двух различных цивилизаций. Одна из них была примитивной и почти беззащитной, а другая — по тому времени высокой, но алчной и фанатичной, оснащенной опытом ведения опустошительных завоевательных войн ради порабощения, обращения «неверных» и эксплуатации побежденных.

Приводимые выше отрывки из путевых дневников дают некоторое представление о том, каким был индеец той отдаленной эпохи. Он далеко не во всем похож на того «краснокожего», чей образ обычно возникает перед читателем книг Фенимора Купера, Майна Рида, Джемса Шульца и Джона Таннера. Эти и другие наиболее известные авторы индейских романов и хроник жили в XIX в. Они рассказывали главным образом о «последних из могикан», о времени, когда «бледнолицые» уже совсем не обязательно были «пионерами» и чужеземцами, когда деятельность колонистов наложила свой неизгладимый отпечаток на страну, стирая ее первозданные черты, и ее коренных обитателей, меняя уклад их жизни, срывая с родных мест, обрекая на уничтожение и вымирание.

Поэтому для лучшего понимания тех отношений, которые возникли между европейцами и аборигенами накануне и в первые годы английской колонизации, целесообразно привести некоторые сведения об условиях существования и быте индейских племен того времени. Тем более что многие из них почти бесследно исчезли с лица земли — прежде всего те, кто населял Атлантическое побережье Северной Америки, где возникли первые английские колонии. «Их не стало», — пишут о них ученые109. Для тех же, кто не посвящает себя специальным исследованиям, они возрождаются к жизни — «от лесов, равнин пустынных, от озер Страны Полночной» лишь в легендарных и поэтических образах, созданных Генри Уодсуортом (Лонгфелло) в его знаменитой «Песне о Гайавате», блистательно переведенной на русский язык Иваном Буниным.

Ко времени появления европейцев на Атлантическом побережье Американского континента его населяли многочисленные индейские племена алгонкинской языковой группы110. Разделенные сравнительно узкой полосой земли, занимаемой ирокезами (по р. Св. Лаврентия и берегам озер Онтарио и Эри), алгонкины расселялись также на огромной территории, охватывающей значительную часть современной Канады и немалую часть Соединенных Штатов — до Скалистых гор на Западе и штатов Оклахома, Арканзас, Кентукки — на Юге: в районе Великих озер, верховьев и среднего течения Миссисипи, долины рек Иллинойс и Огайо. «В то время аборигенная Америка являла собой пеструю картину племенных культур, находившихся на различных этапах развития родового общества.

Наряду со сравнительно отсталыми племенами охотников и собирателей, с родовым строем в его классических формах, сосуществовали племена оседлых рыболовов и земледельцев, достигших относительно высокого уровня развития производительных сил и стоявших на последнем этапе распада родовых связей и формирования элементов классового общества. Общие закономерности развития первобытнообщинной формации проявлялись здесь во множестве местных вариантов и форм. Наивысшего социально-экономического развития достигли к эпохе колонизации Северной Америки племена Юго-Востока и Юго-Запада современных США, бассейнов рек Миссисипи, Огайо, Миссури и Иллинойса»111.

Этот вывод может почти полностью быть отнесен к племенам алгонкинов, которые, живя в различных природных условиях, а также испытывая — благодаря их широкому распространению и миграциям — всевозможные влияния, вмещали значительную часть гаммы племенных культур, о которых упоминает в цитируемом отрывке проф. Ю. П. Аверкиева. На низшей ступени развития стояли племена алгонкинов, жившие севернее Верхнего озера. Выше других — селившиеся на юг от озера Мичиган. Интересующие нас алгонкины, населявшие прибрежную полосу между Атлантическим океаном и территорией ирокезов, занимали среди алгонкинских племен как бы среднее положение: с постепенным повышением племенной культуры с севера на юг — от залива Св. Лаврентия к мысу Гаттераса (Северная Каролина).

Прибрежные алгонкины делились на значительное число племен и расселялись (с севера на юг) в следующем порядке (указываются современные штаты):

Абнаки — Мэн, объединялись с жившими в том же районе пенобскотами и этчеминами; очень скоро оказались под влиянием французских миссионеров.

Пеннакуки — берега р. Мерримак.

Могикане — на запад и на юг от них.

Массачусетс — южнее пеннакуков, на берегах р. Массачусетс.

Вампаноаги (объединялись с наусет и саконет), наррагансеты, пекоты, уоппинджеры — в приблизительной последовательности: Массачусетс (юг), Нью-Гэмпшир, Коннектикут, Род-Айленд, Нью-Джерси (север).

Монтауки — о-в Лонг-Айленд, устье р. Гудзон.

Делавэры — вокруг залива Делавэр и севернее его: Нью-Джерси, Делавэр, Пенсильвания (восток); сами они называли себя ленниленапе, т. е. «настоящие» или «истинные люди». Пользовались среди остальных алгонкинов, которые считали их праотцами и называли «дедами», особым уважением.

Повхатаны — Виргиния (восток).

Секотаны — Северная Каролина (восток).

Алгонкины побережья в основном были полуоседлыми земледельцами, охотниками и рыболовами, сохранившими в своем быту много черт охотничьего уклада, верований и традиций. К тому, что писал Хэриот об обработке ими земли, можно прибавить: работали коллективно, на общем поле, сажали (на случай потравы) по нескольку зерен (чаще — четыре) в одну ямку, применяли окучивание, удобряли почву рыбьими отбросами. Наблюдение и уход за посевами, а также домашнее хозяйство находились в руках женщин. Охотой и рыболовством занимались мужчины. Весной алгонкины собирали кленовый сок, из которого приготовляли сахар. Собирали также: орехи, каштаны, желуди (из них делалась мука), ягоды, грибы, дикие фрукты и дикий картофель, съедобные коренья, ракушки и некоторых насекомых. Выращивали: подсолнечник, бобы, фасоль, арбузы, тыкву, кабачки, табак. Жили в куполообразных (на 1—3 семьи) шалашах (вигвамах) с основой из жердей, крытых корой или плетеными матами (циновками), южнее — в «длинных домах», похожих на те, о которых рассказывал Спарк. Деревни у некоторых племен (по примеру ирокезов) обносились частоколом, насчитывали самое различное число домов, часто имели баню-парилку. Из четвероногих держали только собак.

Средством передвижения служили каноэ из коры и долбленые (выжженные) пироги, на севере — снегоступы (лыжи-ракетки) и сани. Значительная часть инвентаря изготовлялась из дерева или коры (главным образом березовой и кленовой), лозы, лыка, растительных волокон (корзины, циновки, лямки, грубые ткани). Женщины делали керамические сосуды со сферическим конусообразным дном различного размера и орнаментированные. Одежду (накидки, юбки, набедренные повязки) и обувь (мокасины, гетры-ноговицы) выделывали из шкур и замши, не сшивая или (по некоторым данным) сшивая жилами при помощи шила из рога или кости, украшали бусами и перьями, раскрашивали. Оружием, кроме уже упоминавшегося, служили каменные топоры (томагавки) и деревянные щиты. Наконечники для стрел и копий выделывали из камня.

Женщины носили длинные волосы, мужчины их выбривали или выщипывали, оставляя лишь гребень, идущий от лба к затылку (стоячий или напоминающий украинский оселедец). Головные уборы из перьев (часто только одно-два пера), татуировка и раскрашивание тела носили племенной, декоративный и ритуальный характер. Большую роль в жизни алгонкинов играли курительные трубки из глины или камня (иногда с деревянным или роговым мундштуком) и плетенные из снизок бисера пояса (вампумы). Курением трубки сопровождались различные церемонии, а также религиозные обряды. Трубку курили на племенных и межплеменных советах («трубка мира»). С соответствующими украшениями трубка могла служить: амулетом, пропуском, свидетельством заключенного мира, союза и войны. Вампум, кроме своего прямого назначения,— при определенном расположении и цвете бус — являлся своего рода памятной книгой (начала пиктографического письма), документом, символом племени, залогом верности («положа руку на вампум, говорят только правду»), и также «денег» (после прибытия белых). В 1820 г. была найдена «Красная книга» делавэров — пиктографическая запись красной краской на коре дерева — история и легенды племени.

«…Алгонкинам обязаны ранние европейские колонисты тем, что они выжили в новой стране, так как не раз индейцы спасали их от голодной смерти, снабжая продуктами своего земледелия, главным образом кукурузой; от алгонкинских племен усвоили поселенцы культуру кукурузы, переняли кушанья из нее, ставшие любимыми блюдами современных американцев, от них же научились приготовлять сахар из кленового сока и т. д.

Целый ряд алгонкинских слов, обозначавших новые для поселенцев понятия, вошли в английский язык, а оттуда перешли во многие культурные языки мира, став, таким образом, национальными словами, как-то: карибу, пеммикан, вигвам, мокасины, тобогган, томагавк, сахем, тотем, вампум, вапити и др. …Память о них осталась в топонимике приатлантических районов, да и вообще всей восточной половины США, где алгонкинские названия носят не только реки, озера и заливы, но даже города и штаты. Из наиболее известных примеров алгонкинских названий можно указать Миссисипи (река и штат того же наименования), Миссури (река и штат), Иллинойс (река и штат), Чикаго и Милуоки (города), Массачусетс, Коннектикут, Висконсин, Делавэр (штаты), Манхаттан (остров, на котором расположен Нью-Йорк), Чесапикский залив, Аллеганские горы, по-видимому, также и Кентукки (штат). За отдельными североамериканскими народностями и племенами прочно закрепились названия, которые дали им алгонкины и под которыми впервые узнали их европейцы: эскимосы, ирокезы, могауки, сиу, атапаски, ассинибойны и др.»112

Разделение труда, при котором на долю женщины приходилась основная забота об урожае и домашнем хозяйстве, определило важную роль женщины в общественной жизни алгонкинов. По женской линии велся счет родства. В «длинных домах» размещались в составе матрилинейной родственной группы, которая вела общее хозяйство под руководством избранной правительницы. Женщинам принадлежали все дети, вся земля, рабочий инвентарь и постройки. Женщины оказывали огромное влияние на все дела. Главным образом от их решения зависела жизнь и смерть пленного воина. Пленнице же (и ее детям) смертельная опасность не угрожала. Муж поселялся в доме, где обитала его супруга, только после рождения первого ребенка. Брак, как правило, составлялся по инициативе родителей, но он не был принудительным, и последнее слово оставалось за молодыми. Развод был свободным, но практиковался редко, особенно при наличии детей. Уважение к старости, в значительной мере отождествляемой с мудростью, было общепринятым.

Род — основная общественная единица — образовывался из нескольких матрилинейных групп, происходивших, по преданию, от одного отдаленного предка, чье имя и носил род (обычно название животного, растения и т. д.) Браки внутри рода не допускались. Род мог усыновить члена другого племени или пленного врага — с приобретением им всех прав члена рода (так возмещались потери от войны и болезни, нехватка рабочих рук). Род был призван мстить за убитого сородича или требовать за него выкуп. Род имел свое кладбище, наследовал имущество своих умерших членов. Несколько родов объединялись в племя. Иногда племя составлялось из объединений нескольких родов (фратрий), носящих общее наименование. Это были объединения родов, из которых (по причине родовой экзогамии) первоначально состояло племя.

Племя имело свою территорию заселения, ведения хозяйства, охоты и рыболовства, свой диалект, отличавший его от других племен той же языковой группы, свое наименование. Управлялось племя советом, состоявшим из старейшин (сахемов) и военных вождей отдельных родов. Заседания его были открытыми, и на них мог высказывать свое мнение любой взрослый мужчина (если женщины считали это необходимым, — и от их имени). Некоторые, главным образом родственные, племена алгонкинов заключали союзы и объединялись в подобие конфедераций — в основном для военных целей. «Если дело доходило до войны, то вели ее большей частью добровольцы. В принципе каждое племя считалось состоящим в войне со всяким другим племенем, с которым оно не заключило мирного договора по всей форме. Военные выступления против таких врагов организовывались большей частью отдельными выдающимися воинами; они устраивали военный танец, и всякий, принявший в нем участие, заявлял тем самым о своем присоединении к походу. Отряд немедленно организовывался и выступал. Защита принадлежащей племени территории от нападения также большей частью осуществлялась путем призыва добровольцев. Выступление в поход и возвращение из похода таких отрядов всегда служили поводом для общественных торжеств. Согласия совета племени на такие походы не требовалось, его не испрашивали и не давали… Такие военные отряды редко бывали многочисленны; самые крупные военные экспедиции индейцев, даже на большие расстояния, совершались незначительными боевыми силами. Если несколько таких отрядов объединялось для какого-нибудь крупного предприятия, каждый из них подчинялся только своему собственному вождю; согласованность плана похода в той или иной степени обеспечивалась советом этих вождей»113.

Непонимание первыми английскими наблюдателями общественной организации индейцев, приложение к их отношениям современных тому времени социальных понятий Старого света порождали немалое число превратных представлений, вызываемых, в частности, привычкой европейцев к сословно-иерархическому государственному строю. Использовались термины: «король», «гвардия», «слуги», «вассалы», «рабы», «империя», «владение», «подчинение», «покорение» и т. п., — в соответствии с которыми рассматривались элементы индейского быта. Там, где европейцы видели «дворец», на деле был «длинный дом». Там, где они видели самодержавную деспотическую власть «короля», нередко скрывалась совокупная власть: женщины-правительницы, старейшины и военного вождя. То была власть признанного авторитета, не обладавшая правами принуждения, основанная на коллективной собственности, коллективном труде, коллективной поддержке и взаимопомощи.

Частично, однако, заблуждения европейцев питались некоторыми чертами тогдашней жизни индейцев. Частые войны между ними выпячивали роль военного вождя (иногда целой конфедерации), позволяли принимать его за «короля», а пленников, которые стали нередким явлением,— за «рабов». Атрибуты племенных вождей могли быть приняты за богатство и парадные одежды. Наследование власти сахема по материнской линии (избирался из братьев по матери или из детей сестер) — за наследственную власть.

«В основе религии алгонкинских племен лежали анимистические представления. Все почитаемые ими духи назывались маниту. Солнце и луна, озера и реки, леса были добрыми маниту; змеи, драконы, холод и шторм — злыми. Большинство маниту представлялись в зооморфной форме, но некоторым придавались антропоморфные черты. Например, маниту солнца представлялось мужчиной, мужем женщины луны… Это были духи, почитавшиеся всем племенем. Но, помимо них и родовых тотемов, индейцы верили в существование личных духов-покровителей. Каждый индеец почитал какое-нибудь животное в качестве своего духа-покровителя, своего маниту, благорасположением которого он начинал пользоваться с 10—12 лет. Для того чтобы приобрести маниту, мальчик должен был поститься, пока не приснится ему его маниту в виде животного. Шкуру, или перо, или какую-либо часть своего животного-маниту индеец всюду носил с собой, веря, что это охраняет его от всех опасностей и обеспечивает успех в делах. Изображение маниту наносилось на тело и на одежду индейца»114.

Посредниками в общении с духами и врачевателями были жрецы, которых в современной литературе принято называть шаманами. Они должны были знать лекарственные свойства трав, всевозможные заговоры и заклинания. Очень детального и строгого ритуала поклонения богам не существовало, носителями древних легенд и сказаний являлись наиболее опытные и пожилые члены племени, хранителем тотема — особое лицо, «хранителями веры» — специально выделенные люди (мужчины и женщины), а многие обряды составляли особую категорию и регулировались тайными обществами, члены которых поклонялись своим избранным духам. Религиозные церемонии и празднества сопровождались песнопениями, игрой на барабане и звуками погремушек.

Индейцы с их верованиями представлялись европейцам начала XVII в. «язычниками» и «варварами». Это во многом определяло складывавшиеся отношения, если еще вспомнить, что европейцы везли с собой традиции войн с «неверными» и религиозных войн. К этому следует прибавить фанатизм партий, рожденных Реформацией, и стремление их к обращению в «истинную веру» всех «заблудших». Конфликт был неизбежен, так как этому противостояла наивная, но твердая вера индейцев в истинность их собственных представлений, в которые не очень-то вникали пришельцы, порой совершенно пренебрегали ими, предавали насмешкам, воспринимали превратно. Наличие у индейцев маниту неба и их вера в посмертное странствование человеческого духа долгое время служили, а иногда служат и сейчас, большему или меньшему отождествлению европейцами индейских религиозных воззрений с христианскими.

На запад от алгонкинов Атлантического побережья, как уже говорилось, обитали племена ирокезов. Они первыми, после алгонкинов, встретились с европейскими колонизаторами. Жизнь ирокезов во многом походила на жизнь алгонкинов115, но земледелие занимало у них большее место, что и сказывалось на их быте (большая оседлость, устойчивый культ возделываемых культур и т. д.), делало относительно более способными к политическому объединению и военной организации: союз их племен (не считая родственных им гуронов, с которыми они враждовали) был прочнее всех индейских союзов, со временем сильно укрепился и сумел долго противостоять колонизаторам. Так как об ирокезах существует богатая литература, то в данном очерке нет нужды излагать подробности. Следует лишь напомнить, что, именно изучая ирокезов, Л. Морган открыл материнский род индейцев Америки и восстановил картину их родового строя116, о котором Ф. Энгельс писал:

«И что за чудесная организация этот родовой строй во всей его наивности и простоте! …Все вопросы решают сами заинтересованные лица, и в большинстве случаев вековой обычай уже все урегулировал. Бедных и нуждающихся не может быть — коммунистическое хозяйство и род знают свои обязанности по отношению к престарелым, больным и изувеченным на войне. Все равны и свободны, в том числе и женщины. Рабов еще не существует, нет, как правило, еще и порабощения чужих племен… А каких мужчин и женщин порождает такое общество, показывают восторженные отзывы всех белых, соприкасавшихся с неиспорченными индейцами, о чувстве собственного достоинства, прямодушии, силе характера и храбрости этих варваров»117.

Энгельс добавлял: «Это одна сторона дела. Но не забудем, что эта организация была обречена на гибель. Дальше племени она не пошла; образование союза племен означает уже начало ее разрушения… Власть этой первобытной общности должна была быть сломлена, — и она была сломлена… воровство, насилие, коварство, измена — подтачивают старое бесклассовое родовое общество и приводят к его гибели»118.

В Северной Америке носителями и распространителями этих пороков, порождаемых классовым обществом, стали европейские колонизаторы.