У. Уилки и генезис «нового республиканизма»

А. С. Маныкин

В годы «нового курса» — период форсированного становления государственно-монополистического капитализма в США — происходила существенная перестройка всей двухпартийной системы, вступившей в новый этап своей эволюции. Подобная трансформация обусловливалась тем, что идейно-политические платформы старых буржуазных партий не отвечали потребностям объективно необходимого правящим кругам США государственно-монополистического развития. Особенно болезненно процесс перестройки проходил у находившейся с 1933 г. в оппозиции республиканской партии. Лишь после 1936 г. в ее идеологии появляются первые робкие ростки идей, составивших фундамент «нового республиканизма».

Этот термин, получивший права гражданства с легкой руки советника президента Эйзенхауэра А. Ларсона, означает сложное историческое явление[1]. Он характеризует идейно-политическое лицо республиканской партии на том отрезке развития двухпартийной системы, который начался после экономического кризиса 1929—1933 гг. «Новый республиканизм» в своей основе подразумевал отказ от негативного взгляда на роль государства в решении социально-экономических вопросов и разрыв с изоляционистскими внешнеполитическими теориями. На смену им постепенно приходили «неоконсерватизм», т. е. идейно-политическая концепция, совмещавшая традиционные постулаты консерватизма с этатистскими принципами государственно-монополистической реальности[2], и идея «глобальной ответственности» США за судьбы капиталистического мира[3]. Эти сюжеты, естественно, не исчерпывают все нюансы сложного и многогранного процесса становления «нового республиканизма», но они, бесспорно, являлись основными. Именно анализу генезиса этих доктрин и посвящена данная статья.

Изучение этого вопроса позволяет понять некоторые специфические черты эволюции двухпартийного механизма в 30—50-е годы. Переход на рельсы «нового республиканизма» позволил восстановить нарушенный в первые годы «нового курса» чрезвычайно существенный для функционирования двухпартийной системы межпартийный консенсус[4]. Ведь по существу «новый республиканизм» декларировал, что на его базе принципы «нового курса» будут воплощены в жизнь гораздо лучше, эффективнее и экономичнее, чем это делали демократы. Благодаря ему оппозиция смогла выработать реальную альтернативу курсу правящей партии.

Утверждение в практике «великой старой партии» отмеченных идеологических доктрин привело к тому, что группа прогрессивных республиканцев, традиционно пользовавшаяся довольно значительным влиянием в этой организации, не смогла вписаться в ее структуру. В результате консервативные республиканцы, почти полностью сохранив прежнюю социальную базу, впервые в XX в. добились полного контроля над партией. Это позволило ей занять в механизме двухпартийной системы положение правее центра и центра, что наряду с восстановлением межпартийного консенсуса способствовало возрождению состояния эластичного равновесия, столь важного для нормальной работы этого института.

Все эти сложные процессы разворачивались в республиканской партии с середины 30-х годов и завершились уже при президенте Эйзенхауэре. Как всякое историческое явление, постулаты «нового республиканизма» в последующие годы подверглись определенным модификациям, но краеугольные принципы остались неизменными вплоть до наших дней.

---

Становление «нового республиканизма» происходило отнюдь не гладко. Новые веяния встречались в штыки представителями «старой гвардии» республиканцев, которые вплоть до 1938 г. занимали доминирующие позиции во внутрипартийной иерархии. Все это, конечно, отрицательно сказалось на эффективности выполнения республиканцами функции оппозиции и делало тем более нереальной перспективу их возвращения к власти, что подтвердила серия поражений на выборах 1932, 1934 гг. и особенно 1936 г. Жизнь настоятельно требовала от них выдвижения нового поколения политических деятелей консервативного толка, но одновременно более приспособленных, чем Гувер, к сложившейся в результате «нового курса» обстановке.

Эта дилемма, вставшая перед республиканцами, дала толчок ожесточенной фракционной борьбе между представителями «старой гвардии» и приверженцами более гибкого реагирования на многочисленные изменения в социально-экономической структуре американского общества. Пожалуй, главная проблема сторонников модернизации республиканской партии заключалась в том, что вплоть до конца 30-х годов у них не было адекватной этой задаче концепции.

Во многом ее сумел разрешить Уилки, который в короткий срок из разрозненных, часто гипотетических положений создал сравнительно стройную, разветвленную концепцию «нового республиканизма». Выходец из семьи «средних американцев», впоследствии президент гигантского концерна «Коммонуелс энд Сазерн корпорейшн», Уилки, недовольный политикой Рузвельта, в 1938 г. решительно порвал с демократами, которых поддерживал с 1912 г., и перешел в лагерь республиканцев. В преддверии промежуточных выборов 1938 г. в журнале «Форчун» появилась его статья под претенциозным названием «Мы — народ», ставшая важным документом раннего «неоконсерватизма». В ней впервые прозвучали многие идеи, заложившие фундамент политического кредо Уилки-республиканца.

Отмечая, что развитие американского общества поставило перед страной ряд новых сложных социально-экономических проблем, Уилки подчеркивал, что поиски рецептов их решения требуют принципиально иного подхода[5]. Это не должно быть простым повторением старых вариантов, в свое время успешно апробированных республиканцами. Но в то же время нельзя и слепо копировать практику «нового курса». Следует тщательно взвесить ценность многочисленных реформ, проведенных администрацией Рузвельта, с тем чтобы избавиться от ненужных моментов, сохранив и расширив вместе с тем имевшиеся в них рациональные элементы[6].

С его точки зрения было совершенно очевидно, что прерогативы правительства следует расширить; они должны включать в себя такие вопросы, как борьба с безработицей, улучшение системы медицинского обслуживания, помощь фермерам, жилищное строительство, охрана окружающей среды и т. д.[7] В самой общей форме Уилки декларировал и идею о том, что страна нуждается в новых внешнеполитических концепциях[8]. Такая постановка вопроса заметно отличалась от традиционных воззрений старых лидеров республиканцев.

Начиная с 1938 г. Уилки периодически выступал в печати, по радио, перед различными общественными организациями. Не заявляя прямо о своих намерениях, он вместе с тем довольно прозрачно критиковал руководство «великой старой партии» за неумение найти эффективные методы борьбы с Рузвельтом. Естественно, что и признанные лидеры республиканцев отвечали ему тем же. Для них он оставался подозрительным чужаком, пытавшимся захватить контроль над партией и свернуть ее с «подлинно американского» пути. Все это очень осложняло расстановку сил в лагере республиканцев в преддверии выборов 1940 г. На выдвижение своих кандидатур реально претендовали Р. Тафт, Т. Дьюи, А. Ванденберг.

Опрос, проведенный журналом «Каррент хистори» в начале 1940 г., показал, что только 1,88% опрошенных редакторов ведущих газет считали, что Уилки должен стать кандидатом от республиканцев на пост президента, и практически никто не верил в это. Пожалуй, самый главный фактор, заставлявший политических обозревателей скептически относиться к его шансам, заключался в том, что идейно-политическая платформа Уилки существенно отличалась от традиционных догматов «великой старой партии».

Уилки считал, что республиканцы, для того чтобы успешно соперничать с демократами на общенациональном уровне, должны серьезно изменить свое отношение к реформам «нового курса». «Сейчас совершенно ясно, — говорил он, — что мы не можем позволить себе восстановить систему 1929 г. Демократия (буржуазная. — А. М.)… нуждается в большем контроле социальных отношений. Эту задачу выполнил новый курс, создавший широкую сеть органов, регулирующих эти отношения. Либерал в принципе не может возражать против этих реформ»[9]. Однако, по мнению Уилки, у Рузвельта правильные в принципе идеи были воплощены в жизнь неверными методами[10]. Хотя традиционные для республиканцев нападки на «сильное федеральное правительство» часто встречались в статьях и речах Уилки, он был твердо убежден в том, что теория «прав штатов», к которой апеллировали люди типа Гувера, уже отжила свой век. «Решение проблемы, — указывал Уилки, — состоит не в ослаблении федерального правительства. Оно заключается в создании надежных гарантий того, что федеральное правительство будет должным образом использовать те права, которые мы сочтем нужным ему дать»[11]. А гарантии эти заключались в том, что власти штатов должны играть роль своеобразного противовеса против чрезмерного усиления федерального правительства[12].

Будучи представителем высшего эшелона монополистической буржуазии США, Уилки, в полном соответствии с традициями республиканцев, несокрушимо верил в огромные возможности американского бизнеса, системы частного предпринимательства. «Одна только система частного предпринимательства способна добиться экономического оздоровления», — утверждал он[13]. Вместе с тем в вопросе о взаимоотношениях бизнеса и правительства он отошел от старых концепций своей партии. Его идеалом было сотрудничество этих двух сил на основе того, что бизнес признает правомерность регулирования правительством трудовых отношений, а правительство отказывается от рестриктивных мер в сфере экономики[14]. В их взаимоотношениях должен сохраняться определенный баланс: нельзя допускать ни чрезмерного усиления «большого бизнеса», ни чрезмерного роста полномочий федерального правительства[15]. Опять-таки роль баланса отводилась властям штатов.

Уилки был первым республиканцем-консерватором, изменившим традиционное для этой группы негативное отношение к профсоюзам. В статье, написанной специально для журнала «Америкен федерейшионист», Уилки отмечал большую роль профсоюзов в улучшении условий труда[16], подчеркивая, что комбинированное воздействие рыночных цен и деятельности тред-юнионов только и способно избавить американскую экономику от нежелательных «перегревов», придав ей необходимую стабильность[17]. Вместе с тем он призывал профсоюзных лидеров отказаться от «экстремизма» в своих претензиях к бизнесу. Бизнесмену — справедливый доход, потребителю — низкие цены, рабочему — высокая заработная плата — вот, по мнению Уилки, идеальная картина трудовых отношений в США[18]. Зная, что профсоюзы весьма высоко оценивают закон Вагнера и крайне подозрительно относятся к нападкам на него, Уилки решился на довольно смелое для республиканца заявление: «Закон Вагнера является основой для хороших трудовых отношений…»[19]. Правда, с точки зрения профсоюзов, оно было совершенно смазано утверждением его автора о том, что этот закон нуждается в неком конструктивном улучшении[20]. Однако для «неоконсерватизма» это было принципиально важное положение.

Представители консервативных кругов постепенно отходили от крайне негативного взгляда на вмешательство государства в трудовые отношения. Еще в 1937 г. глава Торговой палаты Дж. Дэвис в осторожной форме высказал мысль о допустимости, при определенных условиях, подобной ситуации[21]. Еще более прямо высказалась по этому поводу комиссия Г. Фрэнка в своем итоговом докладе «Программа для динамичной Америки»[22].

Таким образом, в серии статей и выступлений, опубликованных в 1938—1940 гг., Уилки подвел черту под первым этапом развития «неоконсервативных» концепций в области трудовых отношений. Задача теперь состояла в том, чтобы определить такие конкретные пути их регулирования, которые были бы приемлемы для бизнеса. Реверансы Уилки в сторону профсоюзов не могли скрыть его в целом консервативно-рестриктивного подхода к определению их места в политической системе США. И не случайно тред-юнионы довольно холодно встретили заигрывания нового лидера республиканцев[23].

Наконец, Уилки одним из первых республиканцев XX в. увидел и понял значение проблемы гражданских прав негритянского населения. Именно по его настоянию, впервые со времени Реконструкции, в платформу партии был включен более или менее конкретный (для уровня развития движения за гражданские права в 30—40-е годы) пункт о позиции в этом вопросе республиканцев. В нем осуждалась система расовой дискриминации в целом и содержалось обещание добиваться ее устранения из сферы гражданских служб, армии, запрещения во всех государственных учреждениях и предоставления неграм избирательного права[24].

Избирательная кампания 1940 г. разворачивалась в период, когда гитлеровские полчища заняли уже большую часть Европы. Фашистские главари всерьез рассчитывали на то, что в самое ближайшее время весь мир будет лежать у их ног. Над всем человечеством нависла страшная угроза. Соединенные Штаты, отделенные от полей сражений океанскими просторами, еще в полной мере не осознали этой опасности. Но ее приближение все же давало о себе знать. Проблемы внешней политики с каждым днем все больше и больше выходили на авансцену политической жизни США. Споры между изоляционистами и «интернационалистами» достигли апогея. В обеих партиях были сторонники и того и другого курса. Однако оплотом изоляционизма традиционно считалась все же республиканская партия.

Если в 20-е — первой половине 30-х годов изоляционистские доктрины приносили правящим кругам Америки определенные выгоды, то с началом второй мировой войны их несостоятельность становилась все очевиднее[25]. И тем не менее старые лидеры республиканцев не могли понять этого и упорно стремились не допустить отхода своей партии от этих концепций. Помимо своей воли они завели ее в тупик. Для того чтобы республиканцы смогли конструктивно подключиться к выработке внешнеполитического курса, им необходимо было в кратчайший срок приспособиться в этой сфере к требованиям дня. И здесь опять-таки заметную роль сыграл У. Уилки.

Учитывая сложность внешне- и внутриполитической ситуации, Уилки старался в ходе предвыборной кампании быть предельно осторожным, чтобы не дать поводов для обвинений, с одной стороны, во втягивании Америки в войну, а с другой — в безответственном отношении к проблемам обороны США. По мере возможности он стремился ограничиться общими фразами. «В области внешней политики, так же как и в сфере внутренней, я сделаю все возможное, чтобы защитить демократию в Америке, и буду воздерживаться от всего, что может нанести ей ущерб», — заверял он[26]. Уилки подчеркивал, что «в настоящий момент было бы крайне непрактично и нежелательно брать на себя какие-либо определенные внешнеполитические обязательства»[27]. Вместе с тем логика событий заставляла его в ряде случаев конкретизировать свою позицию. Он вынужден был заявить, что поражение Великобритании явится серьезным ударом по национальной безопасности США[28]. Он открыто признал, что интересы США враждебны планам гитлеровской Германии[29]. По его настоянию, правда с оговорками, в платформе партии нашла отражение идея оказания помощи союзникам, своего рода прообраз ленд-лиза[30]. И хотя Уилки не призывал прямо к коллективным действиям против агрессора, определение отношения США к воюющим странам было серьезным отступлением от концепции нейтралитета, которой придерживались изоляционисты.

Естественно, что подобная трансформация идейного багажа республиканцев не совпадала с намерениями многих видных деятелей партии, которые опирались на ультраконсервативные круги бизнеса. Им было бы трудно найти в ней свое место. Вопрос о том, каким образом будут соотноситься в рамках одной партии традиционные индивидуалистические и изоляционистские взгляды с нарождавшимися «неоконсервативными» и глобалистскими концепциями, оставался в то время открытым. Поэтому заявка Уилки на свое выдвижение была, особенно на первых порах, в целом враждебно встречена партийными функционерами.

Однако, несмотря на сопротивление со стороны некоторых влиятельных деятелей республиканской партии, кампания Уилки, неожиданно для многих, успешно набирала темп. Свою роль здесь сыграла, помимо собственно его программы, и активная деятельность клубов «Уилки — в президенты», которыми искусно руководил О. Рут-мл., и поддержка ряда влиятельных периодических изданий, таких, как «Сатердей ивнинг пост», «Нью-Йорк геральд трибюн», «Форчун», газеты концерна Говард-Скриппс и, наконец, прочные связи самого Уилки в деловом мире. Добившись своего выдвижения на пост кандидата в президенты, Уилки, однако, оказался в сложном положении: одно дело, когда до конвента партии он вел предвыборную кампанию от своего имени, другое — когда должен был вести ее от имени всей партии, многие члены которой не разделяли его взглядов и не особенно стремились помочь ему. Так, его напарник, кандидат на пост вице-президента Ч. Макнери, говорил: «У меня не лежит душа к этой кампании, особенно к выполнению той роли, которой я не добивался и до которой мне нет никакого дела; в какой-то степени я вынужден участвовать в ней, но ни на дюйм более того, что абсолютно необходимо»[31].

Осложнения начались уже при составлении платформы. Например, в речи на конвенте Уилки прямо заявил: «Я считаю, что система свободного предпринимательства должна регулироваться»[32]. А в платформе республиканцев было зафиксировано, по сути дела, совершенно обратное: «Мы обязуемся свести до минимума конкуренцию федерального правительства с бизнесом»[33]. Этот документ содержал ставшие уже традиционными нападки на «новый курс» за посягательства на права личности[34] — требование передачи в ведение властей штатов средств, выделяемых на социальное обеспечение[35], и другие пожелания, не совпадавшие со взглядами самого Уилки.

В целом платформу республиканцев 1940 г. можно охарактеризовать как документ незрелого «неоконсерватизма». В ней причудливо переплетались положения новой идеологии (признание права получения пособий по безработице, по старости, коллективно-договорной практики) с принципами «твердого индивидуализма» (восхваление системы свободного предпринимательства в классическом виде, критика непомерной государственной регламентации бизнеса и т. д.). Причем вторая тенденция в этом документе, пожалуй, превалировала.

Еще большая трудность поджидала Уилки на последнем этапе предвыборной кампании, когда он вступил в непосредственное противоборство с Рузвельтом. Сторонники Уилки в партии делали все возможное для того, чтобы создать у избирателей впечатление, будто Уилки знает более эффективные, чем Рузвельт, способы решения коренных проблем американского общества. Новый глава НК и лидер фракции республиканцев в палате представителей Дж. Мартин отмечал, что кампания 1940 г. не просто соперничество двух партий, а «принципиальный спор между различными концепциями»[36]. То же самое настойчиво утверждал и сам Уилки, подчеркивавший, что его взгляды принципиально расходятся с позицией администрации Рузвельта[37]. Но именно этого, столь необходимого Уилки, конструктивного спора и не получилось.

Шаткость позиций нового претендента выявилась во все более нервозной полемике с Рузвельтом. Часто противореча себе, Уилки постепенно скатывался на позиции обструкционизма. Например, в одной из речей он обвинил Рузвельта и в том, что тот не способен привести страну к победе над Германией[38] (хотя США еще не находились в состоянии войны с этой страной) и одновременно обрушился на президента с критикой, якобы тот умышленно стремится втянуть Соединенные Штаты в мировую войну[39]. Совершенно в гуверовском стиле он заявлял: «Я утверждаю, что этот курс («новый курс». — А. М.) неизбежно приведет нас к экономическому краху и диктатуре»[40].

В конечном счете победить Рузвельта Уилки не смог. Однако его поражение не стало столь катастрофическим, как в 1936 г. Лэндона. Рузвельт опередил Уилки всего на 5 млн. голосов. В отличие от 1936 г. успешно для республиканцев закончились выборы в сенат. Число их представителей возросло до 28. Они победили в ряде индустриальных штатов (Огайо, Индиана, Иллинойс), восстановили свое пошатнувшееся положение в штатах Северо-Запада, победив в Колорадо, Небраске, Миннесоте. Важно отметить, что к 1940 г. в сенатской фракции практически не оставалось активных сторонников Гувера. Его притязания на руководство партией были окончательно похоронены. Как писал журнал «Нэйшн», «м-р Гувер принадлежит к республиканской партии, но республиканская партия, по всей видимости, более не принадлежит ему»[41]. А это в перспективе открывало более благоприятные возможности для ускорения темпов перестройки республиканской партии на новые рельсы.

Что касается самих республиканцев, то в их среде можно было встретить диаметрально противоположные суждения об итогах кампании 1940 г. Так, губернатор Пенсильвании А. Джеймс считал, что «победу демократов не следует рассматривать как одобрение так называемого нового курса с его планируемыми ограничениями экономики и многочисленными правительственными расходами»[42]. Пусть косвенно, но таким образом он осудил Уилки, пытавшегося приспособить программу республиканской партии к этой «неразумной» и якобы «непопулярной» политике. Иначе расценивал результаты выборов сенатор Дж. Айкен (Вермонт). Он указывал, что Рузвельт получил «мандат на продолжение реформ»[43]. Причину поражения Уилки он видел не в порочности его программы, а в том, что тот не сумел разрушить сложившиеся у избирателей ассоциативные связи между республиканцами и «большим бизнесом», а также в неспособности самого Уилки найти достаточно прочный контакт с партийной машиной республиканцев[44]. Такие разночтения в трактовке избирательной кампании позволяли предположить, что и после выборов борьба между сторонниками и противниками модернизации идейного багажа партии будет продолжаться. Ни та, ни другая сторона еще не достигла в ней решающего перевеса.

Выборы 1940 г. подвели черту под первым этапом перехода республиканской партии на рельсы «нового республиканизма». Один из важнейших составных компонентов этого понятия — «неоконсерватизм», хотя и не стал еще господствовать в партии, тем не менее постепенно входил в повседневный обиход политической жизни США. Начали вырабатываться основополагающие принципы этой идеологии. Арсенал средств, которые монополистическая буржуазия могла использовать для охраны своего политического господства, в результате этого становился более разнообразным.

Зарождение «неоконсерватизма» сыграло исключительно важную роль в том, что «большой бизнес» начал решительно поворачивать в сторону признания этатистских ценностей. Этим кругам весьма импонировало то, что разрабатываемые республиканцами — сторонниками Уилки — варианты государственно-монополистического регулирования выгодно отличались от «неолиберальных» рецептов по ряду параметров. «Неоконсерваторы» были сторонниками менее активного государственного регулирования, не перестававшими подчеркивать святость «свободного предпринимательства» в экономической политике, и пользования государства не столько для либерального социального маневрирования, сколько во имя «общественных» или «национальных» интересов, для пресечения роста и усиления профсоюзов и наведения «закона и порядка»[45]. Известный прогресс был достигнут и на пути преодоления влияния изоляционизма на выработку внешнеполитических концепций республиканской партии.

Поражение Уилки не остановило процесс перестройки республиканской партии, но внесло в него определенные коррективы. Если реноме Уилки было несколько подорвано, то развитие событий и на международной арене, и в самих США убеждало все большее число сторонников этой партийной организации в том, что традиционные внешне- и внутриполитические догматы нуждаются в известной модернизации. Хотя в партии еще и оставались силы, в принципе враждебные идее модернизации (Гувер, Лэндон, Маккормик, Ноуленд, Шредер), не они теперь определяли ход и характер ее развития. С этих дней спор шел главным образом о степени и глубине перестройки.

Новый тур этой борьбы открыла известная речь Уилки «Лояльная оппозиция», произнесенная вскоре после выборов. В ней номинальный глава республиканцев подверг резкой критике тех своих коллег, которые проводили знак равенства между функциями оппозиции в двухпартийной системе и обструкционизмом. «Мы не должны быть оппозицией «против» — говорил Уилки, — мы должны быть оппозицией «за», оппозицией в пользу сильной, процветающей Америки»[46]. Он отстаивал выдвинутый еще ранее некоторыми представителями нового поколения республиканцев тезис о том, что, находясь в оппозиции, партия должна стремиться не к уничтожению «нового курса», а к его «конструктивному улучшению». Кроме того, он отмечал, что международная ситуация настолько сложна, что вопросы национальной обороны не могут являться предметом межпартийных спекуляций[47]. Думается, однако, что в последнем постулате содержалась изрядная доля демагогии, порождаемая желанием создать и себе, и партии репутацию истинных патриотов, стоящих выше узкопартийных целей.

Речь Уилки вызвала ожесточенные споры в партии. Если сторонники Уилки превозносили его мудрость, то соперники весьма скептически отнеслись к изложенным в ней идеям. Так, влиятельный член НК К. Келланд (Аризона) возмущенно заявил: «Что же такое лояльная оппозиция, по отношению к кому и к чему она должна быть лояльной и против чего же мы тогда должны выступать? Неужели патриотизм требует, чтобы мы отказались от наших принципов, наших убеждений и стали лояльными по отношению к новому курсу? Эти два понятия оказываются соединенными. Но ведь это по меньшей мере абсурд»[48]. Лидер правого крыла республиканской партии Р. Тафт был вполне солидарен с этой оценкой: «Критика администрации оппозицией даже во время войны есть жизненно необходимое условие сохранения любого демократического правительства», — писал он. Еще более резко отзывался об этой речи ветеран сенатской фракции республиканцев Х. Джонсон (Калифорния)[49].

В январе 1941 г. лидер демократов в палате представителей Дж. Маккормик (Массачусетс) внес на рассмотрение законопроект о ленд-лизе. Это, безусловно, было на руку Уилки, ибо он уже в ходе предвыборной кампании 1940 г. в завуалированной форме выступал против изоляционизма и даже добился внесения в платформу предложения, поддерживавшего эту идею. Противники Уилки оказались в чрезвычайно щекотливом положении. Всякому трезвомыслящему политику, не находящемуся в сетях догматизма, было очевидно, что ленд-лиз объективно необходим и полезен США. Сенатор Дж. Айкен вполне справедливо говорил об этом акте: «…совершенно ясно, что ленд-лиз может вовлечь нас в войну, но это единственный шанс, который должен быть использован, если мы хотим спасти Англию и демократию (буржуазную. — А. М.)»[50]. Однако поддержка законопроекта означала признание правоты своих соперников. Не случайно, что при голосовании в сенате фракция республиканцев раскололась: 1/3 поддержала администрацию, а 2/3 проголосовали против.

Сложная внутрипартийная ситуация заставила республиканцев в январе—феврале 1941 г. провести два совещания лидеров организаций штатов — в Омахе и Де-Мойне, — на которых обсуждались вопросы об отношении к ленд-лизу и косвенным образом о деятельности Уилки. Они выявили глубокие расхождения в лагере республиканцев. Лишь немногие, главным образом не занимавшие официальных постов, решились безапелляционно отвергнуть ленд-лиз. Нападки на ленд-лиз у них, как правило, сопровождались резкими выпадами против Уилки. Так, «Чикаго трибюн» писала: «Республиканцам пора прекратить консультироваться с Уилки; он не имеет права занимать посты в руководящих органах партии; он должен перестать давать ей свои советы… Он уже был республиканцем более года, и этого больше чем достаточно»[51]. С другой стороны, ростки «нового республиканизма» в виде глобалистских концепций, постепенно проникавшие в ряды партии, дали себя знать: группа ее влиятельных деятелей — Дьюи, Солтонстол, Болдуин, Гарни, Остин, Стассен — поддержала Уилки в этом вопросе.

Об определенном укреплении позиции сторонников ревизии идейного багажа «великой старой партии» свидетельствовало и то, что даже активные противники этого, стремившиеся играть ключевую роль в определении ее курса, вынуждены были маскировать свое враждебное отношение к ленд-лизу. Так, Тафт, без всякого энтузиазма встретивший данное предложение, тем не менее не решился открыто дезавуировать его: «Мы отказались от настоящего нейтралитета, одобрив ленд-лиз, но по крайней мере мы еще смогли избежать открытого столкновения с Германией», — констатировал он[52]. Влиятельный член НК Дж. Карпентер (Небраска) был еще более осторожен в своих оценках: «Многие американцы хотят помочь Англии, но они не готовы еще идти так далеко, как предлагают авторы ленд-лиза»[53]. И это была, пожалуй, наиболее распространенная аргументация противников ленд-лиза.

Принятие в марте 1941 г. закона о ленд-лизе еще больше углубило дифференциацию в рядах республиканцев. Летом 1941 г. противники Уилки, чувствуя шаткость своих позиций, решили последовать девизу «Лучший способ обороны — нападение» и предприняли массированную атаку и на Рузвельта, и на Уилки. Ветераны республиканской партии — Лоуден, Лэндон, Гувер, Макнайдер, Дауэс — опубликовали открытое письмо американскому народу, в котором призывали избирателей «оказать давление на конгресс с тем, чтобы заставить его отказаться от политики постепенного втягивания США в необъявленную войну с Германией»[54]. Еще в октябре 1941 г. Тафт громогласно утверждал: «Я убежден, что вступление США в войну будет в конечном счете неразумным, бессмысленным и опасным шагом для нашего народа и для нашей формы государственного устройства»[55]. События весны — лета 1941 г. показали, что рассчитывать на легкий и безболезненный переход «великой старой партии» на рельсы «нового республиканизма» не приходится.

Однако нападение японцев на Пирл-Харбор спутало все расчеты. Банкротство изоляционизма стало фактом. Даже такой видный идеолог его, как сенатор А. Ванденберг, поспешил откреститься от своего изоляционистского прошлого: «Для меня совершенно очевидно, что споры о ценности международного сотрудничества и системы коллективной безопасности завершились в день нападения на Пирл-Харбор. В этот день изоляционизм умер для любого политика-реалиста», — заявил он[56]. Ванденберг и его сторонники, конечно, далеко не сразу окончательно отошли от изоляционистских догм, но, бесспорно, вступление США в войну резко ускорило этот процесс, радикально подорвав базу изоляционизма. Уилки мог уже не камуфлировать свое отношение к нему. Обращаясь к Рузвельту, он заявил: «Надеюсь, теперь все следы изоляционизма будут окончательно выметены и из республиканской, и из демократической партии»[57].

Важно отметить, что процесс усвоения новых для республиканцев концепций постепенно охватывал не только элиту партии. Сразу же после этих событий орган НК республиканцев журнал «Рипабликен» провел опрос 4219 лидеров партийных организаций республиканцев на уровне графств. Им был задан вопрос: за кого из лидеров республиканцев они голосовали бы сегодня? 38% опрошенных выбрали Уилки, который почти вдвое опередил своего ближайшего конкурента Р. Тафта.

Как только начались военные действия, председатели НК обеих главных партий обменялись открытыми телеграммами, в которых подчеркнули, что готовы отказаться от узкопартийных споров во имя скорейшего достижения победы. Повторяя идеи, изложенные в речи Уилки «Лояльная оппозиция», председатель НК республиканцев Дж. Мартин официально провозгласил: «Республиканцы не позволят привнести политическую борьбу в вопросы национальной обороны»[58]. Однако согласие между партиями продолжалось недолго. Тот же Мартин после опубликования очередного ежегодного послания президента отметил: «Призывы президента нацелены на создание однопартийной системы в нашей стране»[59]. Правое крыло республиканцев уже в начале 1942 г., ободренное тем, что даже сторонник Уилки выражает недовольство действиями администрации, развернуло дискуссию о том, в какой мере чрезвычайная обстановка военных лет должна лимитировать масштабы деятельности оппозиции. Лэндон в традиционной для старой гвардии республиканцев манере заявил: «Борясь за спасение (буржуазной. — А. М.) демократии в мире, мы рискуем утратить ее дома»[60]. Член НК республиканцев Келланд, драматизируя ситуацию, истерично предупреждал американцев: «Когда так называемое политическое единство войдет в двери нашего дома, гражданские права вылетят в окно»[61].

Вопрос об отношениях оппозиции с администрацией был в центре внимания пленума НК республиканцев, состоявшегося в апреле 1942 г. в Чикаго. Однако победу на нем одержали сторонники Уилки. Была одобрена предложенная им резолюция, призывавшая к развитию принципов ответственности США за ход международных событий[62]. Впервые НК республиканцев одобрил документ, основанный на чисто «интернационалистских» принципах.

Используя благоприятную обстановку, Уилки стал все решительнее развивать идейно-политические доктрины «нового республиканизма». Он весьма активно отстаивал идею глобальной ответственности США. Если раньше главная задача состояла в том, чтобы как-то увязать эту теорию с традиционными изоляционистскими догматами, то теперь необходимо было приспособить экспансионистскую идею глобальной ответственности США к условиям, когда в процессе борьбы с фашизмом во всем мире укреплялись позиции демократических сил. В ход был пущен традиционный лозунг «предопределения судьбы». «Мы должны научиться смело глядеть в лицо той огромной ответственности, которую судьба (а не интересы монополий. — А. М.) наложила на нас», — поучал он своих коллег[63]. Не отставая от Рузвельта, Уилки стремился уверить американцев в том, что вес и влияние Америки должны быть использованы, естественно, лишь в благородных целях распространения свободы и справедливости[64].

Надо сказать, что немалую помощь Уилки в его стремлении избавить партию от остатков изоляционизма оказали консервативные демократы. Являясь решительными и давними сторонниками идеи активного участия США в деятельности международных организаций, они в отличие от Рузвельта не пытались скрыть своих подлинных экспансионистских, агрессивных целей. Так, в самый разгар войны сенатор Маккелар внес проект резолюции, буквально шокировавшей, правда по различным причинам, и Белый дом, и тех американцев, которые искренне верили, что США ведут войну ради водворения во всем мире равенства и справедливости. Для тех же, кто знал Маккелара, в его предложении не было ничего принципиально нового. Главное же заключалось, пожалуй, в том, что он собрал воедино предложения, внесенные им за долгие годы пребывания в сенате[65]. По его мнению, после окончания войны к США должны были отойти все японские владения на Тихом океане, Тайвань, все английские владения в Вест-Индии, Галапагосские острова. Сенатор Рейнольдс добавил к этому Гренландию и о-в Сен-Пьер. Амбиция его поистине не знала границ. Он не постеснялся заявить, что жители этих территорий сами стремятся к присоединению к США[66].

Подобные речи были бальзамом для таких деятелей империалистического крыла изоляционистов, как А. Ванденберг, Дж. Брикер, Д. Донэхер, Г. К. Лодж-мл., Ч. Тоби, А. Уили и др. Они с удовлетворением убеждались, что их внешнеполитические цели, пожалуй, будут, еще вероятнее, достигнуты в рамках международной организации. Используя авторитет этого сообщества, Соединенные Штаты намеревались навязывать свою волю другим народам[67].

К признанию «интернационалистских» принципов подталкивал и «большой бизнес», аппетиты которого росли с каждым днем. Лидеры его уже воочию видели день, когда американские монополии подчинят себе весь мир. Журнал «Каррент хистори» в 1942 г. опубликовал пространную статью референта правления «Дженерал моторс» Дж. Дауни о перспективах американского бизнеса в послевоенном мире. «Успешное окончание войны должно завершиться установлением англо-американского вооруженного диктата над миром», — предрекал он[68]. Дауни нисколько не сомневался в том, что США будут играть роль старшего партнера по отношению к Англии[69]. Он шел дальше Маккелара и считал необходимым основание американских баз в Индонезии, на Фолклендских островах, в Даккаре, на Азорских островах[70].

Широкие возможности, которые война открыла перед бизнесом, лучше всяких слов агитировали в пользу активного участия США в международных делах. Опрос менеджеров крупнейших фирм, проведенный журналом «Форчун», показал, что лишь 5,1% стоят за возврат к изоляционистскому курсу[71]. Не случайно этот влиятельный орган деловых кругов превращался в одного из ведущих пропагандистов будущей ООН. Короче говоря, деятельность Уилки по «внешнеполитическому перевоспитанию» республиканцев приносила ощутимые результаты.

Становление «нового республиканизма» было абсолютно немыслимо без дальнейшего развития «неоконсерватизма». И в этой сфере Уилки, хотя и не столь активно, продолжал приспосабливать концепции республиканцев к условиям государственно-монополистического капитализма. Большое значение он придавал установлению более тесных контактов с профсоюзами. «Наша партия должна наладить дружественные отношения с профсоюзами», — заявил он[72]. Уилки указывал, что если западный мир хочет успешно соперничать с коммунистической идеологией после войны, то необходимо разработать эффективные пути решения социально-экономических проблем. При этом под «эффективным путем» подразумевалось оптимальное (с точки зрения буржуазии) сочетание функций государства, властей штатов и бизнеса в решении этих вопросов[73].

Важно подчеркнуть, что идеи Уилки и его сторонников с каждым днем находили все больший отклик в деловых кругах. Используя в целом ряде случаев гуверовскую терминологию, они по существу переходили на позиции «неоконсерваторов». Так, упоминавшийся Дж. Дауни, в статье которого содержалась масса сентенций по поводу горячо любимой им системы свободного предпринимательства[74], в конечном счете поддержал вывод Уилки о том, что бизнес должен более гибко реагировать на социальную деятельность государства и не отвергать с порога все меры по оказанию помощи безработным, мелким предпринимателям и т. д. Главная проблема заключалась, по его мнению, в том, чтобы государство, решая эти насущные вопросы, не нанесло ущерба бизнесу[75].

Еще более решительно поддерживал эти идеи орган деловых кругов США журнал «Форчун». В редакционной статье «Свобода от нужды», опубликованной осенью 1942 г., содержались прямые упреки в адрес тех бизнесменов, которые все еще не хотели понять и принять «неоконсервативную» философию. «Мы считаем возможным и даже желательным, чтобы правительство предприняло меры по ограничению безработицы и установило и поддерживало минимальный прожиточный уровень жизни», — отмечалось в статье[76]. Журнал подчеркивал, что подобную активность государства отнюдь не следует рассматривать как социалистическую. В то же время резкой критике подвергались те деятели рузвельтовской коалиции, которые стремились добиться углубления реформ «нового курса», привнесения в них антимонополистической направленности[77].

Но если многие видные республиканцы стали все больше склоняться к поддержке идей Уилки, то это не означало прекращения борьбы против него самого. Приближались промежуточные выборы 1942 г., которые должны были существенно прояснить расстановку сил в партии. Не случайно поэтому их рассматривали как первый шаг на пути к президентским выборам 1944 г. Каждый из реальных претендентов от республиканцев (а наиболее вероятными считались Уилки, Дьюи и Тафт) стремился увеличить число своих сторонников в высшем эшелоне партийной иерархии.

Промежуточные выборы закончились в целом удачно для республиканцев. Комментируя их результаты, «Нью-Йорк таймс» отмечала, что американцы являются свидетелями «возрождения нормальной модели двухпартийной системы»[78]. Произошло это за счет того, что республиканцы получили девять дополнительных мест в сенате, где их фракция стала состоять из 38 человек, и 47 новых мест в палате представителей, доведя число принадлежавших им мест в этой палате до 209. Ни один важный законопроект не мог теперь быть одобрен без их поддержки. Они еще более укрепили свое положение в ряде индустриальных штатов (Мичиган, Нью-Джерси, Нью-Гэмпшир). В двух крупнейших штатах — Нью-Йорке и Калифорнии — видные деятели республиканцев Дьюи и Уоррен были избраны губернаторами. Однако попытки самого Уилки повлиять на ход «праймериз»[79], поддержать своих личных сторонников не увенчались успехом. Его основной конкурент Дьюи, добившись вопреки желанию Уилки победы на выборах губернатора Нью-Йорка, весьма существенно укрепил свои позиции. В Айове сенатором был избран тоже вопреки противодействию Уилки активный сторонник Тафта, Дж. Уилсон.

Журнал «Форчун» с удовлетворением отмечал, что «под прочный контроль республиканцев, причем отнюдь не из либерального крыла, перешел огромный регион, лежащий между Миссисипи и Скалистыми горами»[80]. Любопытно, однако, что если в 1936 г., после сокрушительного поражения, многие представители «старой гвардии» республиканцев не желали признавать кризиса идейно-политической платформы своей партии[81], то в 1942 г., после реального успеха, даже правые республиканцы не особенно спешили с оптимистическими прогнозами. Так, Л. Браун (член НК от Айовы) писал своему коллеге Г. Шпенглеру, быстро выдвигавшемуся на первые роли в партии: «Итоги выборов следует скорее рассматривать как разочарование избирателей в партии, находящейся у власти, чем как их позитивную поддержку республиканцев»[82]. И далее указывал, что, для того чтобы закрепить отход избирателей от демократов, республиканцам предстоит еще немало поработать[83].

После промежуточных выборов под давлением крайне правого крыла республиканцев заявил о своей отставке с поста председателя НК Мартин. В декабре 1942 г. в Сент-Луисе собрался очередной пленум НК республиканцев для выборов нового председателя. «Старая гвардия» республиканцев (Гувер, Флетчер, Маккормик), поддержанная Тафтом, выдвинула на этот пост крайне консервативного деятеля, суперизоляциониста, члена НК от Иллинойса В. Шредера, не скрывавшего своих симпатий к фашистской Германии. Сторонники Уилки поддерживали кандидатуру Ф. Бейкера. Однако после второго тура стало ясно, что ни Шредер, ни Бейкер не смогут добиться победы. Нужна была компромиссная фигура. Таковым стал член НК от Айовы Г. Шпенглер.

Однако уже первые публичные выступления нового председателя НК показали, что по своим взглядам он гораздо ближе к Тафту, чем к Уилки. Он не скрывал, что видит свою главную задачу в том, чтобы сокрушить «новый курс»[84]. В традиционном для «старой гвардии» стиле он говорил о необходимости сохранения в неприкосновенности конституции, которая якобы грубо попирается сторонниками «нового курса», и т. д.[85] В феврале 1943 г. Шпенглер опубликовал пространную статью «Новая позиция «великой старой партии»», в которой пытался доказать, что республиканцы за последние годы претерпели значительную трансформацию. Правда, его идеи по существу не содержали почти ничего нового; это были все те же сентенции по поводу опасного отхода Америки от подлинно американских идеалов[86]. Интереснее было то, что ярый сторонник Тафта заговорил, отдавая дань веяниям времени, о необходимости новизны в политике своей партии. Надо сказать, что новизна в таких пределах вполне устраивала даже «Чикаго трибюн», с удовлетворением встретившую избрание Шпенглера[87], и «старую гвардию» партии[88].

Несмотря на то что во внутренней борьбе Уилки был потеснен со своих позиций, он по-прежнему оставался заметной фигурой в политической жизни страны. В апреле 1943 г. его имя вновь запестрело на страницах газет — это было связано с выходом его книги «Единый мир». В центре внимания ее автора были проблемы международных отношений в послевоенном мире и роли США в них. Номинальный лидер республиканцев подверг обструкции изоляционизм, бывший долгое время официальной внешнеполитической доктриной его партии[89]. Красной нитью через всю книгу проходила мысль о том, что в послевоенном мире США просто обязаны играть ведущую роль в системе международных отношений. «Америка, — писал он, — должна выбрать один из трех курсов после этой войны: узкий национализм, который неизбежно приведет к потере нашей собственной свободы; интернациональный империализм, что означает принесение в жертву свободы других народов; создание такого мира, где будет равенство возможностей для каждой расы и нации. Я убежден, что подавляющее большинство американцев выберет последний путь»[90].

Два события, происшедших летом и осенью 1943 г., наглядно свидетельствовали о глубине сдвигов в идеологии республиканцев. Речь идет о принятии закона Коннелли — Смита и о Макинакской конференции. Закон Коннелли — Смита можно рассматривать как первый законодательный акт, написанный с позиции «неоконсерватизма». Являясь своего рода прообразом закона Тафта — Хартли для специфических условий военных лет, он открыл новую страницу в истории «неоконсерватизма». Вся мощь государственного аппарата направлялась против профсоюзов. Возможности последних в борьбе за свои права существенно сужались. Особенно сильные нарекания с их стороны вызывали ст. 8 и 9 указанного законопроекта, чрезвычайно жестко регламентировавшие условия урегулирования трудовых конфликтов и политической деятельности профсоюзов[91].

Хотя автор законопроекта сенатор Коннелли подчеркивал, что «это — военный билль, он действует только в условиях войны… опасности постоянной регламентации нет»[92], было совершенно очевидно, что принятие этого закона стало важным прецедентом в практике регулирования трудовых отношений. Несмотря на то что авторами закона были демократы, республиканцы внесли в его разработку солидную лепту. Без их помощи консервативные демократы не смогли бы преодолеть вето президента. Одним из немногих республиканцев, отказавшихся поддержать этот законопроект, был Р. Лафоллетт, отметивший, что билль «бросает весь вес и всю власть правительства в поддержку предпринимателей, против лиц наемного труда»[93]. Но именно это импонировало остальным республиканцам, которые стали все отчетливее уяснять многочисленные выгоды для бизнеса регулирования трудовых отношений федеральным правительством.

Не менее важную роль в становлении «нового республиканизма» сыграла Макинакская конференция[94]. Не случайно политический обозреватель Кейерлебер писал после этой конференции: «Изоляционизм еще не мертв, но он больше не направляет поступь старого республиканского слона»[95].

Действительно, итоговая резолюция, одобренная на конференции (а ее участники включали практически всю элиту партии), свидетельствовала о том, что принципы глобальной ответственности США за развитие международных отношений уже достаточно глубоко усвоены руководством «великой старой партии»[96]. Эта резолюция получила высокую оценку ряда видных республиканцев: губернаторов Р. Болдуина (Коннектикут), Э. Уоррена (Калифорния), С. Сьюэла (Мэн), сенатора У. Остина (Вермонт). Бывший активный изоляционист конгрессмен К. Хофман (Мичиган) заявил: «Как член комитета „Америка прежде всего“, я вполне удовлетворен текстом резолюции»[97]. Несколько более осторожные позиции заняли Шпенглер и Ванденберг. Последний, хотя в принципе и не возражал против самой идеи резолюции, счел необходимым подчеркнуть: «Мне представляется совершенно невероятным, что мы должны пытаться связать Америку заранее какими-то условиями в отношении нашей будущей внешней политики, когда само будущее находится в кромешной мгле»[98].

В сентябре 1943 г. сенатор-демократ Коннелли (Техас) внес в конгресс резолюцию о необходимости участия США в деятельности международной организации по поддержанию мира, имеющей право санкций. Еще несколько месяцев назад ее принятие было крайне проблематично. Сейчас же лишь пятеро из 96 сенаторов открыто выступили против нее[99]. Однако сам Уилки, по существу, был отстранен от выработки Макинакской резолюции, что явилось серьезным ударом по его престижу. Сторонники Уилки оказались в изоляции и на состоявшейся в конце 1943 г. в Солт-Лейк-Сити региональной конференции республиканских организаций штатов Дальнего Запада. Отношения между ним и другими лидерами партии обострились до предела. В октябре 1943 г., выступая в Вашингтоне на встрече с конгрессменами-республиканцами, он открыто обвинил их во враждебном к себе отношении, подчеркнув в то же время, что, несмотря на это, будет вновь добиваться своего выдвижения на пост кандидата в президенты от республиканской партии[100].

Намерениям его не суждено было сбыться. Проиграв на «праймериз», он выбыл из борьбы. Однако его влияние на предвыборную гонку продолжало сказываться. Журнал «Тайм», не питавший особых симпатий к Уилки, отмечал, что «партия, собравшаяся на конвент в Чикаго, уже не та, что трижды терпела поражение от Рузвельта», и что деятельность Уилки в качестве номинального главы партии сыграла в этом определенную роль[101]. Большой резонанс получила вышедшая в июне 1944 г. его брошюра «Американская программа» (опубликованная первоначально в газете «Нью-Йорк таймс»). Уилки не скрывал, что рассматривал ее как своеобразный проект платформы республиканской партии на выборах 1944 г. В этом плане любопытно сравнение этого документа с реальной платформой, одобренной республиканцами.

Уилки выделил семь главных, по его мнению, проблем: соотношение прерогатив федерального правительства и правительств штатов, негритянский вопрос, социальное обеспечение, проблема реконверсии, трудовые отношения, внешнеэкономические вопросы и международные отношения. В его интерпретации этих сюжетов и в оценке их в официальной платформе партии немало общего. И тот и другой документ содержал призыв к участию США в деятельности послевоенной международной организации[102]. В платформе, правда, этот призыв сопровождался традиционной оговоркой о том, что Объединенные Нации не будут играть роль сверхправительства[103].

Трактовка вопроса о соотношении прерогатив федеральных властей и властей штатов в обоих документах была по существу идентична и практически полностью соответствовала «неоконсервативным» концепциям. Составители платформы, однако, сочли нужным разбавить эти положения изрядной долей индивидуалистической фразеологии типа призывов «устранить конкуренцию федерального правительства с частным предпринимательством» и т. д.[104] Особенно разительным было перевоспитание республиканцев в области трудовых отношений и в вопросах социального обеспечения. Республиканцы декларировали, что одобряют цели важнейших законов «нового курса» в этих сферах[105]. В брошюре Уилки содержалось больше реверансов в сторону профсоюзов. В частности, можно встретить, например, такую фразу: «Каждый трезвомыслящий американец осознает сегодня, что сильное профсоюзное движение — один из главных оплотов против авторитарных тенденций и оно совершенно необходимо для сохранения американского образа жизни»[106]. В связи с этим он даже предлагал включить представителей профсоюзов в состав будущей республиканской администрации[107].

Характерно, что республиканцы и сам Уилки одобряли цели, но отнюдь не само законодательство «нового курса». Подобная весьма существенная оговорка открывала дорогу для последующей ревизии этих актов в «неоконсервативном» духе.

Рузвельт очень едко заметил по поводу такой эволюции республиканцев: «Каждые четыре года, как раз перед выборами, лидеры республиканцев неожиданно открывают для себя, что они страшно любят рабочих. Происходит это после того, как в течение 3,5 предшествующих лет они усиленно нападают на профсоюзы»[108]. Враждебность республиканцев к профсоюзам, конечно, не уменьшилась, но они все больше нащупывали новые каналы для наступления на права рабочих, — пути, которые открыла для них «неоконсервативная» философия.

Близкими по содержанию были и текст пункта платформы, касавшегося негритянского вопроса, и соответствующие предложения Уилки. Характерно, что оба документа предполагали ограниченное использование власти федерального правительства в решении этого вопроса[109].

Бесспорно, идеи, изложенные в платформе, не были абсолютно идентичной копией «Американской программы» Уилки, но воздействие последней на платформу все же очень заметно. Любопытно, что платформа Дьюи в 1944 г. больше соответствовала канонам «нового республиканизма», чем платформа самого Уилки в 1940 г. Объясняется это тем, что за четыре года идеи «нового республиканизма», пропагандировавшиеся Уилки, были уже довольно прочно усвоены значительной группой республиканцев, которые заняли доминирующие позиции в партии. Свалив Уилки с помощью крайне правого крыла, принципиально несогласного с концепциями последнего, Дьюи и его сторонники в то же время уже не помышляли о возврате к «нормальным временам» периода администраций Гардинга — Кулиджа. Это убедительно проявилось, например, во время совещания Дьюи с губернаторами-республиканцами в августе 1944 г. Итоговое коммюнике, опубликованное после этого, в еще большей степени, чем официальная платформа, приблизилось к концепциям сторонников Уилки. Лишь в преамбуле отдавалась дань индивидуалистической традиции. В остальном это был достаточно практичный, приспособленный к условиям государственно-монополистической реальности программный документ защиты интересов монополистической буржуазии в условиях окончания войны и первых послевоенных лет.

Отмечая большую роль федерального правительства в решении проблем реконверсии, признавая ценность сложившейся системы социального обеспечения, коллективно-договорной практики, губернаторы настаивали не на отстранении федерального правительства от решения этих вопросов, а на том, чтобы «правительство стало ближе к народу», отводя ключевую роль при этом властям штатов[110].

Губернаторы декларировали, что промышленный подъем невозможен без трех вещей: всемерного стимулирования частного предпринимательства, сотрудничества бизнеса и федерального правительства, а также последнего с властями штатов в решении социально-экономических вопросов[111].

Идеи Уилки постепенно все глубже проникали в среду деловых кругов США — главной социальной опоры республиканцев, оказывая большое влияние на деятельность специальной комиссии НАП, которая подготовила и опубликовала в 1946 г. доклад, называвшийся «Американская система частного предпринимательства». Его содержание довольно существенно отличалось от классических идей «твердого индивидуализма», изложенных в работах Гувера «Американский индивидуализм» и «Вызов свободе», — трудов, бывших своеобразной библией американских бизнесменов 30-х годов. В документе прямо и четко признавалось: «Вероятно, никогда в пределах обозримого будущего мы не увидим нашу страну такой свободной от государственного регулирования, какой она была до кризиса»[112]. Исходя из этого авторы доклада делали чрезвычайно важный вывод: «Все наше политическое мышление в будущем, следовательно, должно базироваться на основополагающем тезисе, суть которого заключается в том, что наша экономика будет впредь развиваться, подверженная в большей или меньшей степени правительственному регулированию»[113]. И как следствие такой перспективы — призыв к бизнесу: «Научиться жить в условиях соответствующего правительственного регулирования»[114].

Значение доклада заключалось не только в констатации отмеченных фактов, хотя и это имело большое значение. Рекомендуя бизнесу принять правительственное регулирование, комиссия НАП разработала и некоторые рекомендации правительству относительно того, в каком направлении оно должно развиваться. По мысли членов комиссии, правительственное регулирование должно было иметь две главные функции: избавить бизнес от повторений 1929 г. и обуздать «чрезмерную» активность профсоюзов[115]. На таких условиях НАП соглашалась примириться с «неизбежным возрастанием удельного веса правительственной власти, осуществляемой из Вашингтона»[116].

В последние месяцы жизни Уилки предпринимал отчаянные усилия для того, чтобы удержаться в рядах элиты республиканской партии. Известно, например, о его встрече с советником Дьюи по внешнеполитическим вопросам Д. Даллесом, который, по всей вероятности, консультировался с Уилки по некоторым аспектам предвыборной стратегии. Чем закончилась их встреча — неизвестно. Имеются некоторые, правда не особенно достоверные, сведения о переговорах Уилки с Рузвельтом о возможности создания своеобразной центристской партии из республиканцев, последователей Уилки, и демократов — сторонников президента[117]. Трудно сказать, как бы отразились развивавшиеся события на судьбе Уилки, если бы не его смерть в октябре 1944 г.

Подводя итоги деятельности Уилки, следует констатировать, что он внес значительный вклад в процесс перестройки республиканской партии, приспособления ее к условиям государственно-монополистической реальности и превращения США в лидера западного мира. Процесс усвоения новых идей республиканцами проходил в острой борьбе и отнюдь не прямолинейно. И тем не менее прогресс в этом процессе был вполне ощутим. А это в свою очередь способствовало ускорению перехода всей двухпартийной системы на государственно-монополистические рельсы. Стабилизация последней имела чрезвычайно важное значение для монополистической буржуазии США, ибо эта система являлась важнейшим инструментом ее политического господства.

«Новый республиканизм», безусловно, нельзя рассматривать как личное изобретение Уилки. Его появление прежде всего закономерный результат социально-экономического развития американского общества, вступления его в государственно-монополистическую фазу. Подобная трансформация сказалась на всех сторонах жизни США, в том числе и на двухпартийной системе. Уилки лишь раньше большинства лидеров республиканцев уловил эти новые веяния и отразил их в своей деятельности. Но в этом же крылись и причины его поражения.

Объективный процесс перестройки двухпартийной системы не соответствовал темпам субъективного восприятия его большинством лидеров республиканцев, которые долгое время считали деятельность Уилки вредной и стремились избавиться от него. Отстранив его от кормила власти, лидеры республиканцев вместе с тем с каждым днем вынуждены были все больше воспринимать идеи «нового республиканизма».

Становление «нового республиканизма» не следует понимать как процесс либерализации республиканской партии. Суть этого явления — приспособление традиционного консерватизма к этатистским реальностям Америки 30—40-х годов. Иными словами, республиканская партия осталась, по существу, примерно в той же части политического спектра, где она находилась до «нового курса», но весь политический спектр сместился под воздействием развития ГМК в иную плоскость.

Значимость процессов, развернувшихся в республиканской партии под воздействием деятельности Уилки, выходит за рамки конца 30-х — первой половины 40-х годов. Собственно говоря, без их анализа трудно понять сущность современного политического курса республиканцев. Было бы неправомерно искусственно подталкивать развитие событий и утверждать, что сложившиеся в годы второй мировой войны идейно-политические доктрины республиканцев на 100% адекватны тому содержанию, которое вкладывают в понятие «новый республиканизм» современные американские политологи. Но то, что генезис данных идей следует вести именно с этого периода, нам представляется бесспорным.