Современные историки «прогрессисты» М. Дженсен и Дж. Т. Мэйн и проблемы ранней американской истории

Л. М. Троицкая

В историографии США идет идейная борьба по проблемам Американской революции XVIII в. По мере развития капитализма и обострения классовой борьбы эти проблемы получают все более противоречивые оценки. Подобные разногласия отражают противоборство консервативной и демократической тенденций в американской истории. Широко отмечавшееся в 1976 г. 200-летие страны стимулировало интерес всех без исключения направлений в историографии США к важнейшим проблемам ранней американской истории.

Несмотря на то что неоконсервативные теории «консенсуса» и «преемственности» продолжают доминировать в исследованиях по проблематике ранней истории США, в 1960–1970 гг. можно говорить об упадке этого направления, свидетельством чему, в частности, является возникновение ряда новых направлений и возрождение в модернизированном виде старых, «прогрессистских» концепций[1]. Одним из создателей последних был Ф. Дж. Тернер на рубеже XIX–XX вв., чьи идеи продолжили историки «экономической» школы во главе с Ч. Бирдом (20-е — начало 30-х годов ХХ в.). Их концепции в свое время были весьма популярны в США благодаря тому, что трактовали события с позиций экономического детерминизма, пытались объяснить причины социальных противоречий, признавали необходимость проведения реформ.

В обстановке «холодной войны» и разгула маккартизма ситуация в американской исторической науке изменилась. «Прогрессистское» направление пришло в упадок, чему во многом способствовала эволюция в сторону релятивизма и презентизма признанных лидеров данного направления, таких, как Ч. Бирд и К. Беккер. Но и тогда, в 50-е годы, оставались приверженцы «прогрессистских» (экономических) концепций, например М. Дженсен[2].

Продолжателями этой традиции в настоящее время являются Дж. Т. Мэйн, В. Б. Холл, К. Мартин, Г. Нэш и др. Историки-«прогрессисты» стремятся глубоко и объективно проанализировать проблемы ранней американской истории не выходя за рамки буржуазной идеологии, что искажает суть сложных внутренних процессов, развивавшихся в Соединенных Штатах в период их образования.

Продолжая традиции Ф. Дж. Тернера, Ч. Бирда, К. Беккера и др., современные историки-«прогрессисты» являются приверженцами идеи многофакторности и буржуазного объективизма, обращаются к социально-экономической проблематике, внимательно относятся к источникам, признают наличие конфликтов в истории США, проявляют большой интерес к проблеме регионального развития страны на ранних этапах ее истории. Но длительное господство релятивизма и презентизма в американской исторической науке наложило на их взгляды определенный отпечаток. Так, Дженсен и Мэйн допускают возможность сосуществования различных интерпретаций одних и тех же событий, объясняя это субъективизмом исследователей и противоречивостью многих фактов; иногда ими нарушается принцип историзма[3].

В то же время, включившись в поиски «новой» методологии, историки-«прогрессисты» молодого поколения восприняли некоторые идеи ряда новейших школ и направлений в буржуазной историографии США, проявляя интерес к структурализму, междисциплинарному подходу и количественному методу. С «новыми левыми» их роднит внимание к изучению народных масс.

Американская буржуазная историография дает различные оценки исторических концепций основателей изучаемого направления[4]. Буржуазных историков США интересуют также отдельные аспекты воззрений лидеров современных «прогрессистов». Американские историки-марксисты, анализируя частные положения и выводы «прогрессистов», не ставят перед собой задачу всестороннего критического рассмотрения их исторических концепций[5].

В работах советских историков Н. Н. Болховитинова, И. П. Дементьева, П. Б. Уманского и др. с марксистских позиций критикуются теоретико-методологические и конкретно-исторические взгляды основателей «прогрессистского» направления. Советские историки анализируют некоторые аспекты воззрений М. Дженсена, Дж. Т. Мэйна, В. Б. Холла, Г. Нэша и других современных «прогрессистов»[6].

В данной статье автор предприняла попытку дать критический анализ наиболее существенных компонентов концепций Дженсена и Мэйна, продолжающих и развивающих «прогрессистскую» традицию. Методологической основой этой традиции является буржуазный объективизм. Отсюда — неадекватность отражения всей сложности и глубины протекавших в ранней американской истории процессов. Вместе с тем в работах Дженсена и Мэйна сформулированы основные идеи, которых в той или иной степени придерживается ныне большинство историков изучаемого направления. Это также будет способствовать определению места, которое занимают историки-«прогрессисты» в буржуазной историографии США.

Одним из признанных лидеров этого направления был недавно скончавшийся М. Дженсен. Он окончил университет штата Вашингтон. С 1944 г. преподавал в университете штата Висконсин и воспитал плеяду учеников, среди которых следует отметить Дж. Т. Мэйна, К. Мартина, Э. Фергюссона и др. М. Дженсен выступал с лекциями в Генте, Токио. В 1969–1970 гг. был президентом Организации американских историков. Отойдя от активной преподавательской деятельности, он продолжал редактировать сборники документов по ранней истории США.

Другой видный историк-«прогрессист», Дж. Т. Мэйн, внук Ф. Дж. Тернера, по окончании Висконсинского университета преподавал в Стэнфордском университете и в университете штата Мэриленд. Ныне он является директором Института колониальных исследований при университете штата Нью-Йорк в г. Стони-Брук.

Лидеры «прогрессистского» направления применяют различные методы исследования. М. Дженсен больше тяготел к традиционному анализу и синтезу, широко использовал сравнительно-исторический подход. Дж. Т. Мэйн, Г. Нэш и др. стремятся соединить новейшие количественный и междисциплинарный методы с изучением множества социальных структур путем скрупулезного исследования разнообразных по характеру, но якобы равноценных по значению факторов. Однако если «клиометристы» считают полученные при помощи компьютеров данные абсолютно точными и верными, то историки-«прогрессисты» предлагают более осмотрительно относиться к отбору источников для их последующей обработки ЭВМ[7]. Советский историк В. В. Согрин подчеркивал, что Мэйн дал «новый плодотворный импульс развитию прогрессистской историографии», обогатив ее методологию «новой исследовательской техникой и более широким и всесторонним видением важнейших проблем» Американской революции XVIII в.[8] Поэтому не всегда выводы «прогрессиста» совпадают со взглядами его именитых предшественников и учителей.

Следуя «прогрессистской» традиции, Дженсен, Мэйн, Нэш и др. дополняют свои работы большим количеством разнообразных вспомогательных материалов — картами, таблицами, диаграммами, схемами и т. д. Это, несомненно, также обогащает их исследования.

Прекрасно ориентируясь среди трудов представителей неоконсервативного, «имперского», «интеллектуального», «нового левого» и других направлений в буржуазной историографии США, они, так же как остальные буржуазные историки, пренебрегают достижениями марксистской исторической науки.

Научные интересы М. Дженсена и Дж. Т. Мэйна сосредоточиваются вокруг социальных, экономических и политических проблем в истории США 60–80-х годов XVIII в. Так, Дженсен являлся автором крупнейших работ: «Статьи Конфедерации» (1940), «Новая нация. История Конфедерации, 1781–1788» (1950), «Образование нации. История Американской революции, 1763–1776» (1968), «Американская революция внутри Америки» (1974) и др. Среди монографий Дж. Т. Мэйна важное место занимают: «Антифедералисты. Критики Конфедерации, 1781–1788» (1961), «Социальная структура революционной Америки» (1965), «Политические партии до конституции» (1973) и др.[9] Помимо этого, историки-«прогрессисты» являются авторами многочисленных статей и рецензий.

Как отмечалось, историки-«прогрессисты» уделяют большое внимание поиску и использованию источников в своих исследованиях. Часть этого материала вводится ими впервые в научный оборот[10].

Широкое распространение и притягательность идей марксизма-ленинизма вынуждают буржуазных историков, в том числе «прогрессистов» использовать в своих трудах марксистскую терминологию. В их работах довольно часто встречаются такие понятия, как «класс», «классовая борьба». Однако для определения классовой принадлежности Мэйн выделяет два основных фактора: экономический (распределение собственности и доходов) и фактор сознания (понимание индивидуумом своего социального положения и положения окружающих). Сходные суждения имеются и у других историков-«прогрессистов»[11]. Но, как писал В. И. Ленин, «искать основного отличительного признака различных классов общества в источнике дохода — значит выдвигать на первое место отношения распределения, которые на самом деле суть результат отношений производства»[12]. В этом заключается коренное, принципиальное различие между марксистским и буржуазным, в частности «прогрессистским», определением понятия «класс».

Продолжая и модифицируя бирдовский подход к проблеме социальной дифференциации, Мэйн вычленяет так называемые «экономические классы» и «социальные классы», которые, как он представляет, были взаимосвязаны, но отчасти и независимы друг от друга. По его терминологии, в североамериканских колониях существовало три «экономических класса»: «верхний», «средний» и «нижний», которые в свою очередь состояли из множества социальных групп — сервентов, ремесленников, фермеров, купцов, плантаторов и др. Эти группы, по Мэйну, и представляют собой «социальные классы». Анализируя условия жизни в североамериканских колониях накануне войны за независимость, историк-«прогрессист» считает, что около 30–40% населения составляли «нижний класс» — рабы, сервенты, бедные фермеры и ремесленники, наемные рабочие и др. Собственность, которой эти люди могли владеть, в стоимостном выражении не превышала 50 ф. ст., а годовой доход был значительно ниже этой суммы[13]. Основная же масса фермеров, ремесленников, людей свободных профессий, часть купцов, плантаторов и предпринимателей формировали «средний класс». Стоимость их собственности и доходы варьировались от 50 до 1000 ф. ст. Остальные — «верхний класс» — имели собственность и доходы, превышавшие 1000 ф. ст.[14]

Исследование основано на огромном и интересном фактическом материале разнообразного содержания. Стремясь показать истоки обеспечения колоний рабочей силой, историк справедливо отмечает некоторую динамику национального состава и профессиональной квалификации сервентов, конкуренцию свободного и подневольного труда. Однако, представляя рабочих как промежуточную ступень при возможном продвижении в «средний класс», историк-«прогрессист» фактически отрицает, что капитализм приводит мелких собственников к массовому разорению и превращению большинства из них в наемных рабочих. Этот закономерный процесс протекал и на ранних этапах истории США, несмотря на существование специфических особенностей, в частности наличия «свободных земель» на Западе.

Следует заметить, что некоторые частные выводы и наблюдения историка плодотворны и заслуживают внимания. Однако ложные методологические посылки приводят его к противоречивому выводу относительно социальной структуры раннего американского общества. В частности, Мэйн считает, что если развитие экономики вело к формированию «экономических классов», то, напротив, низкий уровень классового самосознания делал общество до определенной степени бесклассовым[15]. Сложный процесс классообразования предстает в искаженном виде, что ослабляет позиции историка-«прогрессиста» в его полемике с неоконсерваторами.

Для понимания и объяснения проблем динамики развития американского общества буржуазные историки США в последнее время широко применяют различные теории так называемой «социальной мобильности» — подвижности границ между отдельными национальными и социальными группами населения. Это нашло отражение и в исследованиях Мэйна. По его мнению, в раннем американском обществе существовали и были тесно связаны «горизонтальная мобильность», т. е. территориальные перемещения, и «вертикальная мобильность», представлявшая собой подвижность, неустойчивость границ между социальными группами и классами. Первую историк объясняет главным образом ростом цен на землю на Атлантическом побережье и в близлежащих районах. При изучении второй он проявляет интерес к возможностям приобретения собственности бедняками и к источникам богатства представителей «верхнего класса»[16]. Как справедливо отмечал советский историк А. Н. Шлепаков, в целом различные теории «социальной мобильности» претендуют на универсальность в интерпретации социальных аспектов развития США на разных этапах их истории, обнаруживая прямую внутреннюю теоретическую связь между ними и широко распространенными среди американских историков и социологов теориями социальной стратификации. В обоих случаях используются производные критерии и показатели[17].

Историки-«прогрессисты» отводят в своих исследованиях значительное место проблемам экономического развития североамериканских колоний накануне войны за независимость. По данным М. Дженсена, около 90% населения (2,5 млн. человек) проживало в сельской местности и было связано с сельским хозяйством[18], поэтому интерес «прогрессистов» к анализу развития сельского хозяйства и целого комплекса связанных с ним вопросов вполне оправдан.

В целом можно согласиться с Дженсеном и Мэйном в том, что границы между сферами ремесла, мануфактурного производства, торговли и сельского хозяйства были в то время нечеткими. Под данным углом зрения эти историки изучают социально-экономическое развитие колоний. Анализируя проблемы складывания внутреннего и внешнего рынков, они правомерно признают важность развития производства продуктов сельского хозяйства на экспорт[19]. Такое производство, по мнению Мэйна, осуществляли фермеры-бизнесмены, включая плантаторов, которым для этого необходимы были крупные суммы денег. Не случайно поэтому историк-«прогрессист» обращается к проблеме финансового обеспечения торговых операций и сельскохозяйственного производства. Мэйн различает долги, сделанные мелкими фермерами, и фермерами-бизнесменами. Первые вползали в долговую зависимость, чтобы наладить свое полупатриархальное хозяйство и не разориться, а вторые направляли взятые в долг деньги в сферу предпринимательства или для поддержания своего высокого уровня жизни[20].

Кроме фермеров-бизнесменов во внешнюю торговлю были вовлечены представители других социальных слоев, также прямо или косвенно в ней заинтересованные. Мэйн справедливо полагает, что мануфактурное производство в ряде отраслей было связано с развитием заморской и межколониальной торговли[21]. Однако нельзя упускать из виду, что политика метрополии поощряла те отрасли, в которых сама нуждалась: судостроение, производство стройматериалов и др. Те же отрасли, которые могли конкурировать с английскими мануфактурами, всячески ограничивались. Необходимо также отметить, что первые мануфактуры в колониях создавались общественными и муниципальными органами. На это, в частности, справедливо обращает внимание Г. Нэш, хотя и объясняет этот факт лишь устрашающим ростом числа бедняков[22]. Несмотря на трудности, мануфактурное производство в колониях развивалось, преодолевая ограничительные меры метрополии и отвечая на рост внутренних потребностей экономической жизни. Важно отметить, что в канун войны за независимость призыв патриотов к активизации мануфактурного производства товаров, ввозимых ранее из Англии, представлял собой одну из форм борьбы с метрополией[23].

Как уже отмечалось, историки-«прогрессисты» придают большое значение изучению региональных особенностей раннего американского общества. Основным критерием для вычленения границ регионов, по их трактовке, является тип сельского хозяйства.

На этом основании М. Дженсен выделял Новую Англию, средние и южные колонии. Признавая важность изучения регионов по линии Север — Юг, историки-«прогрессисты», особенно Дж. Т. Мэйн, уделяют первостепенное внимание проблеме характеристики территорий по линии Восток — Запад. Отсюда Мэйн классифицирует четыре самостоятельных типа обществ: «границу», натуральную и полунатуральную ферму, «коммерческую ферму», город. В целом он придерживается тернеровской идеи стадиального развития «секций». Но с таким подходом согласны далеко не все историки-«прогрессисты». Дж. Лемон и Г. Нэш считают его искусственным, полагая, например, что противоречия внутри региона «коммерческих ферм» были зачастую большими, чем между областями с различным типом сельского хозяйства[24].

Региональная концепция Дж. Т. Мэйна не только продолжает тернеровские традиции, но и дополняет их новыми данными и аргументами. Мэйна и Тернера роднит интерес к проблеме развития пограничного общества на Западе, которое представляется обоим территорией с почти неограниченными возможностями для повышения ее жителями своего социального статуса, с преобладанием «среднего класса». Касаясь проблемы «свободных земель» Запада, Дженсен и Мэйн, подобно Тернеру, фактически игнорируют право индейцев на владение исконными землями.

Стремясь охарактеризовать пути ранней западной экспансии, Мэйн выделяет два типа пограничного общества. Общество пионеров «границы», по утверждению историка, господствовало на Западе почти повсеместно, имея якобы демократическую социальную структуру, основанную на равном распределении собственности, и высокий уровень «социальной мобильности». Вторая разновидность, по Мэйну, существовала в некоторых внутренних районах Юга, где социальный состав был более дифференцированным, была выше степень концентрации собственности, имелись довольно крупные земельные участки с хозяйством, ориентированным на рынок.

Историки-«прогрессисты» обоснованно связывают проблему миграции населения на Запад с анализом положения на «границе». Прежде всего их внимание привлекает вопрос о том, какими возможностями располагали переселенцы при организации фермерских хозяйств на новых землях. Тернер считал, что ферму могло организовать большинство желающих, независимо от их прежнего местожительства. Мэйн делает акцент на проблеме переселения на Запад в основном сельских жителей из близлежащих районов[25], так как городские низы будто бы не обладали достаточными навыками, необходимыми для жизни на ферме.

Следует, однако, иметь в виду, что помимо квалификации для организации фермы нужны были значительные денежные средства, которых не имели городские низы. Как убедительно показывает советский историк Н. Н. Болховитинов, это отчасти сдерживало их миграцию на «свободные земли»[26]. В то же время движение на Запад не было чисто аграрным. На новых местах появлялись города, которые привлекали ремесленников, наемных рабочих, предпринимателей и др. В XVIII в. экспансия на Запад только начиналась и имела свои особенности, которые коренились прежде всего в неразвитости капиталистических отношений, скованных длительным господством метрополии.

Очень важно обратить внимание на институт скваттерства, т. е. самовольного захвата «свободных земель» людьми, не имевшими достаточно средств для их покупки. Однако скваттеры не только осваивали Запад — их действия были своеобразным проявлением классового антагонизма в колониях. В целом же эта сложная проблема не нашла достаточного отражения в трудах историков-«прогрессистов».

Восточнее пограничных районов, по определению Мэйна, располагалась область натуральных и полунатуральных ферм, которые преобладали главным образом в Новой Англии. В экономическом аспекте историк не видит больших различий между этой областью и пограничными районами, отмечая там лишь несколько более устойчивую социальную градацию. Сравнивая области натуральных и полунатуральных ферм Севера и Юга, Мэйн отмечает большую степень концентрации собственности в последних, что обусловливается им прежде всего географическими особенностями двух регионов.

Ближе к Атлантическому побережью лежали территории «коммерческих ферм». В целом Мэйн прав, когда связывает развитие товарного сельскохозяйственного производства со специализацией, вкладом капиталов, широкомасштабным применением рабочей силы, наличием удобных рынков сбыта. Все это вело к усилению разделения труда, большей пестроте социального состава, устойчивости его социальных границ. Мэйн видит кульминацию развития «коммерческих ферм» в плантациях Юга и опять-таки подчеркивает наличие благоприятных географических условий. По его подсчетам, 10% населения этих территорий концентрировали в своих руках более 50% собственности, что свидетельствовало о значительном уровне социальной дифференциации[27]. Однако здесь следует подчеркнуть, что в усилении мощи плантационного хозяйства были заинтересованы торгово-промышленные круги в северных колониях и в метрополии. Англичане занимались сбытом и переработкой производившегося на Юге сельскохозяйственного сырья, а часть купцов и мануфактуристов Новой Англии были жизненно заинтересованы в работорговле, ввозя на Юг необходимое для плантаторов количество черных рабов, которых они приобретали в Африке в обмен на ром и некоторые другие товары, производившиеся на Севере.

Крупнейшие города Атлантического побережья — Нью-Йорк, Бостон, Чарлстон, Филадельфия — составили, по мнению Мэйна, самостоятельный тип общества и были наиболее разнообразными по своему социальному составу, имея высокий уровень концентрации собственности. Справедливо указывая на быстрый экономический рост океанских портов, он допускает возможность двусторонней миграции населения колоний: не только на Запад, но и в противоположном направлении, по преимуществу в перечисленные города. Исходя из критерия распределения собственности, историк-«прогрессист» делает вывод о том, что уровень концентрации собственности в единственном крупном порте Юга — Чарлстоне — был выше, чем в Нью-Йорке, Бостоне или Филадельфии, объясняя это проживанием в первом большого числа богатых плантаторов[28].

Итак, изучая региональные особенности, лидеры современных историков-«прогрессистов» не только придерживаются тернеровской традиции, но и в ряде аспектов развивают ее. Не отрицая определенных заслуг Дженсена и Мэйна в изучении отдельных регионов США, следует иметь в виду, что все регионы страны были и остаются частями единого социального организма и рассмотрение их изолированно друг от друга является серьезным пороком «прогрессистского» подхода к данной проблеме. Это мешает исследованию развития американского капитализма вглубь и вширь и отрицательно сказывается на изучении его закономерностей и специфических черт.

Большое место в исторических концепциях М. Дженсена и Дж. Т. Мэйна занимает проблема социально-политической борьбы 60–80-х годов XVIII в. в истории США. В их работах постоянно присутствуют такие понятия, как «фракция», «партия», «блок».

Дженсен и Мэйн подходят с плюралистских позиций к изучению образования и поведения ранних политических группировок.

Для определения основных политических блоков того времени Мэйн употребляет термины «локалисты» и «космополиты». Отмечая наличие южных и северных групп внутри этих блоков, историк уделяет первостепенное внимание анализу их разделения по линии Восток – Запад. Отсюда им делается вывод о существовании в раннем американском обществе (в том числе в органах местного самоуправления — легислатурах) двух «политических культур»: «аграрно-локалистской» и «коммерческо-космополитической»[29]. Историк-«прогрессист» В. Б. Холл выделяет при анализе политической борьбы в Массачусетсе три типа городов, также основываясь на развитии в них «коммерческо-космополитического интереса»[30]. Таким образом, Холл и Мэйн поддерживают тернеровскую идею о важности секционных конфликтов.

Вслед за Ч. Бирдом их интересует и проблема столкновения «групповых интересов». Если первый представлял это как конфликт «аграриев» и «промышленников», то его последователи видят противоречие «аграриев» и «коммерсантов». Кроме того, Мэйн стремится показать столкновения обществ «границы» и полунатуральных ферм, с одной стороны, и «коммерческих ферм» и города – с другой.

Выдвигая на первый план изучение секционно-групповых интересов и их столкновений, историки-«прогрессисты» выступают против неоконсервативной концепции «консенсуса». Однако утверждение Мэйна о том, что экономическое изобилие в сочетании с высоким уровнем социальной подвижности могли свести к минимуму намечавшиеся классовые конфликты[31], ослабляет позиции «прогрессиста». В целом его концепция отвергает классовый характер социально-политической борьбы в раннем американском обществе.

Вместе с тем следует высоко оценить отрицательное отношение «прогрессистов» к интерпретации истории США с позиций элиты. В этом их поддерживают «новые левые» историки. Дженсен и Мэйн убедительно показали, что к середине XVIII в. колониальная элита и присланные из метрополии чиновники обладали всей полнотой власти[32]. Они правы, утверждая, что имевшие место некоторые разногласия между группировками элиты в колониальных ассамблеях сосредоточивались вокруг действий королевских губернаторов или же лордов-собственников, ущемлявших порой интересы верхушки общества.

Дженсен справедливо придавал большое значение анализу фермерских выступлений накануне войны за независимость[33]. С ним следует согласиться в том, что они были органической частью освободительной и социально-политической борьбы в 13 колониях. Мэйн называет движение «регуляторов» в 60-х годах XVIII в. в Северной и Южной Каролинах классовой войной, но подразумевает при этом лишь имущественно-территориальный конфликт. Дженсен объяснял это и другие выступления фермеров проявлением крайнего недовольства различными сторонами жизни в колониях[34]. Американский историк М. Кей доказывает, что фермеры Запада (особенно «регуляторы») выступали против господствующих классов независимо от местожительства, что они «никогда не рассматривали этот конфликт как секционный»[35]. Историки-«прогрессисты» справедливо говорят об изолированности и неорганизованности этих движений. Вместе с тем Дженсен и Мэйн недооценивают то, что «движение ремесленников, рабочих, лавочников и купцов против гербового сбора послужило стимулом к новым выступлениям фермерской бедноты против феодальных магнатов и земельных компаний, за „свободную землю“»[36].

Развернувшееся с 1763 г. широкое движение против политики метрополии требовало организованности, четкого политического руководства. В условиях североамериканских колоний такое руководство взяла на себя патриотически настроенная часть буржуазии, объективно выражавшая взгляды широких народных масс. Дженсен и Мэйн выделили из ее среды группу так называемых «народных лидеров». Угроза применения насильственных методов борьбы со стороны народа помимо воли его руководителей дала основание М. Дженсену считать, что в указанный период городские низы стали политической силой, с которой были вынуждены считаться «народные лидеры», старая колониальная элита и британские власти. Историки-«прогрессисты» также отмечают, что по мере приближения войны за независимость все явственнее ощущалось расхождение в требованиях широких народных масс и их руководства[37].

Проблему сложных взаимоотношений лидеров и народа в тот период подробно проанализировали историки-марксисты США. Так, Ф. Фонер, говоря об организации «Сыны свободы», отмечает, что ее рядовые члены были всегда более радикально настроены по сравнению с лидерами и побуждали руководство к действию[38]. Г. Аптекер также справедливо считает, что часть вождей в предреволюционной Америке воплощала волю и отвагу «громадного большинства американского народа», и в этом они черпали силу[39].

Историк-«прогрессист» М. Дженсен уделял внимание проблеме народных митингов в Новой Англии как средству роста политической активности народных низов. Это отчасти правомерно. Вместе с тем заслуживает внимания и высказывание «нового левого» историка Дж. Лемиша о том, что эти митинги использовались зачастую имущей верхушкой для обеспечения своего господства над основной массой населения как средство охраны прав частной собственности[40].

Указывая на то, что к 1774 г. в колониях произошли некоторые политические изменения (несколько демократизировался состав нижних палат колониальных ассамблеей, 5 сентября 1774 г. открылся 1-й Континентальный конгресс, на который были избраны делегаты от 12 колоний), Дженсен и Мэйн пришли к неверному, на наш взгляд, заключению, что именно в тот год произошла политическая революция[41]. В действительности же создалась революционная ситуация. «Наметившаяся тенденция к ослаблению английской колониальной администрации и усиление выборных органов не означали автоматического распространения демократических прав на рядовых колонистов»[42]. За это им предстояло еще бороться. Особенностью же политической обстановки в колониях было тесное переплетение освободительного и общедемократического движений.

С началом войны за независимость раннее американское общество раскололось на два лагеря — лоялистов и патриотов. Проблема лоялизма широко обсуждается в американской историографии[43]. Историки-«прогрессисты» справедливо указывают на внутреннюю неоднородность враждовавших лагерей, на определенную динамику их социального состава. Они объясняют связь части фермеров Запада с лоялистами враждебностью первых к жителям побережья, которое было продолжением их отношений в предреволюционное время. Они отмечают также реальность угрозы для верхов со стороны возможных объединенных действий белых бедняков и негров. Исследуя сложные процессы взаимоотношения как внутри враждовавших лагерей, так и между ними, Дженсен и Мэйн исходят из известной концепции анализа секционно-групповых интересов. Они считают «агрария» идеалом революции.

В ходе войны за независимость были приняты важнейшие политические документы — Декларация независимости, Статьи конфедерации, конституции штатов. Дженсен верно отмечал общенациональное значение Декларации независимости, принятой 4 июля 1776 г. Однако историк не увидел в ней документа, объективно отвечавшего требованиям широких народных масс в борьбе за независимость, с одной стороны, и ее буржуазную ограниченность — с другой. Дженсен придавал очень большое значение Статьям конфедерации, объявив их конституционным выражением «демократического движения» и «воплощением в государственной форме философии Декларации независимости»[44]. В этом он усмотрел победу децентралистских демократических концепций. В то же время историк отметил и некоторую неустойчивость Статей конфедерации, которые, однако, не характеризовал как компромисс, продиктованный условиями военного времени, рассчитанный на удовлетворение интересов различных социальных слоев патриотов и необходимый для поддержания баланса между центральными и местными органами власти.

Историки-«прогрессисты» справедливо говорят о войне за независимость не только как о национально-освободительной, но и как о социальной. В ее итоге произошли определенные сдвиги социально-экономического и политического характера. В то же время Мэйн несколько преуменьшает значение этих изменений, считая, что в США модифицировались тенденции, имевшие место еще в колониальный период[45]. М. Дженсен утверждал, что Американская революция XVIII в. была демократической по результатам, а не по происхождению, уделял особое внимание ее политическим итогам[46].

В целом историки-«прогрессисты» отмечают, что Американская революция XVIII в. протекала в более спокойном русле по сравнению с западноевропейскими буржуазными революциями XVII–XVIII вв. Это не вызывает сомнений. Целью американцев было освобождение от колониальной зависимости и ликвидация всех препятствий на пути поступательного развития капитализма. Американская революция XVIII в. вызревала уже в глубинах капиталистической формации. Определенное своеобразие ей придал фактор национально-освободительной борьбы[47]. В этом кроется ее главное отличие от буржуазных революций XVII–XVIII вв. в Западной Европе.

Проблема социально-политической борьбы в США в 1783–1787 гг. в работах историков-«прогрессистов» тесно связана с вопросами создания, принятия и ратификации конституции 1787 г. Они изучают борьбу двух тенденций в 80-х годах XVIII в.: желание буржуазно-плантаторской верхушки свести к минимуму революционные преобразования и стремление низов их углубить — в рамках уже знакомого нам «аграрно-локалистского» и «коммерческо-космополитического» конфликтов.

Выступая против неоконсервативного утверждения о том, что в итоге войны за независимость в экономике наступил хаос, историки-«прогрессисты» не отрицают наличия в 80-х годах серьезных экономических трудностей: депрессии, инфляции, роста долгов. В таких условиях верхи пытались переложить бремя этих трудностей на плечи народа, что привело в 1785–1786 гг. в ряде штатов к волнениям.

Кульминацией этих событий было восстание фермеров под руководством Д. Шейса в Массачусетсе в 1786—1787 гг. Все выступления выражали попытку демократических слоев общества самим углубить революционные преобразования в социально-экономической и политической сферах[48]. Историки-«прогрессисты» изучают социальную борьбу после войны за независимость, справедливо характеризуя восстание Д. Шейса как катализатор принятия конституции 1787 г. Но они выступают против классовой оценки восстания, опять-таки определяя его как секционно-имущественный конфликт[49].

Подобно своим предшественникам, Дженсен и Мэйн проявляют интерес к проблеме борьбы антифедералистов и федералистов. Основным критерием при этом Дженсен считал отношение к идее сильного федерального правительства. Что касается Мэйна, то он рассматривает борьбу антифедералистов и федералистов сквозь призму столкновений, соответственно, «аграрно-локалистского» и «коммерческого-космополитического» блоков. Бесспорно утверждение историков-«прогрессистов» о неоднородности социального состава внутри враждовавших группировок. Однако следует полностью согласиться с мнением советского историка Н. Н. Болховитинова, который считает, что Мэйн противопоставляет демократизм мелких фермеров из лагеря «аграриев» демократизму городских рабочих и ремесленников, часто голосовавших за «космополитов»[50].

Подобно Ч. Бирду и В. Л. Паррингтону, современные историки-«прогрессисты» изучают социально-экономические интересы и идеологические концепции «отцов-основателей»[51]. Мэйн прав, когда говорит о расхождении во взглядах между лидерами и рядовыми антифедералистами, иллюстрируя это, в частности, примером отношения к проблеме демократии[52]. Он убедительно показывает, что по ряду вопросов антифедералисты выступали за предоставление континентальному конгрессу больших полномочий.

Давая оценку конституции США 1787 г., Дженсен утверждал, что она была шагом назад по сравнению со Статьями конфедерации, но одновременно указывал на ее «революционность» в практическом закреплении давно господствовавшей теории сбалансированного правительства (президент — сенат — палата представителей). По значимости он приравнивал ее к Декларации независимости 1776 г., утверждая, что оба документа олицетворяли победу доктрины «народного суверенитета»[53].

Давая подчас заслуживающие внимания характеристики отдельных аспектов борьбы внутри американского общества в период создания, принятия и ратификации конституции 1787 г., историки-«прогрессисты» тем не менее искаженно представляют суть как этой борьбы, так и самого документа. Конституция США, несомненно, была прогрессивна для своего времени, узаконив республиканский строй, но она же закрепляла победу капиталистической системы эксплуатации. Ее противоречивость была порождена противоречиями капитализма. В то же время борьба различных слоев общества в США вокруг этого документа объективно способствовала упрочению буржуазных институтов, хотя в свою очередь это вело к подготовке почвы для будущих классовых боев.

В качестве своеобразной платы за ратификацию легислатурами штатов конституции 1787 г. историки-«прогрессисты» рассматривают билль о правах 1791 г. При этом Дженсен восхвалял провозглашенные в нем буржуазные политические свободы, которые, с его точки зрения, не утратили своей ценности и в наши дни[54]. Однако 10 поправок к конституции 1787 г., составившие билль о правах, были прежде всего результатом классовой борьбы в различных штатах[55]. Имевший для своего времени важное значение билль о правах 1791 г. стал также оружием трудящихся масс в их сопротивлении гнету капитализма и политической реакции в США. Но «понятия свободы, прав человека, демократии и социальной справедливости наполняются действительным содержанием только в условиях социализма»[56].

Итак, рассмотренные в самых общих чертах теоретические и конкретно-исторические взгляды М. Дженсена и Дж. Т. Мэйна свидетельствуют о том, что в целом они продолжают и развивают «прогрессистские» традиции прошлого. В обстановке углубления методологического кризиса, которым уже длительное время охвачена буржуазная историческая наука, историки-«прогрессисты» заняты поиском выхода из создавшегося положения. Они подвергают критике наиболее реакционные аспекты исторических концепций неоконсерваторов, проявляют интерес к достижениям смежных с историей дисциплин и новейшим методам в исторических исследованиях. Работы Дженсена и Мэйна представляют собой серьезные, хорошо аргументированные труды. Поэтому влияние и авторитет этих историков велик не только в США.

Признавая определенный позитивный вклад лидеров современных историков-«прогрессистов» в изучение проблем ранней американской истории, следует помнить о том, что интерпретация этих проблем Дженсеном и Мэйном представляет собой еще одну попытку буржуазной исторической науки приспособиться к современным условиям и более гибко противодействовать возрастающему влиянию марксизма, отрицая его подлинно научную теорию развития всемирно-исторического процесса.