Об идеологии буржуазного реформизма в США конца XIX — начала XX в.

В. В. Согрин

В истории буржуазной социально-политической мысли в США получили развитие два основных направления: классический либерализм и теория реформизма.

Идеология индивидуализма, или либерализма, отстаивавшая полное невмешательство государства в развитие социально-экономических связей, стала проникать в североамериканские колонии еще в ранний период их развития. После войны за независимость это учение утверждается в роли господствующей в США идейной доктрины. Ее монопольное положение среди верований американской буржуазии сохранялось на протяжении целого столетия — вплоть до начала перерастания «свободного» капитализма в империализм. К концу XIX в. в США возникает и оформляется второе направление, пытающееся соединить теорию классического либерализма с идеей государственного социально-экономического реформаторства. С данного момента начинается острое соперничество этих двух направлений.

Перипетии соперничества склоняли чашу весов то в пользу индивидуализма, то в пользу доктрин социального регулирования. Широкое наступление сторонников социального регулирования на позиции классического либерализма было предпринято в 1930-е годы, в период «нового курса». После второй мировой войны сторонники буржуазного реформизма выдвинули целую серию доктрин: «государство всеобщего благоденствия», «народный капитализм», «новые рубежи», «общество изобилия», «великое общество», «новое индустриальное общество» и др.

В советской исторической литературе до сих пор главное место занимал критический анализ современных вариантов и проявлений идеологии буржуазного реформизма. Критическое же исследование возникновения и исторического развития этой идейной традиции в США, выяснение того содержания, которое вносилось в нее на каждом новом этапе, еще не было предметом самостоятельного исследования. Данная статья представляет попытку частично восполнить этот пробел — дать комплексный анализ буржуазно-реформистского учения в США в период его возникновения1. Теоретической основой статьи являются работы В. И. Ленина по вопросам буржуазного реформизма. В них дана глубокая и всесторонняя критика буржуазно-реформистской теории, ее социально-философских принципов и политических предложений.

Кризис идеологии индивидуализма и предпосылки возникновения реформистских воззрений

Десятилетия между гражданской войной и первой мировой войной характеризовались в США резкими общественными изменениями. Экономические сдвиги, а именно смена «свободного» капитализма империализмом, которая начинается еще в 1870-е годы и завершается на рубеже ХIХ–ХХ столетий, оказывали существеннейшее влияние на классовую структуру и классовые взаимоотношения в стране. В первую очередь резко обострились противоречия между трудом и капиталом. В результате исчезновения свободных сфер в промышленности и торговле и доступных для освоения «свободных» земель на Западе иссякли имевшиеся до того довольно широкие возможности для перехода из класса наемных рабочих в класс мелкой буржуазии. Доказательством того, что американский пролетариат начал с этого периода расставаться с надеждами на «врастание» в класс хозяйчиков и хозяев и привыкать — как к естественному — к состоянию противостояния капиталу, являлось возникновение и деятельность в США крупных общенациональных рабочих организаций.

Другим важным фактором модификаций в классовой структуре США, обусловившим резкий кризис буржуазного строя, в том числе его идеологических основ, было углубление и обострение традиционно присущего капитализму конфликта между крупным и мелким капиталом. На стадии империализма этот конфликт предстает как противоречие между горсткой монополий и стонущей под их «железной пятой» массой сельской и городской немонополистической буржуазии. Мелкобуржуазные движения протеста в США в 1870–1914 гг. вносили нечто принципиально новое в расстановку и взаимоотношения классовых сил американского общества. Никогда прежде американская история не знала столь мощных и продолжительных, не прекращавшихся практически на протяжении 50 лет движений мелкобуржуазного радикализма — гринбекерского, грейнджерского, белламистского, популистского2 и, наконец, разоблачительные выступления движения «разгребателей грязи» в прессе США в начале ХХ в.

Анализ устремлений народных движений в США рассматриваемого периода позволяет обнаружить глубокое несоответствие, а зачастую и полную противоположность выдвигаемых ими целей с идеалами классического либерализма. Американских рабочих, фермеров, городскую мелкую буржуазию, обращавшихся за ответом на мучившие их вопросы к господствовавшей в стране идеологии индивидуализма, ждало глубокое разочарование. Эта идеология, наделявшая капитализм качествами «естественной» и «абсолютной» гармонии, освящавшая ничем не ограниченные свободу частной собственности и погоню за прибылью ради прибыли, отвергала попытки народных масс улучшить путем государственного законодательства жизненные условия. Учение либерализма, на заре своего существования направленное против систем феодально-корпоративной регламентации и политического абсолютизма, в конце XIX в. полностью утрачивает первоначальный прогрессивный смысл, превращается в идейное оружие монополий, направленное уже против демократических движений. Корпорации, осознав, какую пользу они могут извлечь из принципов классического либерализма, и украсив ими свои штандарты, обратили заимствованное в готовом виде из эпохи «свободного» капитализма кредо против народных масс.

Естественно, в сложившихся условиях доктрины классического либерализма начали катастрофически утрачивать свойства «массовой» идеологии, каковыми они, несомненно, обладали в США в эпоху «свободного» капитализма. И одновременно с этим среди рабочего класса, а также и в других слоях американского общества стала возрастать популярность социалистических и радикальных идей. Расходящиеся в десятках и сотнях тысяч экземпляров статьи и буклеты Д. Де Леона, Ю. Дебса, У. Хейвуда, М. Хилквита. А. Саймонса и других лидеров американского социализма, 500-тысячный тираж органа социалистической партии «Эпил ту ризн», не менее впечатляющая цифра — 400 периодических изданий партии, — все эти факты начала XX в. свидетельствовали о резком росте удельного веса социалистических идей в социально-политической мысли США.

Наряду с социалистической мыслью господствующие позиции у классического либерализма начала оспаривать и антимонополистическая идеология. В ней наметилось два течения. И если первое среди них, выраженное в идейной платформе фермерских партий — от грейнджеров до популистов, — развивалось еще в рамках мелкобуржуазного радикализма, то антимонополизм левого крыла идеологов мелкой буржуазии — Э. Беллами, Г. Д. Ллойда и др. — перерастал в антикапиталистическую критику3.

Бурный рост влияния социалистических и антимонополистических идей в США, материализовавшихся в широких социальных движениях, показывал, что эти идеи выражали чаяния народных масс — их надежды на революционные и радикальные общественные преобразования. Как раз этого, главного для эксплуатируемых слоев смысла социального идеала не содержалось в учении классического либерализма.

Тревога за судьбы капитализма в США медленно проникала в сознание его идеологов. Более чем вековое господство не без успеха насаждавшегося в народе культа буржуазных ценностей и неразвитость иных идейно-политических традиций служили почвой для той самоуверенности и высокомерно-пренебрежительного отношения к враждебным теориям, которые характеризовали умонастроения правящего класса. Только в 1880-е годы ряд буржуазных ученых, среди которых ведущие позиции заняли социолог Л. Уорд и политэкономист Р. Эли, признали, натолкнувшись при этом на недоверие, насмешки, непонимание и угрозы со стороны большинства представителей своего класса, наличие глубокого кризиса в состоянии американского общества и попытались найти пути спасения капитализма с позиций умеренно реформистской критики. Этих идеологов прежде всего интересовало теоретическое обоснование возможности и необходимости управления социальными связями и в меньшей степени разработка программы практических реформ. Они выдвинули свою концепцию капитализма, в которой в отличие от откровенных апологий отрицалось наличие в нем естественной гармонии и, напротив, показывались многие его противоречия. Они же попытались пересмотреть социально-философские идеи индивидуалистической веры. К концу 1890-х годов их воззрения обретают вид законченной теории.

С начала 1900-х годов, когда завершается формирование империализма, развитие нового учения в США вступает в следующий период, который верхней своей границей имел 1914 год, год окончания буржуазно-реформистских мероприятий правительства В. Вильсона и начала первой мировой войны. Главная особенность в развитии буржуазного реформизма этого периода — превращение его в проблему практической политики, за осуществление которой брались такие президенты, как Т. Рузвельт и В. Вильсон, — определило направление усилий его идеологов. Основное внимание теперь уделяется разработке конкретных программных положений: принципов рабочей политики, отношения к монополиям и т. д.

Ведущие позиции в разработке реформистских воззрений переходят от социологии и политэкономии к политологии, которая в США занимает промежуточное положение между общетеоретическими дисциплинами и партийной программой, президентскими посланиями, передовицей или политическим комментарием в прессе. Л. Уорд, Р. Эли, С. Пэттен, Г. К. Адамс и другие социологи и политэкономисты с их трудно усваиваемыми даже в названиях широкой аудиторией теориями «социократии», «социального мелиоризма», «социального сверхпродукта» оттесняются на задний план такими политологами, как Г. Кроули, У. Уэйл, Л. Брандейс, У. Липпман, апеллирующими своими доктринами «нового национализма», «новой демократии», «новых свобод» прямо к массовому сознанию. Концепция социального регулирования из сферы теоретизирования все смелее вторгается в сферу политики, и вот уже Т. Рузвельт и В. Вильсон, которые первыми среди деятелей правящих партий оценили преимущества государственного реформаторства перед государственным «невмешательством» в борьбе с социализмом и антимонополизмом, вооружаются программами «нового национализма» и «новых свобод», готовые, по меткому определению В. И. Ленина, клясться и божиться всеми реформами, лишь бы избежать «только одной «реформы»: экспроприации капиталистов!»4

Приведенное замечание В. И. Ленина подводит нас непосредственно к определению главного мотива возникновения в США в конце XIX — начале ХХ в. нового для США идейно-политического феномена: социального регулирования. В этом вопросе налицо существенные, принципиальные расхождения между историками-марксистами и американскими буржуазными авторами. Последние, а они в основном относятся к «неолиберальному» направлению, — Г. С. Коммейджер, М. Керти, М. Гэбриэл, Э. Голдмэн, С. Хэйс, Р. Хофстедтер, А. Линк, А. Шлезингер-младший — рассматривают государственное реформаторство в США как одну из попыток решения проблем сложного индустриального общества5. Концепция буржуазного реформизма как ответ на «вызов индустриализма» глубоко искажает, выхолащивает его классовую сущность, маскирует в глазах масс истинные мотивы рузвельтовского и вильсоновского «мессианства». В том-то и дело, что теория, а затем и практика государственного регулирования были реакцией не на проблемы монополистического капитализма, а на социалистическую революционную альтернативу монополистическому капитализму. Ее приверженцы были озабочены не решением проблем народных масс, а стремлением направить социальный протест этих масс в безопасное для основ капиталистического миропорядка русло.

Здесь уместно привести точное ленинское определение классовой сущности предпринятых буржуазией высокоразвитых капиталистических стран маневров в сфере идеологии в конце XIX — начале ХХ в.: «Вместо открытой, принципиальной, прямой борьбы со всеми основными положениями социализма во имя полной неприкосновенности частной собственности и свободы конкуренции, — буржуазия Европы и Америки, в лице своих идеологов и политических деятелей, все чаще выступает с защитой так называемых социальных реформ против идеи социальной революции. Не либерализм против социализма, а реформизм против социалистической революции — вот формула современной «передовой», образованной буржуазии»6.

В 1880–1890-е годы конфликт между идеологией индивидуализма и ее умеренными критиками нашел выражение главным образом в двух идейных дискуссиях: между социал-дарвинистской школой в социологии США и автором концепции «социального мелиоризма» Л. Уордом, а также между последователями классической буржуазной политэкономии и политэкономистами реформистского толка.

Л. Уорд: социологическое обоснование государственного реформаторства

Социал-дарвинизм в США представлял собой не что иное, как попытку влить свежую струю в теорию индивидуализма, которая основополагалась на естественноправовом учении английских идеологов второй половины XVII в. и французских просветителей, а также на концепции экономического либерализма физиократов и классиков английской буржуазной политэкономии. В «оригинальном» истолковании этой псевдосоциологии индивидуалистическая вера обретает черты циничной, человеконенавистнической идеологии.

И тем не менее социал-дарвинизм достиг необычайной популярности в США последней трети ХІХ в. Начиная с 1880-х годов в университетах страны одна за другой возникают специальные кафедры социал-дарвинизма, а руководитель такой кафедры Йельского университета У. Г. Самнер провозглашается патриархом американской социологии. Вульгарная трактовка общественных связей не только утвердила свою монополию в зарождающейся буржуазной социологии того времени, но и закрепилась как ведущий метод в историографии, политэкономии и других общественных науках7. Чем же объяснить превращение США в «страну социал-дарвинизма»?

При анализе успехов в распространении социал-дарвинизма необходимо учитывать, что он возник и развивался в общем русле обществоведения XIX в. со свойственным ему стремлением покончить с рационалистическим методом объяснения общественных явлений, устранить существующую пропасть между обществознанием и естествознанием. Однако зародившаяся в начале XIX в. буржуазная социология, и ее основатель О. Конт, исходила из ложного положения о том, что законы общества копируют законы естественного мира. И если О. Конт, руководствуясь естественнонаучным методом социологии, лишь подводил в своей классификации наук понятие общества и физиологическое понятие организма под одну общую категорию «организованных тел» — высшего и низшего порядков (отсюда и название органической школы в социологии), то Г. Спенсер и социал-дарвинизм заявили о полном тождестве законов биологической эволюции и общественного развития. Опираясь на авторитет биологии, которая благодаря только что совершенным открытиям Ч. Дарвина встала в один ряд с самыми передовыми науками своего времени и которая со времен Конта рассматривалась как наиболее близкая социологии среди других общих наук, социал-дарвинисты не без успеха насаждали в обществоведении культ нового «естественнонаучного метода», сводившего, по справедливому замечанию Л. Уорда, социологию на «уровень биологической науки»8.

Причиной популярности социал-дарвинизма в США являлось и то, что исповедуемые им «законы» борьбы за существование, естественного отбора, гибели массы менее приспособленных видов и торжества горстки наиболее приспособленных казались многим в США точным отражением происходивших в последней трети XIX в. изменений. Показательно, что даже такие авторы, далекие от политических выводов социал-дарвинизма, как Д. Де Леон, Д. Лондон. Э. Беллами, Г. Д. Ллойд, пользовались почти исключительно его терминологией при определении сущности общественного развития. Но главной причиной успехов вульгарной социологии в США являлось, конечно, то, что выдвинутый ей идеологический комплекс, в частности концепция общественного прогресса и политические рекомендации, соответствовал интересам господствующих экономических групп.

Одна из тем американского социал-дарвинизма — обоснование якобы извечного характера всех явлений и закономерностей капитализма вообще и его высшей стадии — монополистической в особенности. В основе такого апологетического антиисторизма лежала биологизация законов общества, полное затушевывание социально-экономической обусловленности противоречий и категорий капитализма. Излагая борьбу классов в категориях борьбы за существование, У. Г. Самнер сообщал, что в своих исторических изысканиях он не обнаружил ни одного периода, когда бы отсутствовала противоположность и борьба классов, и не видел никаких способов ее ликвидации или смягчения9. Любой социальный идеал, предполагавший замену классовой борьбы сотрудничеством, он объявлял противоречащими якобы самой природе человечества.

Так же, как и классовая борьба, извечной формой мироздания, проявлением все той же биологической борьбы за существование объявлялась частнокапиталистическая конкуренция. Свойственная капитализму поляризация бедности и богатства, разорение сотен тысяч мелких предпринимателей и бедственное положение пролетариата, с одной стороны, и усиливающийся гнет монополий, с другой — определялись как продукт избирательной деятельности естественного отбора. Результатом естественного отбора, проявлением «разума вселенной», «цветами цивилизации» представлялись У. Г. Самнеру монополии10.

Еще современники социал-дарвинистов отмечали, что проповедуемая ими концепция будущего человечества, предрекающая фатальную гибель менее приспособленных человеческих индивидов, сходилась с мальтусовской теорией народонаселения. Однако при всем родстве двух методологически и классово однородных теорий между ними было одно различие. Мальтус предрекал будущий крах человечества, а его новоявленные продолжатели твердили об общественном прогрессе, о восходящем развитии социальной эволюции. Правда, при этом молох естественного отбора должен был поглотить всех менее приспособленных индивидуумов и утвердить господство более приспособленных. Но как раз в достижении последнего, согласно его пророкам, заключался главный смысл общественного прогресса. При этом особо подчеркивалось — и здесь «социология» переходила логически в политические рекомендации, — что любые попытки искусственно управлять ходом общественного прогресса способны лишь затормозить и исказить его поступательное развитие.

Отталкиваясь от формулы естественного прогресса, У. Г. Самнер предлагал буржуазному государству и в дальнейшей своей политике руководствоваться старым принципом индивидуализма — laissez faire (государственного невмешательства): «Все возможные достижения на пути к естественному общественному порядку могут быть лишь результатом саморазвивающегося роста, но не результатом реконструкции общества по плану какого-нибудь социального архитектора-энтузиаста… Общество должно быть свободно от их вмешательства, т. е. предоставлено самому себе в своем развитии. И здесь мы вновь должны довериться старой доктрине — laissez faire»11. В ответ на критику безрадостной для «менее приспособленных» индивидов перспективы «естественного прогресса» Самнер вновь и вновь категорично заявлял, что у «цивилизации» нет никакой возможности отыскать иной путь поступательного развития, что все усилия, направленные на устранение крайностей неравенства и смягчения участи менее приспособленных, по сути своей «антинаучны»: «Многие экономисты выражают неудовлетворенность нищетой, столь распространенной в мире… Но при этом они не учитывают того, что, отвергнув формулу выживания наиболее приспособленных особей, можно предложить такую альтернативу — выживание наименее приспособленных. Первая формула лежит в основе развития цивилизации, вторая является формулой антицивилизации»12.

Знакомство с американским социал-дарвинизмом вряд ли оставляет сомнение в вопросе о его месте в борьбе классов и партий в США в последней трети ХІХ в. В условиях США того периода его теории звучали как апология частного предпринимательства и ничем не смягчаемой эксплуатации пролетариата, неудачливой мелкой и средней буржуазии со стороны горстки монополий, были направлены против социалистических и демократических программ и теорий, носили как антиреволюционный, так и антиреформистский характер. Они становились грозным оружием в идеологии политического консерватизма и реакции.

В 1883 г., когда достигший зенита славы У. Г. Самнер опубликовал свои самые известные эссе — «Забытый человек» и «Чем общественные классы обязаны друг другу», вышли два тома «Динамической социологии» Л. Уорда. Малоизвестный автор попытался оспорить все основные положения социал-дарвинизма и дать новое направление развитию социологической и политической буржуазной мысли США. Через 70 лет после этого события известный американский историк Г. С. Коммейджер писал об Уорде как о «первом крупном ученом, который попытался с научных позиций оспорить принципы laissez faire» и который «вдохнул в целое поколение ученых и реформаторов веру в возможность усовершенствования общества»13.

Однако такие оценки идейного наследия Л. Уорда в буржуазной историографии США оказались возможными только после того, как государственное регулирование заняло прочное место в американской политической традиции. При жизни же Уорда его работы подвергались остракизму в академических кругах США, собирали «пыль на полках книжных магазинов»14, а их автору приходилось пробивать себе путь к знаниям самообразованием, искать работу в различных департаментах государственной службы и читать низкооплачиваемые лекции в провинциальных университетах.

В своих работах Л. Уорд подчеркивал, что он ставит перед собой две цели: создание «чистой социологии», которая исследует строение общества и законы, управляющие его развитием, и выработку принципов «прикладной социологии», которая, учитывая выводы «чистой социологии», исследует пути «целенаправленного совершенствования общества самим обществом»15. При этом он определял задачи прикладной социологии как «высшую цель социологии» и писал, что «никогда не проявил бы интереса к последней, если бы не имел в виду этой ее цели»16. К занятиям социологией его побудило стремление найти ответ «хаотическому состоянию политического и индустриального мира» конца XIX в., даровать человечеству «Великую панацею» (именно такое название дал Уорд первоначально своей «Динамической социологии»).

Главным для Уорда было оспорить социал-дарвинистскую концепцию целей и средств общественного прогресса, но поскольку вера его оппонентов в естественный прогресс основывалась на полном отрицании значения субъективного фактора в общественном развитии, то Уорд считал своим долгом выдвинуть первоначально иную теорию движущих сил общества, показать, что человек не является простой игрушкой в руках слепых сил природы.

Методу биологизации общественных явлений Уорд противопоставлял метод их психологизации. В развиваемой им концепции психических факторов цивилизации различались две, психические по своей природе, социальные силы: совокупность человеческих инстинктов, желаний и чувств, как врожденных, так и приобретенных, и «интуитивная способность», или, попросту говоря, человеческий разум, интеллект17. Первую, «бессознательную силу» Уорд объявлял динамическим фактором общества, определяющим спонтанный характер его развития. Все эти желания и мотивы — от простых индивидуальных до самых сложных социальных, от изначальных физических до духовных, «эстетических, нравственных и интеллектуальных, жажды прекрасного, хорошего и истинного» — вытекали, согласно Уорду, из саморазвития человеческой психики, имели единую «психическую» природу: «Все они первоначально являются психическими, даже те, которые классифицируются как духовные, ибо организм является единственным источником их происхождения»18.

Вслед за психологизацией личностных, групповых, классовых мотивов, стремлений и разногласий, духовных явлений Уорд использовал этот метод при объяснении происхождения всех общественных институтов. Возникновение частной собственности выводилось им из заключенного в индивидуальной психике желания иметь постоянный источник удовлетворения физических потребностей, это же желание по мере развития обмена, торговли, ремесел выступает уже как «стремление к накоплению капитала», превращающееся в «высшую страсть человечества»19. Групповое, психическое по своей природе, «чувство безопасности» правящего сословия, которое формируется из представителей победившей расы (Уорд придерживался завоевательной концепции происхождения сословного неравенства20), дает, по Уорду, начало всей политической организации общества21.

Выведенная Уордом концепция «психических» желаний как движущего фактора общества была по сути идеалистической, как и метод социал-дарвинистов. Психологизация социально-политических явлений отрицала первичность материальных, производственных отношений в определении законов общества, возникновении классов, классовых противоречий. Выводя все компоненты капитализма (стремление к наживе, частная собственность, государство) из саморазвития психических желаний, Уорд неизбежно признавал генетическую связь этих установлений с самой природой человека. Так в его учении о законах общества появлялась еще одна общая с социал-дарвинизмом черта — антиисторизм. Идеализм и антиисторизм методологии Уорда, как и у его идейных противников, оборачивались апологией основ капитализма. Вопреки убеждению Уорда, психологизация законов общественного развития еще не делала его учение принципиально отличным от социал-дарвинизма.

Действительно существенное отличие Уорда от социал-дарвинистов в понимании законов общественного развития заключалось в признании им все возрастающего значения субъективного фактора: целенаправленных усилий личности, общественных групп, политических институтов — в жизни общества. Огромное место в работах Уорда занимают материалы, показывающие, как «интуитивная способность» человека, или способность «изобретательства», изменила взаимоотношения между человеком и естественной средой, освобождая его от положения раба природных сил.

Особое внимание Уорд уделил доказательству возрастающей по мере исторического прогресса роли интеллекта в управлении общественными процессами. По Уорду, способность изобретательства с самого ее возникновения в психическом аппарате человека использовалась обществом для ограничения «животных методов» — естественного отбора и борьбы за существование. Благодаря существованию этой способности индивидуальные чувства безопасности и самосохранения находили свое воплощение последовательно в «примитивных регулирующих системах», законе, юриспруденции и государстве22. Сам прогресс цивилизации оказывался возможным, по мнению Уорда, благодаря возрастающей роли целенаправленных социальных методов в преобразовании социальной среды23.

В конечном итоге социал-дарвинистской концепции аналогии биологической и общественной эволюции Уорд противопоставлял концепцию их абсолютного несовпадения, которое выражалось в том, что «животный мир, находясь в полной зависимости от окружающей среды, изменяется под ее воздействием, в то время как человек сам изменяет окружающую его среду, демонстрируя свое превосходство над ней и другими биологическими видами»24. Если социал-дарвинизм рассматривал цивилизацию как продукт естественных сил, то Уорд, вопреки этой схеме и даже своей концепции психологического детерминизма, сводя на нет значение «бессознательной психической силы», трактовал цивилизацию как продукт искусственного отбора, объявляя последний главным законом социологии.

Выдвинутой им концепции целенаправленных методов общественного прогресса Уорд неизменно, во всех сочинениях, придавал политическое звучание, направлял свои выводы против основанной на концепции «естественного прогресса» индивидуалистической доктрины «государственного невмешательства» — негативной философии социального действия laissez faire. Если весь общественный организм, доказывал он, был продуктом изобретательской способности, то «попытки преобразовать или несколько изменить его относятся к тому же разряду, как и попытки учредить его…»25

Концепция субъективного фактора Л. Уорда звучала резким диссонансом с господствовавшими в американской буржуазной социологии социал-дарвинистскими теориями, не оставлявшими эксплуатируемым массам никаких надежд на улучшение своего положения. Она показывала — и совершенно справедливо, — что человек может вмешиваться в общественное развитие, влиять на его ход. Вместе с тем очевидно, что концепция субъективного фактора Уорда имела глубоко идеалистический характер. В конечных своих выводах Уорд вообще, как правило, забывал о не зависящих от человеческого сознания силах общественного движения. Сбрасывая со счетов значение первой описанной им «социальной» силы — врожденных инстинктов, Уорд абсолютизировал роль субъективного фактора человеческого разума в определении характера общественных связей. Уорд может быть причислен к представителям субъективистского направления в социологии. Кроме того, его субъективный фактор являлся прежде всего психической категорией.

Путь между преобразовательскими проектами и социальной реальностью в схемах Уорда был прост. Американский социолог полностью отрицал роль классовой борьбы в изменении общественных отношений. Уорд постоянно подчеркивал, что улучшение социальной среды предполагало наличие в обществе лишь просвещенной политической элиты, способной, по его мнению, овладеть методами социального планирования26. Выдвинутая им концепция социального действия как изобретательства, основанного на активности просвещенной элиты, исключавшего возможность классовой борьбы и самостоятельного творчества масс, соответствовала именно реформистскому мировоззрению воздействия на общественные отношения. Понятно поэтому, почему его концепция субъективного фактора привлекала к себе внимание именно сторонников реформы в рамках капитализма и легла в фундамент формирующейся буржуазно-реформистской философии, став опорой для всех последующих ее выразителей.

Обосновывая возможность воздействия на общественные отношения, Уорд вместе с тем доказывал, что оно не может и не должно иметь революционного характера. Он выдвигал иной способ преобразований — «социальный мелиоризм» — совершенствование социальной среды в рамках существующей, т. е. капиталистической, общественной системы и на основе сложившихся институтов. Уорд постоянно предупреждал против отождествления его идей с социализмом, который, по словам этого социолога, мог показаться родственным «социальному мелиоризму», но на самом деле обладал «слишком уж определенным значением и… слишком уж клонился к основным переменам в существующих институтах»27. «Социальный мелиоризм» Уорд рассматривал не как альтернативу буржуазному обществу, а как антитезу теории «государственного невмешательства»28.

Уорд попытался использовать социологические рассуждения для доказательства якобы научной несостоятельности революционных изменений в обществе. Антиреволюционный характер воззрений Уорда ярче всего проявился в его положениях об организации и развитии общественных институтов и форм. Анализируя строение общества, Уорд пользовался структурно-функциональным методом. Суть этого метода, который выдвинул еще О. Конт и который до сих пор противопоставляется буржуазной социологией историческому материализму, заключается в выхолащивании социально-экономического, классового содержания различных обществ и общественных институтов, в признании общественных институтов: государства, классов, партий и т. д. — функциональными, а следовательно, неизменными по своей природе образованиями.

Функциональный взгляд Уорда на общественные институты позволял ему выделять в любом обществе два типа таковых: частные общественные организации, объединяющие в себе индивидуумов по принципу семейной, профессиональной, религиозной, политической и иной дифференцирующей общности, и универсальные общественные организации, объединяющие всех членов данного общества29. Функция частных общественных организаций заключалась в удовлетворении наибольшей суммы индивидуальных желаний, их столкновение порождало социальный конфликт, который становился такой же неуничтожимой общественной категорией, как и сами частные общественные организации. Функция универсальных общественных организаций — от примитивных регулирующих систем до развитого государства — заключалась, напротив, в достижении блага общества в целом, в смягчении конфликта и установлении, употребляя социологический термин, которым постоянно пользовался Уорд, консенсуса (согласия, равновесия).

Теория функциональной природы общественных институтов Уорда использовалась им как социологическое основание для проповеди эволюционных социальных акций и борьбы с революционной теорией: «Фактически не существует такого явления, как разрушение институтов. Институты меняют свой характер, приспосабливаясь к требованиям времени. Получая дальнейшее развитие под отличными названиями, они теряют лишь видимую связь со своими предшественниками…»30

Как можно заключить из вышеизложенного, учение Уорда об обществе характеризовалось отказом от исследования его классово-экономической организации, вытекающей отсюда неспособностью объяснить существование качественно отличающихся друг от друга типов общества, революционную смену их, сформулировать научные понятия о путях и критериях исторического прогресса. Структурно-функциональный взгляд на возникновение и назначение социально-политических институтов, как и метод психологизации законов общественного развития, объективно означал апологию анализируемого Уордом буржуазного строя и его основ. Между тем Уорд видел окружавшую его нищету, неравенство в самых разных сферах общественной жизни и критиковал их. Более того, целью своих исследований он объявлял устранение этих явлений. Как же предполагал сделать это социолог, отрицавший покушение на капиталистическую структуру, в том числе на государство, капитал и весь тот механизм, который в буржуазном обществе порождает и воспроизводит неравенство: различное отношение классов к собственности и их различное положение в сфере производства.

Все внимание Уорда сосредоточивалось не на истоках и причинах общественного неравенства при капитализме, а только на его видимых проявлениях. Уорд показывал, что разные социальные слои имели не одинаковые жилищные условия, доходы, возможности для получения образования. Фиксируя проявления неравенства, свойственные капиталистическому обществу31, Уорд не вскрывал механизм его возникновения. «Социальный мелиоризм», который, как подчеркивал Уорд, мог использовать косвенные методы и каналы воздействия на общественные условия, не затрагивая социального статуса различных общественных групп, сложившейся общественной структуры, включал в себя серию мероприятий, предполагающих «целенаправленное улучшение социальной среды», «выравнивание условий существования индивидуумов», «устранение зависимости всех членов общества от неблагоприятных общественных условий, окружающих их»32. Совершенно очевидно, что «социальный мелиоризм» не мог быть не чем иным, как реформами, воздействующими на крайности неравенства при капитализме, но не на его причины. И хотя Уорд не выдвинул сколько-нибудь развернутой программы реформ, его вклад в буржуазно-реформистскую идеологию заключался уже в самом теоретическом обосновании путей и методов социального регулирования.

Основанный на методе буржуазно-реформистской социальной критики анализ общественного неравенства Уорда, несмотря на всю его ограниченность, вступал тем не менее в противоречие с теорией классического либерализма, которая выводила бедствия одних и процветание других из «естественных» индивидуальных способностей и оправдывала их существование (социал-дарвинизм толковал это различие как биологическое различие между менее приспособленными и более приспособленными человеческими «особями», рассматривая общественные классы как две расы: низшую и высшую). Теорию естественного отличия условий существования людей, вытекающего якобы из неравенства способностей. Уорд характеризовал как апологию привилегий высших классов. Ее приверженцы ханжески закрывали глаза на то, что менее приспособленные и более приспособленные с самого рождения, как правило, оказывались в различных «социальных средах», что и предопределяло их различные успехи33. Теория выживания более приспособленных увековечивала, таким образом, не «естественное», а «искусственное» неравенство, неравенство условий существования, которое предполагал смягчить «социальный мелиоризм».

Концепция равенства Уорда приобретала гуманистическое звучание, когда он заявлял, что даже наличие «естественных различий» между индивидуумами не давало оснований для увековечивания «интеллекта и иных способностей». Идея увековечения подобного превосходства, апеллировавшая к «естественной справедливости», на практике была равносильна отождествлению существа общественных отношений с взаимоотношениями, «господствовавшими в животном мире»34. По Уорду же, сущность общественного прогресса заключалась в освобождении от подобных взаимоотношений. Социал-дарвинистской формуле общественного прогресса через выживание наиболее приспособленных Уорд противопоставлял наполненную иным социальным содержанием формулу выживания наименее приспособленных. Выдвинув ее, Уорд попытался восстановить традицию буржуазного гуманизма, поруганную социал-дарвинизмом, безудержно поклонявшимся культу силы. Но это, конечно, не лишало его концепцию спасения менее приспособленных, т. е. эксплуатируемых классов, черт буржуазно-реформистской социальной утопии. «Социальный мелиоризм» мог в лучшем случае смягчить видимые проявления капиталистической эксплуатации, но не уничтожить ее самое.

Ратуя за реформы, Уорд не ограничивался критикой одного только социал-дарвинизма. Он обрушивался на теорию экономического либерализма, традиционные государственно-правовые воззрения. Но собственные, оригинальные принципы Уорда, вошедшие в идеологию буржуазного реформизма, содержатся прежде всего в его социологических работах. Их можно подытожить следующим образом. Во-первых, Уорд в отличие от господствующей в буржуазной социологии США школы социал-дарвинизма выдвигал идею о возможности воздействия человека и общественных институтов на социально-экономические отношения, но при этом он был сторонником такого вмешательства в дела общества, которое бы основывалось на усилиях просвещенной буржуазной элиты и исключало социальную активность масс. Во-вторых, с позиций структурно-функционального анализа Уорд стремился дать социологическое обоснование эволюционистской формуле социального действия: на основе существующих институтов и в рамках существующей системы, т. е. исключая революционные преобразования общественных отношений. В-третьих, Уорд пытался наметить те каналы, в которых должно было совершаться социальное регулирование, изыскивал косвенные методы воздействия на буржуазное общество, не затрагивающие социально-экономическую первооснову противоречий капитализма.

Ревизия наследия Адама Смита

Теория экономического либерализма наряду с социал-дарвинизмом являлась главным идеологическим оружием приверженцев «грубого индивидуализма» в США. Реформистская критика этой теории начинается в США с 1880-х годов.

Бесспорным главой реформистского направления в буржуазной политэкономии США, оформляющегося в 1880–1900-е годы, был Ричард Эли (родился в 1854 г.). С аналогичных Р. Эли позиций выступали Г. К. Адамс, С. Пэттен, Э. Зелигман, Дж. Коммонс и др. В отличие от Л. Уорда, который дал в целом оригинальную критику социал-дарвинизма, критически настроенные политэкономисты США заимствовали методологию пересмотра экономического либерализма почти в готовом виде у представителей исторической школы в немецкой политэкономии.

С идеями немецкой исторической школы американские политэкономисты познакомились во время своей учебы или стажировки в университетах Германии в конце 1870-х — начале 1880-х годов (научными руководителями Р. Эли и Г. К. Адамса были лидеры этой школы К. Книс и А. Вагнер). В самих же США даже наиболее известные неортодоксальные европейские экономические учения замалчивались в академическом мире или подвергались обструкции. По словам Р. Эли, политическая экономия в конце XIX в. «объявлялась в США завершенной наукой»35. В Колумбийском университете ее изучали по «Политической экономии для начинающих», где содержался свод канонизированных принципов классической буржуазной политэкономии. Прочитав эту единственную книгу, «каждый мог считать себя экономистом»36. Испытание на ортодоксальность в американской политэкономии сводилось, по определению Р. Эли, к постановке перед испытуемым одного вопроса: «Верите вы или нет в laissez faire? Или, иными словами, согласны ли вы с тем, что наиболее организованным является то общество, в котором государство воздерживается от каких бы то ни было попыток вмешиваться в развитие промышленности, торговли, условий труда?»37

Закрывая глаза на резкое обострение противоречий капитализма, вступающего в стадию империализма, официальная политэкономия объявляла надуманными такие проблемы, как монополии, обнищание фермерства и пролетариата, и делала вид, что в США сохраняется расстановка классовых сил эпохи «свободного» капитализма. Вот этого-то положения о продолжающемся благополучии американского капитализма и не принимали молодые политэкономисты-критики38. Одновременно они мечтали о возвращении утраченного благополучия — не о замене капитализма иной системой, а именно о возвращении утраченной якобы в ходе экономических сдвигов «социальной гармонии» в рамках капитализма. Вопрос теперь заключался в том, какие средства необходимы для достижения этой цели? В идейном арсенале буржуазии США таких средств не содержалось, вот почему для Эли и других настроенных подобно ему американских политэкономистов настоящим откровением явилось знакомство с идеями исторической школы в Германии.

Традиция критики учения классической буржуазной политэкономии, главным образом вытекающей из этого учения теории о роли и месте государства в социально-экономическом развитии — экономический либерализм, насчитывала в Германии к 1880-м годам несколько десятилетий. У ее основания стоял известный экономист Ф. Лист. Его последователи создали целое направление в буржуазной политэкономической мысли — историческую школу, которая достигла своего расцвета в период создания Бисмарком новой германской империи. Главный тезис исторической школы, сводившийся к тому, что концепция экономического либерализма не носит абсолютного и универсального характера, т. е. не является пригодной для всех стран и эпох, как утверждали Адам Смит и его последователи, и что долг экономистов состоит в создании «национальной экономической теории», отвечавшей интересам конкретно-исторической «национальной экономической действительности», имел в виду прежде всего прагматические интересы немецкой буржуазии 1860–1870-х годов.

Политическим прагматизмом был пронизан важнейший для немецкой исторической школы вывод о том, что практика экономического либерализма во внутриэкономическом развитии нации и фритредерства в ее внешнеэкономических связях выгодна странам, обогнавшим все остальные в экономическом отношении, но совершенно неуместна в Германии, где промышленность нуждалась в государственном покровительстве, в защите от иностранных конкурентов, была заинтересована в развитии государственного капитализма, ускоряющего процесс индустриализации, и где, следовательно, государство должно занять главенствующее положение по отношению к индивидууму.

Представители второго поколения немецкой исторической школы — Г. фон Шмоллер, А. Вагнер, Л. Брентано, следуя по стопам своих предшественников, внесли в саму доктрину старой школы существенные дополнения. Главное из них заключалось в том, что государство должно чутко реагировать на возникновение новых общественных факторов, обладающих тем более устойчивым, или институциональным, характером. Среди таких важнейших факторов германской действительности 1870–1880-х годов ими выделялось рабочее движение. Резкое углубление в Германии последней трети XIX в. классовых столкновений и послужило причиной того, что представители новой исторической школы уделили первоочередное внимание развитию реакционной концепции о социальной функции, или социальной миссии, империи Гогенцоллернов, парящей над классами и умиротворяющей бунтарский дух. Социальные воззрения германских ученых получили название катедер-социализма, т. е. «социализма», высиженного на профессорских кафедрах.

Идейный арсенал немецкой исторической школы стал тем фундаментом, на котором молодые политэкономисты-критики в США начали возводить каркас национальной экономической теории, явившейся буржуазно-реформистским вариантом анализа структурных сдвигов в американском капитализме конца XIX — начала ХХ в.

Американские политэкономисты-критики связывали неспособность ортодоксальных буржуазных экономистов страны откликнуться на изменения, происходившие в обществе, вступавшем в стадию империализма, с их приверженностью методу дедукции в политэкономическом анализе. Только этот спекулятивный, абстрагирующийся от конкретно-исторической экономической реальности априорный метод, доказывали они, и лежал в основе конструирования абсолютных экономических законов и неизменной модели экономических связей. Отрекаясь от дедуктивного метода, экономисты-критики заимствовали у своих немецких учителей так называемый историко-индуктивный метод, в котором, по словам Эли, они видели орудие анализа совершающихся сдвигов в экономике и взаимоотношениях классов. С этим методом они связывали надежды на пересмотр теории экономического либерализма: «В чем заключается смысл нашей привязанности к новому методу? Для нас это было способом расправиться с барьерами традиции, возникшими на пути прогресса, и средством подготовки новой конструктивной теории»39.

Отказ Р. Эли от одного метода политэкономического анализа в пользу другого свидетельствовал о искажении и смешении различных понятий: исследовательского метода А. Смита и его последователей и их политических воззрений. Дедуктивный, аналитический метод классиков буржуазной политэкономии, сущность которого, по определению К. Маркса, состояла в абстрагировании от обманчивой видимости экономических явлений и в способности благодаря научной абстракции проследить «скрытую структуру буржуазной экономической системы»40, не нес никакой ответственности за их социально-политические выводы, возводимые в ранг абсолютных и естественных принципов государственной мудрости. В основе антиисторических представлений первых буржуазных политэкономистов о свойствах выдвинутой ими модели капитализма лежали идеологические мотивы ранних либералов. Они наделяли «свободный» капитализм и соответствующую условиям его развития концепцию экономического либерализма качествами естественного, не имеющего временных границ, состояния человечества и естественного, абсолютного закона социально-экономических связей. Благодаря этим мотивам анализ родоначальников политэкономии, как указывал К. Маркс, приобретает «другую сторону»: он уже не просто «прослеживает внутреннюю связь экономических категорий, или скрытую структуру буржуазной экономической системы», но и «ставит рядом с этим связь, как она дана видимым образом в явлениях конкуренции и как она, стало быть, представляется чуждому науке наблюдателю, а равно и человеку, который практически захвачен процессом буржуазного производства и практически заинтересован в нем»41.

Итак, возложив вину за несостоятельную в условиях формирования империализма классическую модель капитализма (абсолютизировавшую «свободный» капитализм) на метод политэкономической абстракции, экономисты-критики США предпочли ему историко-индуктивный метод. Какие же исследовательские перспективы он им сулил? В поле зрения этого метода оказывалось изменение технико-производственных и социально-экономических организационных форм капитализма, т. е. исторических условий существования капитализма, которые Эли и его последователи отождествляли с «экономической реальностью», фундаментом общества. Но в действительности историко-индуктивный метод как раз и не достигал настоящего фундамента общества. Этот метод не проникал глубже экономических фактов, не рассматривал поведения скрытой под ними структуры буржуазного способа производства. А именно в ней совершалось зарождение всех его связей и противоречий (обнаруживавших лишь свое видимое действие в экономических явлениях), в ней была заключена тайна прибавочной стоимости и гибели капитализма, остававшаяся тщательно замаскированной в учении классиков буржуазной политэкономии и открытая К. Марксом.

Американские последователи исторической школы лишь описывали изменение исторических форм таких институтов, как частная собственность, капитал, труд42, однако природа и сущность этих категорий не поддавались анализу используемого ими метода. Политэкономическое исследование подменялось ими историей народного хозяйства, «национальных экономик», а политэкономическая теория уступала место политической программе43. Возникающие классовые противоречия фиксировались только в непосредственно осязаемых взаимоотношениях, их истинная, глубинная природа и способы ликвидации не рассматривались критиками.

Причину этих противоречий, как и общественных противоречий вообще, буржуазные экономисты выводили из образующегося несоответствия между подвижной, отличающейся многообразием исторических и национальных форм экономической реальностью и более консервативной государственно-правовой практикой. С. Пэттену содержание общественного развития представлялось как эволюционный процесс «постоянного обновления институтов (государственно-правовых.— В. С.) и возникновения новых экономических условий, которые вызывают конфликт между обществом и институтами, отвечавшими его требованиям в прошлом»44. Функция экономической теории, по представлениям С. Пэттена и его единомышленников, заключалась в разработке путей и способов приспособления государственно-правовых институтов к обновляющейся реальности.

Вслед за чуждой ортодоксальным экономистам концепцией относительности и эволюции экономической реальности американские приверженцы исторической школы формулировали вывод об относительности и эволюции экономических доктрин. Всякая экономическая теория, утверждал Ө. Зелигман, имеет свои пространственные и временные, национальные и исторические границы, является «отражением особых условий времени, места, национальности», посему современная школа экономистов «не приемлет вывода об универсальной применимости определенного свода законов ко всем странам и эпохам и отрицает возможность раскрытия в них непреходящей истины»45. Теория laissez faire, которая-то и претендовала на роль вневременной и вненациональной экономической доктрины, вторил ему Г. К. Адамс, на самом деле отвечала потребностям экономического развития нескольких стран — Англии, Франции, США — во второй половине XVIII в. Социально-экономическая однородность общества была в этих странах преобладающим состоянием, и основателям концепции laissez faire казалось, что индивидуум, освобожденный от государственных пут, в его естественном состоянии, обладал равными с другими индивидуумами и неограниченными возможностями для реализации своих устремлений. Именно в таких условиях «возникал и выковывал для себя философское обоснование индивидуализм»46.

Критики доказывали, что классики делали ошибочное предположение об атомистическом строении общества, где каждый атом являл собою наделенного от природы раз и навсегда данным количеством свойств «экономического человека»47. Он обладал равными условиями с ему подобными, в точности копировал их, перед ним простирались неограниченные возможности. Социальная гармония и равенство достигались в этих условиях естественным образом, вот почему эту концепцию «абсолютной экономической реальности» венчало предположение о тождестве свободно развивающегося индивидуального интереса и интересов общества. Однако данная концепция, указывали критики, должна была рухнуть по мере радикального изменения экономических условий, описываемых первыми политэкономистами и возводимых ими в абсолют благодаря порочному, «спекулятивному» методу.

Вооружившись «живым», как они его называли, историко-индуктивным методом, американские политэкономисты обращались к сравнительному анализу исчезнувшей экономической реальности «свободного» капитализма и утверждающейся в США экономической реальности империализма. Первая наделялась ими качествами «золотого века», когда господствовала социальная однородность, самоутверждение индивидуума зависело только от него самого, а философия индивидуализма была религией всей нации и каждого индивидуума. Крушение этой идиллии, представлявшей апологию некоторых исторических особенностей развития «свободного» капитализма в США, американские экономисты связывали с последствиями экономического развития страны после гражданской войны. Эти изменения в структуре капитализма США они называли не иначе, как «промышленной революцией».

Важнейшим следствием промышленного переворота Р. Эли объявлял возникновение в США противоречия между трудом и капиталом. Существовавшая ранее весьма условная граница между неимущими и имущими замкнулась, навечно разделив труд и капитал, противопоставив их как два враждующих класса48. Происшедшая в ходе промышленной революции вместе с концентрацией производства и капитала «концентрация огромной массы наемных рабочих на гигантских фабриках» привела «к осознанию рабочими… единства своих интересов». Возникновение в стране тред-юнионизма и «современного социализма», свидетельствовавших о кризисе политической организации исчезающей экономической реальности, стало неизбежным49.

Другим немаловажным отличием новой экономической реальности США от прежней американские политэкономисты объявляли резкую дифференциацию в рядах собственников, обрастание миллионными состояниями немногих из них и разорение большинства. Анализируя социальные устремления разоряющейся мелкой буржуазии — в первую очередь опыт белламистского движения, Эли проницательно замечал, что «боязнь разорения, которая подтверждается постоянными поглощениями мелких предпринимателей крупными, заставляет мелкого предпринимателя принять социалистическую схему, обеспечивающую доход всем членам общества»50. «Промышленная революция, — подтверждал точку зрения Эли Г. К. Адамс, — выбила опору из-под индивидуалистических концепций»51.

Оценивая анализ американскими политэкономистами причин обострения в США в последней трети XIX в. противоречий капитализма, нужно отметить, что они первыми среди буржуазных идеологов попытались рассматривать их в связи со сдвигами в социально-экономической структуре страны (в отличие даже от такого по официальным меркам неортодоксального буржуазного идеолога, как Л. Уорд). Однако их «экономическая» интерпретация оказывалась крайне плоской, ибо все противоречия Америки эти экономисты воспринимали как откровение новой экономической реальности, т. е. связывали их не с природой самого капитализма52, а с изменением его исторических форм. Недаром период «свободного» капитализма в США представал у них как «золотой век», хотя он обладал одинаково противоречивой с империализмом природой, остававшейся лишь скрытой в силу специфики эпохи «свободной конкуренции» в США53. Исчезновение этой специфики лишь обнажило, но не породило противоречия американского капитализма.

Экономисты-критики связывали устранение противоречий не с заменой капитализма новой социальной системой, а с приведением устаревшей государственно-правовой практики в соответствие с изменившейся экономической реальностью. В конечном итоге они взваливали вину за язвы Америки на порочную в условиях краха социальной однородности и гармонии практику государственного невмешательства и освящавшую эту практику концепцию экономического либерализма. «Политическая экономия, — провозглашал один из критиков, В. Фоулвелл, — которая со времен А. Смита ставила целью исследование «Богатства наций», свелась к словесному теоретизированию о возможных взаимоотношениях гипотетических экономических атомов». «Laissez faire, — выносил он приговор концепции экономического либерализма, — может породить только пепел»54. Г. К. Адамс связывал «восстановление утраченной гармонии» с обоснованием «новой системы этики, нового определения прав и обязанностей индивидуумов, а также новых определений свободы и либерализма, которые должны быть инкорпорированы в существующую систему законодательства»55.

Признание буржуазными экономистами возможности разрешения противоречий капитализма на основе изменения государственно-правовой практики неизбежно должно было привести их к экономическому волюнтаризму и субъективизму. И действительно, в их теории совершенно без изменений вошла концепция Л. Уорда о решающей роли субъективного психического фактора в общественном развитии56 и концепция германской исторической школы об определяющем значении фактора «администрации и законодательства в формировании характера национальных экономических связей»57. Отталкиваясь от идей исторической школы, ее американские последователи рассматривали организацию, содержание и функции административных, законодательных и судебных органов власти в качестве критерия, характеризующего сущность национальной экономики. Концепция национальной экономики и адекватной ей национальной экономической теории имела глубоко антинаучный характер, ибо отрицала всеобщий характер экономических законов буржуазного способа производства58.

Обращаясь к созданию экономической теории, пригодной для США, т. е. буржуазно-реформистской политэкономической доктрины, американские экономисты исходили из убеждения в том, что традиционная философия индивидуализма исчерпала возможность эффективного влияния на массы. Единственный способ возрождения влияния господствующей идеологии заключался, по мысли Эли, в изучении достоинств социалистической теории (к которым он, обнаруживая знакомство с социалистическими авторами, относил наиболее полное удовлетворение человеческих желаний, планомерное и целенаправленное развитие народного хозяйства, обеспечение полной занятости и т. д.) и включении в индивидуализм идеи социальной реформы, обещающей массам достижение идеалов, которые они обнаруживали в социалистических теориях59. Конечно, утверждение Эли о возможности усвоения преимуществ социализма в условиях буржуазного общества являлось утопией и приобретало ярко выраженный демагогический характер.

Исходным пунктом американских политэкономистов при пересмотре индивидуализма было предположение о возможности существования нескольких его вариантов. Традиционный индивидуализм объявлялся лишь одним из них (с приложением эпитетов «абсолютный», «грубый», «свободный»), которому в качестве национальной экономической доктрины противопоставлялся вариант «регулируемого» индивидуализма60.

Первое отличие между традиционным и новым индивидуализмом сводилось к определению основополагающего для этой философии понятия — индивидуальной свободы. Критикуя трактовку индивидуальной свободы как естественной, т. е. ничем не ограниченной свободы, тождественной анархии и «войне всех против всех», Эли доказывал, в противоположность откровенным апологетам монополий, что «абсолютная» свобода во взаимоотношениях индивидуумов была прогрессивным моментом в условиях существования неограниченных возможностей для реализации индивидуальных устремлений и социальной однородности. В условиях же монополизации экономических возможностей в руках горстки «капитанов индустрии» абсолютная свобода индивидуумов превращалась в формулу неограниченной тирании сильнейших, развивалась в направлении поглощения свободы большинства общества меньшинством. Обеспечение свобод для большинства общества в таких условиях могло быть достигнуто только на основе государственного регулирования свобод и прав индивидуумов и общественных классов61.

Критика концепции абсолютной и естественной свободы подводила американских экономистов к пересмотру естественноправовой теории, которая являлась правовым выражением доктрины абсолютной свободы индивидуума. Наделяя личность естественными и неотчуждаемыми правами, она пресекала возможные попытки законодательного изменения прав, которые были определены родоначальниками буржуазного индивидуализма в XVIII в. как суть права на неограниченное владение частной собственностью и полную свободу конкуренции. Эли объявлял теорию естественного права воплощением негативного понимания свободы и противопоставлял ей концепцию государственного права, заключающего в себе идею позитивной свободы. Согласно этой идее государству вменялось в обязанность регулировать свободы и права различных общественных слоев, закреплять с помощью законодательства определенные социальные права за наемными рабочими, фермерами, безработными, престарелыми, детьми, женщинами и ограничивать права предпринимателей62. Содержание и характер доктрины «позитивной свободы» были полностью тождественны концепции «социального мелиоризма» Л. Уорда, обе они преследовали цель смягчить, а не устранить капиталистическую эксплуатацию.

Вслед за отрицанием естественноправовой концепции американские политэкономисты переходили к критике экономического либерализма, к пересмотру традиционных воззрений на частнокапиталистическую конкуренцию. В основе выдвинутого ими утопичного предположения о возможности ликвидировать разрушительные последствия частнокапиталистической конкуренции при сохранении ее самой лежал прием выхолащивания классовой сущности, наделения внеисторическими свойствами таких категорий, как частная собственность, капитал, конкуренция. В полном соответствии с положением исторической школы о том, что характер экономических категорий определяется государственной политикой и изменяется вместе с ней, Г. К. Адамс провозглашал: «Конкуренция сама по себе не является ни средством разрушения, как полагают социалисты, ни средством созидания, как полагают индивидуалисты. Она является нейтральной силой и развивается в направлении созидания или разрушения в зависимости от условий, в которые заключено ее существование»63.

Американские политэкономисты вменяют в обязанности государству ликвидацию разрушительных следствий частнокапиталистической конкуренции, которые, по их мысли, были возможны лишь в условиях стихийного, свободного ее существования. Во-первых, государство должно было подавлять нечестные, преступные, «животные» методы конкуренции: сговор, подкупы, махинации и прямое насилие, — которые Рокфеллер и иже с ним широко использовали при создании своих империй в конце XIX — начале ХХ в. Во-вторых, оно должно было сглаживать вопиющие крайности в распределении национального дохода, которые возникали, когда стихийная конкуренция являлась единственным регулятором на рынке труда и товарном рынке. Наконец, в-третьих, государство должно было добиваться планирования в развитии производительных сил, т. е. «достижения стабильного развития производства, обеспечения полной занятости для всей рабочей силы и изыскания возможностей применения всех наличных капиталов»64. Представляется очевидным, что концепция «регулируемой конкуренции», выдвинутая на рубеже XIX—XX вв., предвосхищала кейнсианскую теорию государственно-монополистического контроля над рыночными отношениями, сформулированную четверть века спустя.

Оценивая в целом платформу экономистов реформистского направления, можно сказать, что она, как и концепция Л. Уорда, явилась основным источником буржуазно-реформистской идеологии. Выдвинутые представителями этого направления идеи об изменчивости и эволюции социально-экономических связей капитализма, об относительном характере экономической теории и норм государственной социально-экономической политики, согласующихся с институциональными изменениями, происходящими в капиталистическом обществе, их положения о «социальной» стороне частной собственности и праве государства вмешиваться в ее развитие, о необходимости дополнения рыночного механизма регулирования экономического развития при капитализме государственным регулированием выразили суть буржуазно-реформистской формулы общественных связей.

Новый взгляд на функции государства

Один из основных выводов буржуазных критиков и в конце XIX, и в начале ХХ столетия заключался в положении о несовпадении свободно развивающегося индивидуального самоинтереса и интереса общества в целом. В отличие от классического индивидуализма, объявлявшего движущей силой капитализма и прогресса свободно развивающуюся частнособственническую инициативу, критики все свои надежды на сохранение и упрочение капитализма связывали с буржуазным государством. Тема роли, места и функций государства в социально-экономическом развитии являлась центральной темой их выступлений конца ХІХ — начала XX в. Они настаивали на примате политической надстройки и субъективного фактора в определении характера общественных связей. Такое упорство не было случайным. Оно объяснялось тем, что само разрешение социально-экономических противоречий капитализма буржуазно-реформистская мысль связывала не с выработкой альтернативы его социально-экономическим основам, а с противопоставлением классической либеральной формуле «пассивного» государства формулы «активного» государства.

Как известно, идея слабости государственной власти была центральной идеей классического либерализма. Естественноправовая теория, особенно в лице руссоистов, отождествляла «царство разума» с «естественным состоянием» человечества, где оно сливалось с природой и где отсутствовали всякие зачатки государственности. Теория экономического либерализма, вся исполненная преклонения перед движущим мотивом капитализма — погоней за прибылью ради прибыли, — устами физиократов, А. Смита и их более поздних эпигонов требовала полной свободы капитала, рыночно-конкурентных связей, эксплуатации труда капиталом и разговаривала с государством языком ультиматума. Г. Спенсер и социал-дарвинисты главный показатель общественного прогресса видели в отмирании государственности. Функция государства в правовой теории классического либерализма сводилась в основном к охране прав собственности и личной безопасности (отсюда и широко известные определения классической либеральной модели государства как «полицейского государства», государства «ночного сторожа» и т. д.).

Сравним теперь эти идеи со взглядами идеологов рассматриваемого направления. Пэттен писал: «Мы не нуждаемся ни в новом мире, ни в новом человеке, единственное, что нам необходимо, так это новое государство, чья власть будет превосходить возможность любого объединения эгоистических индивидуумов и чьи обязанности будут соответствовать желаниям человека»65. Г. К. Адамс требовал заменить известную формулу Т. Джефферсона: лучшее правительство то, которое правит меньше, — на такую: «лучшее правительство не то, которое правит меньше, а то, которое правит наиболее мудро»66.

Полное и законченное обоснование концепция «активного» государства получает в воззрениях известного буржуазного политолога Г. Кроули. Исследуя традиционное недоверие американцев к сильной государственной власти, он связывал причины этого недоверия с «ошибками» «отцов-основателей» американской государственности: Т. Джефферсона, который, подобно европейским либералам, вообще отрицал сильную власть, и А. Гамильтона, который, напротив, насаждал сильную власть, но скомпрометировал свое детище в глазах народа, используя его в интересах узкой группы собственников. Кроули пытался возродить на американской почве идею государства-левиафана, которое было бы способно навязать свою волю таким общественным силам, как тред-юнионы и монополии, и утвердить «социальное согласие» и «всеобщее благоденствие»67.

На чем же держалась столь твердая вера в целительные свойства государственного регулирования социально-экономических процессов при капитализме? Безусловно, в основе этой веры лежало глубоко идеалистическое предположение о внеклассовой природе государства; эта ложная посылка только и давала возможность делать вывод о том, что простое наделение буржуазного государства функцией «социального регулирования» окажется достаточным средством для трансформации его в государство «всеобщего благоденствия».

В начале ХХ в. буржуазные реформисты, однако, пытаясь осуществить свои реформы, столкнулись с тем фактом, что их проекты «намертво» застревали в лабиринтах легислатур и Капитолия. Тогда они стали более критично относиться к возможностям американской государственности. Но их мысль не поднялась до раскрытия истинной классовой сущности буржуазного государства. Таким мыслителям, как политолог Д. А. Смит и историк Ч. Бирд, удалось обнаружить лишь глубокий антидемократизм американской государственности, скроенной по проектам консервативного филадельфийского конгресса в 1787 г. Они отказались от традиционного для буржуазной мысли взгляда на конституцию как исключительно на юридический документ и рассматривали ее как правовое выражение социально-политической философии денежного мешка.

В результате были сделаны выводы, что освящаемая конституцией США организация американского государства с ее системой разделения властей, с вытекающими из этой системы принципами «ограничений и уравновешивающих факторов» и многоступенчатой формулой принятия законов, с присущим ей недемократическим характером формирования таких важнейших государственных институтов, как сенат, Верховный суд, являлась непреодолимым препятствием для любых мероприятий, ограничивающих в какой-либо степени свободу частной собственности. В критических работах Д. А. Смита, Ч. Бирда была поставлена проблема реорганизации американской государственности. Однако лишь меньшая часть идеологов буржуазного реформизма добивалась, подобно радикальным движениям, этой реорганизации на демократических началах. Большинство из них, придерживаясь элитарной концепции политического действия, надеялись усилить социальную маневренность буржуазного государства на основе перераспределения государственной власти в пользу исполнительных органов, и главным образом президента.

2 Американский ежегодник, 1974 г.

Планы умиротворения рабочих

В сферу социально-экономических функций буржуазного государства включалось главным образом регулирование двух противоречий: между трудом и капиталом и между монополиями и немонополистической буржуазией.

Сторонники буржуазно-реформистской рабочей политики в отличие от ортодоксальных идеологов исходили из признания того факта, что взаимоотношения труда и капитала носят конфликтный характер и что традиционный механизм регулирования взаимоотношений между двумя антагонистами, основанный на принципе «свободной игры» социально-экономических сил, не заключает в себе возможностей для разрешения их разногласий. Признавая наличие противоречий между трудом и капиталом, они вместе с тем отрицали антагонистический характер этих противоречий и надеялись на их урегулирование в рамках капитализма. В основе такого определения характера взаимоотношений между трудом и капиталом лежал антинаучный метод их анализа, который переносил эпицентр формирования противоречий между трудом и капиталом из сферы отношений собственности и производства в сферу распределения, на рынок труда, где, как задолго до этого показал Маркс, существо взаимоотношений между пролетариатом и буржуазией оказывалось глубоко мистифицированным.

Наиболее видным выразителем концепции «распределительного» конфликта в США стал ученик Р. Эли, историк и политэкономист Дж. Коммонс. В своих работах он настойчиво доказывал, что характер конфликта между трудом и капиталом не несет в себе возможностей для возникновения революционной борьбы рабочих и что пролетариат «вместо идеалистического средства, заключающегося в обобществлении средств производства, использует практические средства, направленные на уничтожение конкурентной угрозы при помощи защитительных организаций (тред-юнионов. — В. С.) или защитительного законодательства»68.

Идеологическая функция концепции «распределительного» конфликта несомненна: она ставила своей целью расчленить, противопоставить друг другу две тенденции рабочего движения: стремление пролетариата к революционному ниспровержению капитализма и стремление его к смягчению капиталистической эксплуатации, — замолчать первую тенденцию и легализовать, поощрить вторую, оторвать ее от первой и заглушить тем самым революционные устремления пролетариата.

Капитализм при помощи реформистских средств — частичного перераспределения прибавочной стоимости в пользу рабочих — пытался откупиться от посягательств пролетариата на его твердыни.

При обосновании этих средств сторонникам реформизма в США приходилось вступать в спор с традиционными буржуазными представлениями о принципах рабочей политики. И здесь в первую очередь обращает на себя внимание их тезис о том, что широко распространенные в официальной политэкономии понятия о «железном фонде» заработной платы являются ложными, что границы величины доходов рабочего могут быть весьма подвижными и что, следовательно, практика государственного рабочего законодательства и тред-юнионизма, направленная на корректирование «естественного» механизма распределения национального дохода, имеет право на существование.

С. Пэттен, вступая в дискуссию со сторонниками «железных границ» заработной платы, доказывал, что способ распределения определяется не естественным законом, как полагали почитатели Мальтуса, а социальным и зависит от «уровня социальной борьбы, манипулирующей ходом распределения прибавочного продукта»69. Профессор Чикагского университета Лофлин в 1906 г. утверждал, что в условиях бурного постоянного возрастания гигантских состояний монополий несостоятельность закона «естественного» распределения, определяющего «железные фонды» доходов, становится понятной даже малограмотным рабочим70.

Проблема законодательного регулирования размеров заработной платы и продолжительности рабочего дня явилась центральным вопросом дискуссии на съезде буржуазно-реформистской Американской ассоциации в пользу рабочего законодательства (ААРЗ) в 1912 г. Реформистски настроенный профессор Х. Сигер подверг критике господствующую политэкономическую доктрину, согласно которой складывающийся под воздействием рыночной конъюнктуры минимум заработной платы не мог опускаться ниже уровня, необходимого для полного восстановления функциональных способностей рабочего. Этот закон, говорил он, действует только в тех отраслях, где предложение рабочей силы покрывается спросом на нее или оказывается ниже этого спроса. В противных случаях, замечал Сигер, этот закон оказывался декларацией, которая не могла возыметь никакого действия на предпринимателей, понижающих уровень заработной платы до «голодного». Такая практика вела к преждевременному истощению трудовых ресурсов нации, деградации рабочих, и борьба с ней требовала государственного регулирования уровня заработной платы71.

Идея Сигера о несостоятельности закона «спроса и предложения» как единственного регулятора величины заработной платы была поддержана и другими выступавшими. Обращает на себя внимание тот факт, что, с точки зрения большинства из них, устанавливаемый государством минимум платы должен был лишь обеспечивать наемным рабочим возможность восстановления их функциональных способностей. В таком истолковании концепция законодательного фиксирования минимальной заработной платы, хотя и противоречила интересам каждого отдельно взятого предпринимателя, готового ради лишнего доллара чистогана уморить рабочего с голоду, оказывалась в полном соответствии с долгосрочными интересами капиталистической экономики в целом, поскольку создавала более благоприятные условия для воспроизводства рабочей силы, препятствуя ее преждевременному истощению.

В начале ХХ в. буржуазно-реформистской мыслью США была также поставлена проблема создания системы национального страхования для рабочих. Выступая с обоснованием этой проблемы в 1913 г. на первой всеамериканской конференции по проблемам социального страхования, организованной ААРЗ, профессор Уилушби связывал ее возникновение с социально-экономическими последствиями индустриализации — «промышленной революции XIX в.» Переход от ручного труда к машинному и бурный рост интенсификации труда означали резкое возрастание количества несчастных случаев на производстве, профессиональных заболеваний, гораздо более быструю изнашиваемость организма рабочего и сокращение общего периода его трудоспособности, а также необычайное увеличение числа безработных. Перед рабочими вставала проблема обеспечения в случае болезни, старости, инвалидности, безработицы. Решать эту проблему должно было социальное страхование.

Традиционные индивидуалистические концепции накладывали, однако, табу на расходы по социальному страхованию, оказывавшиеся, с частнокапиталистической точки зрения, непроизводительными расходами, лицемерно возлагали вину за утрату трудоспособности или потерю работы на самого рабочего (социал-дарвинисты спешили объяснить этот факт его «неприспособленностью»). Оспаривая данную точку зрения, Уилушби, Рубинов, Брандейс требовали признать расходы на социальное страхование одной из статей стоимости рабочей силы. Эта статья стоимости рабочей силы, доказывали они, не была учтена классическим политэкономическим учением, поскольку она не могла появиться «в обществе по характеру своему преимущественно аграрном и с промышленностью, основанной по большей части на ручном труде»72.

Наряду с практикой государственного законодательства другим фактором корректирования «естественного» закона распределения объявлялась практика тред-юнионизма. Официальная политэкономическая и правовая мысль США в конце XIX – начале ХХ в. упорно продолжала отказывать профсоюзам в праве на существование. Профсоюзам предъявлялись обвинения в попытках монополизировать рынок труда, и именно им пришлось испытать на себе всю тяжесть «антимонополистического» закона Шермана 1890 г. Выдвигаемый ими лозунг «закрытой мастерской», т. е. найма на работу только членов профсоюзов, рассматривался как покушение на «свободу труда». Лозунгу «закрытой мастерской» буржуазный индивидуализм противопоставлял лозунг «открытой мастерской», а идее коллективного договора идею индивидуального контракта. Забастовки приравнивались к уголовному преступлению как покушение на право собственности и подавлялись с помощью реакционных судебных предписаний — инджанкшенз. Вообще капитал США в тот период, не мудрствуя лукаво, во взаимоотношениях с рабочими, употребляя фразу руководителя «Юнайтед Стейтс стил», «придерживался такого правила: если рабочий поднимает голову, нужно стукнуть по ней»73.

Идеологи новой рабочей политики рассматривали тред-юнионизм на стадии крупнотоварного капиталистического производства как закономерную форму представительства интересов рабочих. На этой стадии, доказывал экономист из Филадельфии Краускопф, индивидуальный контракт утрачивает возможность удовлетворительного представительства интересов наемного рабочего, ибо индивидуальный рабочий оказывается беспомощным и обреченным в споре со всемогущим предпринимателем или предпринимательским объединением. В подобных условиях индивидуальный договор неизбежно уступает место коллективному договору, отстаиваемому тред-юнионом74.

Солидаризируясь с Краускопфом, один из идеологов Национальной гражданской федерации, Н. Гилман, высказывался не только в пользу признания за рабочими права на заключение коллективного договора с предпринимателем, но и в пользу системы «закрытой мастерской», ибо, писал он, «желание рабочих видеть свой тред-юнион сосредоточившим полный контроль в сфере предложения рабочей силы в данной отрасли… является столь же естественным, как и попытки (предпринимателей. — В. С.) утвердить монополию в производстве»75. Таким образом, буржуазный реформизм рассматривал тред-юнионизм как фактор, уравнивающий шансы рабочих в конкурентной борьбе с капиталом, как неизбежный продукт индустриального развития и как важное средство установления «справедливых» принципов распределения прибавочного продукта.

Чем же объяснить столь неожиданную, на первый взгляд почти откровенную апологию тред-юнионизма в работах буржуазно-реформистских авторов? Совершенно очевидно, что тред-юнионизм являлся для них меньшим злом, заключенным в тенденциях рабочего движения США, признав которое можно было бы ожидать, как уже тогда начали выражаться, «интеграции» пролетариата в буржуазном обществе и тем самым откупиться от его революционных притязаний. Защита тред-юнионизма в их устах становилась своеобразной маскировкой того факта, что коллективный договор, закрытый цех, скользящая шкала заработной платы, являясь завоеваниями пролетариата, еще не исчерпывали претензий пролетариата, не уничтожали самой капиталистической эксплуатации. Признавая профсоюзы и их тактику, они пытались скрыть от рабочего класса революционные цели, превратить тред-юнионизм из орудия борьбы пролетариата в орудие борьбы с пролетариатом.

Недаром уже тогда они рассматривали коллективный договор не как условие, навязываемое трудом капиталу, а как возможную основу для «социального партнерства»! Право рабочих на коллективный договор, указывал Х. Сигер, значительно увеличило бы возможности «стабилизации взаимоотношений между работодателем и рабочими», привело бы к сокращению до минимума и вообще ликвидации стачек, стало бы гарантом «промышленного мира»76.

Принимая тред-юнионизм, сторонники мира с профсоюзами стремились изобрести замаскированные средства подчинения рабочих буржуазному государству. С начала ХХ в. в работах таких идеологов, как Г. Кроули, Н. Гилман, У. Уилушби, Д. Б. Кларк, Т. Рузвельт, методам прямого насилия над рабочими стала противопоставляться система посреднических функций «примирения» и «арбитража» буржуазного государства, впервые примененная на практике еще в 1890-е годы в Австралии и Новой Зеландии. Сами эти идеологи пропагандировали государственный арбитраж как либеральную альтернативу методу «кнута», но в действительности он являлся не чем иным, как проектом государственно-монополистического регулирования, призванным «инкорпорировать» профсоюзы в буржуазной политической системе, превратить их в бессловесный придаток государства, полностью лишить тред-юнионы инициативы в выборе средств борьбы с предпринимателями. Признавая тред-юнионизм, буржуазный реформизм одновременно хотел расправиться с тенденциями боевого юнионизма, хотел иметь дело с тред-юнионизмом реформистского типа: без стачек, пикетов, забастовок, мирно ведущего переговоры за одним столом с капиталом и государством.

Два подхода к взаимоотношениям с монополиями

Усиливающиеся антагонизмы между монополистическим капиталом и большинством общества, куда входил не только пролетариат, но и многочисленные слои городской и сельской немонополистической буржуазии, привлекали самое пристальное внимание сторонников социального регулирования. Их отношение к монополиям заключало в себе стремление ослабить противоречия империализма при помощи реформистских рецептов и упрочить позиции капитализма в историческом споре с социализмом. Но, хотя весь их лагерь резко отрицательно относился к социалистической теории разрешения противоречий монополистического капитализма, в нем самом не было единства в вопросе о политике в отношении монополий. В начале ХХ в. в США со всей очевидностью вырисовываются два направления в буржуазно-реформистской теории монополий.

Первое направление надежды на ослабление противоречий капитализма связывало с планами роспуска трестов, ликвидации монополии и восстановления и поддержания при помощи государственного регулирования традиционной свободной конкуренции, вместе с которой должна была вернуться якобы утраченная в ходе монополизации социальная гармония и справедливость. Наиболее видными выразителями этого направления были лидер либерального крыла республиканской партии Р. М. Лафоллетт, член Верховного суда США Л. Брандейс, ученые Е. Уитней, Е. С. Миде и др. В 1912 г. идея восстановления свободной конкуренции, обрамленная в концепцию «новой свободы» Л. Брандейса, была использована как средство социальной демагогии кандидатом в президенты США от демократической партии В. Вильсоном.

Иллюзии сторонников «восстановления» конкуренции основывались на непонимании природы происхождения и содержания монополии. Это со всей очевидностью проявлялось в их методологических приемах анализа генезиса монополистического капитализма, которые могут быть охарактеризованы как приемы правового идеализма и экономического романтизма.

Метод правового идеализма, отрицая экономические основы монополизации, объяснял ее возникновение порочным федеральным и штатным законодательством и в первую очередь пагубным корпоративным статутом большинства американских штатов. Институт корпораций возник в США еще в начале XIX в. как правовая форма существования акционерных обществ и долгое время использовался главным образом мелкими собственниками, которые могли лишь сообща — в форме товарищества — организовывать успешное предпринимательство. Однако после гражданской войны, когда концентрация и централизация капитала в США достигли той ступени, на которой свободная конкуренция неизбежно перерастала в свою противоположность — монополию, корпоративным статутом воспользовались «капитаны индустрии» для полюбовных сделок с себе подобными или для поглощения мелких компаний, добиваясь тем самым безраздельного господства в целой отрасли хозяйства.

Конечно, корпоративный статут не создавал монополизации, он лишь определил одну из ее конкретных, поначалу самых распространенных форм. В истолковании же критиков монополий взаимоотношение между правовой формой предпринимательских объединений и процессом монополизации было перевернуто с ног на голову. В результате этого идеалистического анализа рождался вывод о том, что жесткое регулирование корпоративного статута — строгое ограничение деятельности каждого объединения рамками одного штата, запрещение системы переплетающихся директоров и приобретения доли в нескольких корпорациях и т. д. — способно предотвратить образование монополий77.

Насколько обоснованной была эта вера в запретительное антимонополистическое законодательство?

Ответить на этот вопрос помогает прежде всего изучение антимонополистического законодательства США конца XIX — начала ХХ в. и его практического использования. Этот же анализ показывает, что антимонополистические законы — от закона Шермана 1890 г. до закона Клейтона 1914 г. — оказывались направленными (и к ним, как и к любому закону, трудно было предъявить иные требования) против сложившихся к моменту их принятия конкретно-исторических правовых форм предпринимательских объединений, упуская из поля зрения самое главное: неискоренимые при капитализме экономические основы их происхождения и господства. После принятия этих законов монополии возникали еще в большем количестве, но, по образному определению Г. Д. Ллойда, «под иной вывеской». Так, единственным следствием антимонополистического законодательства явилось оформление в США целого букета организационно-правовых форм монополии: пулы, корнеры, тресты, холдинг компэниз, «джентльменские» соглашения и пр. Кроме того, конечно, «сильные мира сего» могли без особых затруднений добиться от американских судов такой интерпретации этого законодательства, которая превращала в пустой звук его самые, казалось бы, недвусмысленные и суровые пункты.

Метод экономического романтизма отличался в некоторой степени от метода правового идеализма. Он признавал как неизбежный и внутренне обусловленный процесс технико-экономической концентрации, концентрации производства на уровне и в рамках каждого отдельного предприятия, но противопоставлял ему в качестве искусственного процесса, основанного на использовании «заговорщических» методов «нечестной» конкуренции, процесс финансовой централизации: слияние капиталов двух и более предприятий, сращивание финансового и промышленного капитала. Только финансовая централизация объявлялась основой монополизации, ее одну и требовалось искоренить для восстановления «свободного» капитализма78.

Такое противопоставление являлось, однако, заблуждением. Та непреодолимая грань, которую буржуазные критики проводили между процессом производственной и финансовой концентрации, между «большим бизнесом» и монополией, а также между свободной конкуренцией, как истоком образования первого, и «нечестной» конкуренцией, как истоком второй, существовала в их воображении, а не в реальной действительности. Крупнокапиталистическое производство было многими нитями связано с монополией, постоянно врастало в нее. Отрицание живой диалектики взаимоотношений между «большим бизнесом» и монополией со стороны буржуазных критиков основывалось на метафизическом понимании монополии, которая толковалась исключительно как абсолютная противоположность конкуренции. Любое же крупнокапиталистическое производство, которое продолжало сосуществовать с конкуренцией, не заключало в себе, с точки зрения этих критиков, никаких свойств или даже начал монополии.

Неубедительность такой линии размежевания между монополией и конкуренцией становилась особенно очевидной, когда Е. С. Миде и В. Вильсон, взяв за конкретный образец монополии «Юнайтед Стейтс стил», противопоставили ей как пример «большого бизнеса» и антипод монополии корпорацию Э. Карнеги. Природа взаимоотношений между подобным «большим бизнесом» и конкуренцией и природа взаимоотношений между монополией и конкуренцией были по существу тождественны. Концепция «новой свободы» В. Вильсона — обещание массе разоряемых мелких предпринимателей не только «пользования плодами процветания, но и участия в их создании» после того, как будут распущены все тресты-левиафаны, добившиеся абсолютного господства в своих отраслях, и будет запрещена практика «нечестной» конкуренции79 — оказывалась повисшей в воздухе.

Если концепция роспуска трестов, несмотря на весь свой утопизм и буржуазную ограниченность, все же заключала в себе определенные черты антимонополизма, то концепция «регулирования» трестов, нашедшая своих наиболее решительных сторонников в лице таких идеологов, как Г. Кроули. Ч. Ван Хайз, У. Липпман, Т. Рузвельт, отбросила как вредные, и с экономической, и с политической точек зрения, любые проявления антимонополизма.

Сторонники регулирования трестов давали совершенно иное объяснение природы и ценностей монополии. Выразители этой концепции — особенно Ч. Ван Хайз и Г. Кроули — сумели впервые в буржуазной общественной мысли определить и раскрыть главную причину смены «свободной» конкуренции монополизацией: обусловленность этого процесса потребностями развития производительных сил80. Одновременно вопреки приверженцам роспуска трестов они решительно встали на ту точку зрения, что монополизация и утверждаемая ею организация производства таят в себе гораздо большие возможности, с точки зрения экономического роста, чем «свободный» капитализм. Эти два вывода — о неизбежном и прогрессивном характере монополизации – и были использованы сторонниками признания и регулирования трестов как своеобразный плацдарм в споре с программой роспуска трестов.

В политическом смысле главным отличием концепции регулирования трестов от концепции роспуска трестов было то, что она изыскивала способы смягчения противоречий империализма на основе компромисса между монополиями и ее антагонистами, в то время как доктрина роспуска трестов в поисках «социальной гармонии» была обращена в прошлое, к временам «свободного» предпринимательства, где не было места монополиям. Для такого идеолога, как Г. Кроули, и для усвоившего его социально-политические принципы Т. Рузвельта в идее роспуска трестов был неприемлем не только ее экономический утопизм, но и ее классовая направленность, означающая не смягчение, а разжигание конфликта между различными слоями буржуазии. Они оба, как убеждает анализ их воззрений, вполне сознавали глубину противоречий между монополией и немонополистической буржуазией и могли потребовать определенных жертв от монополий, но при этом таких жертв, которые в конечном итоге способствовали единению, а не разобщению двух групп буржуазии.

Предложенный сторонниками «признания» и «регулирования» трестов компромисс между монополиями и их противниками строился на следующей основе. За монополиями предполагалось раз и навсегда закрепить господствующие позиции в национальной системе производства, что означало очевидную жертву со стороны средней и мелкой буржуазии, отказывающейся от претензий на возвращение утраченных позиций в сфере предпринимательства. Одновременно государство наделялось правом контроля над производственной и рыночной активностью монополий и правом частичного перераспределения прибылей монополий в пользу эксплуатируемых ею классов, что рассматривалось уже как жертва со стороны финансово-промышленной олигархии.

Особая роль среди «регулирующих» функций государства отводилась функции перекачивания частной прибыли монополии в «социальную прибыль» (определение У. Уэйла)81. Средствами «социализации» частной прибыли монополий Г. Кроули, У. Уэйл, Т. Рузвельт объявляли прежде всего налоговый пресс: прогрессивно-пропорциональное налогообложение доходов корпораций и частных наследств82. Ч. Ван Хайз высказывался в пользу государственного регулирования рыночных цен83.

В какой же степени исчерпывались притязания эксплуатируемых монополиями классов в схеме социального компромисса, предложенного сторонниками регулирования трестов? Как показывает анализ исторического опыта буржуазных обществ, само вмешательство капиталистического государства в сферы обмена и торговли на основе ранее изложенных средств оказывается вполне осуществимым. Такой курс политической власти определяется все возрастающей необходимостью социального маневрирования в условиях резкого обострения классовых противоречий при империализме.

Однако возможности государственного вмешательства в сферы распределения и обмена при сохранении за монополиями господства в сферах отношений собственности и производства остаются весьма и весьма ограниченными; оно сопровождается мизерной эффективностью и не способно существенно повлиять на распределение национального дохода. Подобное вмешательство вступает в противоречие с основным экономическим законом капитализма — законом частнокапиталистического накопления. Поэтому ожидать от буржуазного государства каких-либо радикальных мер в этой области — значило бы ожидать от него покушения на фундаментальные основы того общественного миропорядка, который саму эту государственную власть вызывает к жизни.

Сопоставление концепции признания и регулирования трестов с практикой не оставляет сомнений в том, что если принятие первого пункта этой программы было равносильно увековечению экономического господства монополистического капитализма, то практическое осуществление второго пункта — «выравнивание доходов» — оставалось по существу недостижимым.

В заключение представляется интересным сравнить идеологию буржуазного реформизма в США, оформляющуюся в конце XIX — начале XX в., с ее современными вариантами. Их преемственность и принадлежность к единой идейной традиции несомненна. Главенствующая концепция современной идеологии буржуазного реформизма — «государство всеобщего благоденствия» — в основе своей была органически включена в идейные доктрины периода формирования империализма. Обозначенные тогда формы и методы вмешательства политической надстройки в развитие социально-экономических процессов вошли составной частью в арсенал приемов государственно-монополистического регулирования. Вместе с тем обращает на себя внимание тот факт, что идеологи конца XIX — начала ХХ в. уделяли внимание в первую очередь разработке тех программ, которые можно определить как социальную часть методов государственно-монополистического регулирования. Что касается его экономических программ: обоснование антикризисных и антициклических мер, планирования процессов экономического роста и т. д., — то они в тот период почти не рассматривались.

И все же, несмотря на это и ряд других отличий доктрин социального регулирования конца XIX — начала ХХ в. от их современных вариантов, они соединяются в единой идейной традиции благодаря общей классовой направленности. Классовая же направленность этой традиции, заключающаяся в стремлении применить «частичное штопанье гибнущего режима в интересах разделения и ослабления рабочего класса, в интересах удержания власти буржуазии против революционного ниспровержения этой власти»84, свидетельствует о ее глубоко консервативных исторических целях. Исследователь-марксист, обращаясь к анализу идеологии буржуазного реформизма, видит свою цель в последовательной и глубоко аргументированной критике заключенных в ней попыток замаскировать действительные основы частнокапиталистической эксплуатации, истинную природу экономического, политического и духовного порабощения трудящихся масс при капитализме.