Вступление США в первую мировую войну и «русский фактор»

С.В. Листиков

Тема вступления США в первую мировую войну постоянно привлекает внимание специалистов, вызывая между ними острую полемику. Что заставило президента Вильсона, два с половиной года избегавшего этого решительного шага, все же сделать его в апреле 1917 г.? Было ли судьбоносное решение президента неизбежным или Вильсон мог избрать другую политику, развивая начатую с августа 1914 г. линию нейтралитета? Был ли Вильсон весной 1917 г. свободен в своих решениях или делал выбор под давлением неизбежных обстоятельств? Какие факторы – внешне- и внутриполитические повлияли на его решение весной 1917 г.? Вот некоторые из наиболее активно дебатируемых историками вопросов; попытка ответить на них предпринята в этой статье.

Диапазон оценок, данный многочисленными исследователями принятому В. Вильсоном в апреле 1917 г. решению о вступлении США в войну, исключительно велик. Он колеблется от идеализации шагов президента, якобы с августа 1914 г. пытавшегося сохранить непредвзятое отношение к участникам конфликта и едва ли не принужденного пойти на крайние шаги германской подводной войной, до изображения его прагматичным дельцом, выжидавшим наиболее выгодный для США момент, чтобы вмешаться в войну, а потому и «тянувшим» с ним два с половиной года[1]. К числу приверженцев подобной точки зрения принадлежит большинство отечественных исследователей[2].

Взгляды историков, придерживавшихся столь различных позиций, совпадали, однако, в двух вопросах. Во-первых, они признавали инициативную роль главы исполнительной власти в принятии решения о вступлении в войну. Такое утверждение кажется вполне обоснованным. Действительно. Вильсон брал на себя принятие важнейших внешнеполитических решений.

Во-вторых, на первое место среди причин или предлогов вовлечения США в войну в трудах исследователей безоговорочно ставился фактор германской подводной войны. Подобный подход, как мне представляется, не бесспорен. Он порождает законный вопрос: неужели президент, удержавший США от вступления в войну после трагедии «Лузитании» (ни до, ни после мая 1915 г. аналогов не имевшей), два с лишним года терпевший ожесточенную критику за дипломатическое маневрирование провоенных сил во главе с Т. Рузвельтом, безусловно осведомленный о неподготовленности страны к войне, о пацифистских и изоляционистских настроениях огромного большинства американцев, весной 1917 г. был настолько выведен из себя германскими действиями на море, что не нашел возможности продолжить нейтралитет? Какие иные весомые факторы (может быть, не менее важные, чем сама подводная война) вкупе с ней определили решение Вильсона о вступлении в войну?

Одной из таких причин стала новая общественно-политическая ситуация в России, сложившаяся после Февральской революции. Консультировавшим вильсоновскую администрацию видным американским специалистам по проблемам России – профессору Чикагского университета С. Харперу, известному либералу и публицисту Дж. Кеннану – предстояло ответить на вопрос, имевший принципиальное значение для определения внешнеполитической стратегии Вашингтона: как скажется свержение царизма на участие России в войне? Если предположить, что новое правительство будет сражаться более решительно, то лидеры США могли с оптимизмом смотреть на будущее развитие событий на русском фронте, да и перспективы войны в целом выглядели более обнадеживающими. Именно в таком ключе оценивали события в Петрограде многие в США. С. Харпер считал, что целью участников революции было «более решительное ведение войны»; такого же мнения придерживался и Джордж Кеннан. При этом американцы ссылались на бодрые заявления членов Временного правительства, и в первую очередь на пользовавшегося особым уважением в кругах американской либеральной интеллигенции, министра иностранных дел П.Н. Милюкова о намерении России выполнять союзнические обязательства[3].

Из США Дж. Кеннану казалось, что внешний враг и свержение авторитарного режима сплотили русское общество, объединили и воодушевили различные социальные силы – дворян и крестьян, рабочих и предпринимателей. Важным фактором стабильности Временного правительства считал обозреватель газеты «Букмен» А. Ярмолинский, поддержку революции «националистически, антигермански настроенным русским офицерством», в массе своей придерживавшейся либеральных взглядов интеллигенцией. Американская пресса выражала убеждение, что после Февраля война обретет новый смысл для миллионов россиян, что они не могут не осознать той простой истины, что «новорожденную русскую демократию» следует отстаивать и защищать. Здравый смысл должен был подсказать гражданам России сражаться до победы. Только она обеспечивала реализацию внешнеполитических целей России; только она, размышлял «Букмен», гарантировала ее от реставрации авторитарного режима, от экономического и политического закабаления и порабощения Германией[4].

По глубокому убеждению американских специалистов по России, а также таких влиятельных журналов, как «Аутлук» и «Индепендент», революционный взрыв в Феврале был в немалой степени подготовлен действиями царя и его окружения, не желавших вести войну с полной отдачей сил и тем самым парализовавших нацеленные на ее победоносное завершение усилия русского народа. После революции в России возникло пользующееся доверием граждан надежное правительство. Из Вашингтона дело виделось таким образом, что оно стало «мозговым трестом» русской нации, что в нем были собраны наиболее достойные сыны отечества, все помыслы которых направлены на эффективное ведение войны и достижение целей, отвечающих национальным интересам России. Кто, как не крупнейший специалист-международник Милюков, мог отстаивать их с большим умением и рвением? Кто, как не приобретшие исключительно ценный опыт работы во Всероссийском земском союзе Г.Е. Львов и другие, не менее достойные члены правительства – А.И. Шингарев, А.И. Гучков, А.И. Коновалов, А.А. Мануилов, М.И. Терещенко – знали, как эффективно реорганизовать тыл для победы в войне?[5]

Согласно американской официальной версии событий, позитивные изменения происходили и в русской армии. Посол в Петрограде Дэвид Фрэнсис заверял Вашингтон, что она избавлялась от людей неспособных; на их места назначались перспективные офицеры, продвигавшиеся по служебной лестнице благодаря своим талантам, а не связям и протекции[6]. При желании надежного правительства воевать «до полной победы», способных военачальниках, казавшихся безграничными людских ресурсах Россия могла стать непобедимой. Тем более что она с ее бескрайними просторами накопила исключительно ценный опыт оборонительных войн с завоевателями. Русские могли отступать «хоть до Москвы» (как это случилось в Отечественной войне против Наполеона) – и все равно в конце концов становились победителями. Проецируя модель 1812 г. на ситуацию весны 1917 г., когда германские войска угрожали Петрограду, министр внутренних дел в вильсоновском кабинете Фрэнклин Лейн с энтузиазмом констатировал: «Теперь Гинденбург должен обратиться к Петрограду – он стоит от него всего в трех сотнях миль! Боюсь, что им удастся это сделать (т.е. захватить столицу. – С.Л.). Но это не будет означать завоевания России!»[7]. В Вашингтоне господствовало убеждение, что Германия не способна сокрушить Россию военным путем. Даже крупный успех немецких сил не будет означать ее окончательного поражения, пока Россия будет преисполнена желания сражаться, тем более что и в новой отечественной войне русский солдат показал себя бравым молодцом, умеющим стойко переносить лишения и потери; способным, после тяжелейших поражений (как это было весной – летом 1915 г.), наносить врагу чувствительные удары (Брусиловский прорыв 1916 г.).

Размышляя над февральскими событиями, американские газеты и журналы – в частности, «Литерари дайджест» – высказывали ту мысль, что революция спасла союзников от больших неприятностей. Если бы она не случилась, то Россию ожидал сепаратный мир, считали многие в США. Там полагали, что усталость народа от войны, коррупция чиновников и бюрократия, тяжелое положение тыла, крупные военные поражения и территориальные потери подогревают прогерманские настроения реакционной части русского дворянства, чиновничества, побуждают влиятельных лиц искать контакты с Берлином ради достижения быстрейшего мира. В числе желавших его в 1916 – начале 1917 г. называли председателей Совета министров Б.В. Штюрмера и Н.Д. Голицына, людей из ближайшего окружения императрицы Александры Федоровны и, конечно, Г.Е. Распутина[8]. При этом убедительных доказательств в пользу того, что названные лица предпринимали серьезные попытки контактов с германской верхушкой в американской печати, следует признать, не приводилось. Однако в их реальность верила не только падкая на сенсацию, привыкшая «предсказывать» любую возможность развития событий пресса, но и ближайший советник Вильсона по внешнеполитическим вопросам полковник Эдуард Хауз. За сепаратным миром между Россией и Германией ему грезилось появление организации, аналогичной существовавшему некогда Священному союзу – служившему для поддержания реакционных режимов в Европе. Хауз имел в виду «возможный» союз Германии и России с присоединением к нему Японии. Полковник был преисполнен оптимизма по поводу русской революции, избавившей и мир, и США от этой угрозы[9]. В «непредсказуемой» России спасительная революция, размышлял обозреватель «Америкен ревью оф ревьюз» Ф. Саймондз, произвела изменения прямо противоположные тем, которые произошли в середине XVIII в. Тогда смерть Елизаветы Петровны и восшествие на престол Петра III спасли Фридриха II от поражения в Семилетней войне. Революция в Петрограде в Феврале 1917 г. должна была иметь совершенно противоположные результаты[10].

Подобные исторические экскурсы в американской прессе соседствовали с рассуждениями о тех заманчивых перспективах, которые открывала русская революция перед человечеством. За океаном надеялись, что «новая Россия» для создания собственной демократии изберет американский образец и будет следовать в фарваторе политики США, укрепляя тем самым их позиции на международной арене. Близость идейно-политических ориентиров и поддержка России значительно увеличат шансы Вильсона на реализацию той программы послевоенного устройства мира на либеральных началах, которую он активно разрабатывал в 1916–1917 гг.[11]. Показательно, что тема «демократической России» зазвучала в выступлениях президента в тот критический момент, когда ему потребовалось объяснить огромной массе сохранивших свои антивоенные убеждения американцев, почему США следует вступить в войну – в речи перед конгрессом 2 апреля 1917 г. Вильсон призывал Россию присоединиться к «Лиге чести» – той Лиге наций, идею которой последовательно разрабатывал и с созданием которой увязывал утверждение нового демократического миропорядка.

Президент говорил о «чудесных и обнадеживающих событиях», случившихся в течение «нескольких последних недель» в России. Вильсон убеждал сограждан, что русский народ «по существу демократичен»; что державший его в подчинении авторитарный режим был навязан России извне («не являлся русским ни по происхождению, ни по сути, ни по своим целям»); наконец, что теперь освобожденный русский и американский народы объединяет единство целей в войне – они отстаивают «справедливость», «демократию», «свободу»[12].

А ведь за две недели до речи перед конгрессом, на историческом заседании кабинета 20 марта, принявшем решение о вступлении США в войну, глава исполнительной власти ничего не сказал о том, в каком ключе он собирается преподнести русскую тему. Учитывая происшедшие в России фундаментальные изменения, госсекретарь Роберт Лансинг предложил представить войну столкновением двух противоположных начал – авторитарного и демократического, что якобы и сделало неизбежным выступление США в поддержку последнего. После этого «…президент сказал, что не знает, как следует изложить свои мысли о войне за демократию или о революции в России в обращении к конгрессу. Я (т.е. Лансинг. – С.Л.) ответил, что не предвижу никаких сложностей, но в любом случае уверен, что он может сказать об этом косвенно, указав на природу авторитарного правительства Германии, проявившуюся в антигуманных действиях, нарушении обязательств, заговорах и тайных замыслах против других стран. На что президент только ответил: “Возможно”»[13].

Идеи, изложенные в президентском выступлении 2 апреля и посвященные участию «новой России» в войне, были подхвачены американской прессой. Либеральная «Нейшн» полагала, что именно революция в России позволила многим американцам окончательно определиться в своем отношении к участникам войны, избрав Антанту. «Еще неделю назад ответ на этот вопрос был открыт для тех миллионов людей, которые не любили Германию, но желали ей успеха в надежде, что ее победа приведет к крушению российской автократии», – писал журнал. 7 апреля по существу ту же мысль высказал «Индепендент»[14].

Впрочем, далеко не все были солидарны с такой точкой зрения. Лансинг сомневался, считал, что события в России не затрагивают непосредственно интересов американцев и что едва ли «русский фактор» поможет преодолеть пацифистскую инерцию мышления миллионов. К числу пессимистов принадлежал и тонко улавливавший любые колебания общественного мнения влиятельный английский дипломат и разведчик Уильям Вайзман – близкий друг полковника Э. Хауза, помогавший поддерживать тесный контакт между Вильсоном и британским военным кабинетом. Он доложил своему правительству: было бы ошибкой полагать, что большинство американцев питает симпатии к союзникам, оно настроено нейтрально. Понимание необходимости разгрома прусского милитаризма свойственно только «более широко мыслящим и интеллигентным» людям[15].

Принимая решение о вступлении США в войну весной 1917 г., В. Вильсон опирался в первую очередь на поддержку деловой и интеллектуальной элиты американского общества. Глава исполнительной власти, безусловно, рассматривал ситуацию в России, на восточном фронте, в широком контексте учитывались военно-стратегическая обстановка на других театрах войны, общественно-политическая ситуация как в странах Антанты, так и германского блока, состояние тыла воюющих коалиций. Ему также приходилось исходить из перспективного видения возможных вариантов развития событий, включая и план послевоенной организации мирового сообщества.

Что касается стран Антанты, то в Вашингтоне имели достаточно ясные представления о решениях межсоюзнических конференций в Шантильи (ноябрь 1916 г.) и Петрограде (январь-февраль 1917 г.). Они недвусмысленно указывали на то, что противники Германии готовились к решительным скоординированным наступательным действиям – во имя достижения полной победы. Если бы в конечном счете этой цели удалось добиться, то, при сохранении Соединенными Штатами нейтралитета, их роль при проведении итогов войны оказалась бы весьма незначительной. В этом случае авторитет США и ее граждан, не внесших иной, кроме материальной, лепты в победу над Германией, не проливших ради нее крови, был бы весьма невысок. Наоборот, США вызывали бы ненависть у миллионов европейцев как страна, нажившая на войне миллиарды долларов беспринципной политикой поставок товаров обеим враждующим коалициям и нейтралам. В Америке многие понимали это еще задолго до 1917 г. В частности, журнал деловых кругов «Бэнкерз мэгазин» летом 1915 г. отмечал, что «жирение» США на фоне страдающих народов Европы у последних никаких других чувств, кроме неприязни к заокеанским благополучным господам, вызвать не может[16].

По завершении войны о реализации каких-либо идей «новой дипломатии», о Лиге наций Вильсону, скорее всего, пришлось бы забыть. Политические лидеры стран Старого Света не допустили бы широкого участия США в послевоенном мирном урегулировании, по своему усмотрению жестоко наказали бы Германию, поделив мир в соответствии со своими секретными договоренностями (о которых Вашингтон был осведомлен)[17]. Иными словами, США грозила печальная участь быть изолированными от большой политики ведущих европейских кабинетов. Но уже не в силу собственного желания следовать «завещанию Вашингтона», убеждавшего американцев держаться подальше от европейских склок и конфликтов, а по причине нежелания европейских победителей пустить в нее американского нувориша. История подтвердила, что в случае сохранения Америкой нейтралитета весной 1917 г. именно такой сценарий развития событий был наиболее вероятен. Достаточно вспомнить Версальскую мирную конференцию, где Вильсону пришлось столкнуться с сопротивлением лидеров Антанты и довольствоваться более чем скромными победами[18]. И это после участия американской армии в боевых операциях с лета 1918 г., ее потерях (50 тыс. убитыми и 230 тыс. ранеными), после переброски в Европу к ноябрю 1918 г. 2 млн солдат.

Следует признать, что в словах влиятельного прогермански настроенного «Норс америкен ревью», в январе 1917 г. предупреждавшего США о весьма неблагоприятных перспективах в случае решительной победы союзников, унижения Германии и нарушения балланса сил в Европе, содержалась изрядная доля истины. Журнал писал: «Если союзникам удастся разрушить Центральные Империи и установить гегемонию России в Европе и безраздельное господство Англии на море, то нам, наверняка, придется сражаться с этим союзом за наши права и само наше национальное существование». Может быть, дело до крайностей войны и не дошло бы, но интересы США в мире, несомненно, весьма пострадали бы. К сказанному добавим признание корреспондента «Чикаго дейли ньюз», обнаружившего в начале 1917 г. в различных районах Соединенных Штатов «скрываемый страх» многих простых американцев перед полной победой союзников – поскольку она будет угрожать «миру и безопасности американской нации»[19].

Иными словами, в случае победы Антанты без США их перспективы в послевоенном мире выглядели бы весьма бледно. Однако они не шли ни в какое сравнение с теми тяжелейшими последствиями, которыми грозило американцам поражение союзников в войне. А такую альтернативу в Вашингтоне с порога отвергнуть не могли. Понятия «Германия» и «грозная военная машина» в США и на третьем году войны оставались синонимами. Американская пресса писала, что закаленная в боях немецкая армия привыкла к победам, генералы были опытны и талантливы, солдат дисциплинирован и безжалостен. На море Германия вела выигрышную войну «против всех», пренебрегая общепризнанными нормами морали и международного права. Организованная на нужды войны экономика была примером эффективного производства в экстремальной ситуации, народ с полной отдачей трудился на победу. Из США казалось, что для германского общества характерна высокая степень идейно-политического единства, а либерально-социалистическая оппозиция была еще слишком слаба и не представляла реальной угрозы авторитарному режиму. Ненависть к нему в США сочеталась с признанием его силы и устойчивости[20].

А вот положение на фронте и в тылу союзников вызвало в США немало опасений. По сообщениям из разных источников, весной 1917 г. оно характеризовалось во Франции распространением пацифистской пропаганды, низким моральным духом солдат, утратой доверия значительной части граждан к политическим и военным лидерам. Известный американский историк Дж. Чэмберс привел более чем тревожные донесения, поступавшие от военных агентов США в странах Антанты высшим военным чинам в Вашингтоне. По сообщениям выполнявшего функции политической разведки в Европе известного американского либерала Нормана Хапгуда, ее армия была обескровлена: потери с августа 1914 г. составили только убитыми 1,2 млн человек; в стране насчитывалось 2 млн инвалидов[21].

Анализ последствий поражения союзников показывает, что оно могло обернуться для США подлинной трагедией, катастрофой. В Европе авторитарные режимы усилились бы настолько, что вполне могли бы вынашивать далекоидущие планы в отношении США. Перспектива возрождения реакционного союза по типу Священного обретала реальные черты. Перед США маячила незавидная перспектива – остаться в одиночестве перед лицом враждебно настроенных государств Европы. Победители – Германия, Австро-Венгрия, Турция – ненавидели бы США за негласную поддержку врага и искали бы возможность свести счеты. Побежденные страны Антанты – за то, что Америка не поддержала их в должной мере, оставшись вне войны.

В Азии, в случае поражения Антанты, интересы США пострадали бы очень существенно. Обострились бы и без того сложные отношения с Японией. В Вашингтоне ее справедливо рассматривали не столько как союзника Антанты, сколько как самостоятельную силу, умело использующую выгодный момент – занятость европейских держав «большой войной» – для укрепления собственных позиций на Дальнем Востоке в ущерб и Германии, и партнерам. Многие политики в США видели в Японии будущего врага; другие полагали, что единая природа авторитарных режимов и общность антиамериканских интересов вполне позволит ей объединить усилия с Германией против США[22].

Ко всему сказанному добавим, что все Вильсоновские планы послевоенного либерального устройства мира, создания Лиги наций рушились, как карточный домик. Наоборот, в случае победы Германии и ее союзников мир неизбежно вступал в полосу новых конфликтов и войн; а угроза национальным интересам и безопасности США становилась весьма реальной. Германская морская война могла бы приобрести еще более широкие масштабы, все сильнее затягивая петлю блокады вокруг США и отрезая их от внешних рынков. Перспектива нападения на заморские владения, а то и вторжения на территорию США вражеских войск (о чем, начиная с 1914 г., предупреждали американцев сторонники «готовности» – увеличения армии и флота)[23] обретала все черты реальности. Плацдарм для подобной интервенции находился под боком у США: Мексика, пронизанная германскими интригами; Мексика, где полыхала гражданская война, где были очень сильны антиамериканские настроения. А для начала победа Германии в Европе вполне могла вылиться в новые кровавые инциденты на американо-мексиканской границе. Отражая широко распространенные в США мнение, газета «Буффало экспресс» писала: «Даже люди со слабым воображением, на которых не способны произвести впечатление ни страдания Бельгии, ни картина умирающих женщин с “Лаконии” или “Луизитании”, вполне способны осознать, какую угрозу будут представлять собой орды мексиканцев под командованием немецких офицеров, рвущиеся в Новую Мексику, Техас и Аризону»[24]. В сравнении с указанными катастрофическими для США перспективами немецкой победы фактор неизбежной потери миллионов долларов, авансированных Америкой союзникам[25], превращался в важный, но отнюдь не определяющий. Подытоживая свои размышления о судьбах войны, проантантовская пресса в конце января 1917 г. утверждала, что любой иной исход войны, кроме решительного поражения Германии и свержения ее авторитарного режима, будет «представлять угрозу всему миру, включая США»[26].

Весной 1917 г. политическим лидерам США предстояло сделать непростой выбор. Вильсон чутьем тонкого, умного политика угадывал, что в войне наступает переломный, решающий момент. Чаша весов неизбежно должна была склониться на одну из сторон; сохраняя нейтралитет, США при любом раскладе оказывались в проигрыше. Эту мысль выразила либеральная «Нейшн», полагавшая, что победитель будет испытывать непреодолимое желание использовать выигрыш для «военной по преимуществу цели» – нарушения «шаткого равновесия сил в свою пользу»[27]. И Вильсон, симпатизировавший странам Антанты с начала войны, считавший, что угроза США с их стороны менее опасна, чем со стороны Германии, сделал неизбежный выбор, связав судьбу Америки с антигерманской коалицией.

Другое дело, что это был «брак по расчету». В Вашингтоне обсуждали проблему: должно ли изменение статуса США в войне, их переход из разряда нейтральных в число воюющих государств привести к кардинальным изменениям их политики? В частности, Вильсон, стремившийся держать руку на пульсе общественного мнения, искал ответа на этот вопрос в комментариях влиятельных американских газет и журналов. В подготовленном по просьбе президента его личным секретарем Дж. Тумулти обзоре печати тема отношений США с союзниками была выделена особо. Общий тон статей был такой, что США не следует идти на слишком тесное взаимодействие со странами Антанты – дабы это не могло нанести ущерб интересам первых ни в период войны, ни после нее. Влиятельная «Нью-Йорк ивнинг пост» утверждала, что для США обязательства вроде тех, которыми европейские союзники сами себя связали, подписав секретные соглашения, абсолютно неприемлемы. «США могут временно объединиться с союзниками для достижения собственных целей, но при этом страна ни на минуту не должна терять свободы рук… Именно США должны определять развитие войны так, как считают нужным, и воевать до тех пор, пока не достигнут своих целей», – писала газета, полагая, что США и мир вольны заключать «по собственному усмотрению»[28]. Мнение газеты вполне разделяли многие влиятельные американские политики. В направленном на имя Э. Хауза меморандуме будущий глава Продовольственной администрации Г. Гувер отмечал, что активное вмешательство в европейскую политику не должно нарушать традиций внешней политики США. Никаких политических альянсов; взаимодействие с европейскими партнерами не может идти дальше совместного участия в боевых операциях[29].

Газеты высказывали ту точку зрения, что США должны оказывать союзникам значительную финансовую поддержку, снабжать их продовольствием и военным снаряжением. «Нью-Йорк таймз» считала, что зависимость европейцев от американской помощи делала США фактическим хозяином положения и вершителем судеб мира[30]. Эту мысль дополнил Гувер в уже упоминавшемся меморандуме: он полагал, что предоставление европейцам продовольственной помощи и кредитов (опять-таки для закупки товаров в Америке) должно стимулировать их производство в США, что позитивно скажется на благосостоянии значительной части их граждан. Более того, если даже, учитывая проблемы с продовольствием в Европе, и придется ввести меры регулирования его производства и распределения в США, то интересы их населения не должны пострадать[31].

По существу США, вступая в войну, собирались делать то, что делали и раньше, в период своего «нейтралитета». Поднимая тему участия в военных действиях союзников, «Нью-Йорк таймз» писала, что США следует принять активное участие в морских операциях (охрана морских коммуникаций, охота за подводными лодками). При этом газета полагала, что США надлежит сохранить полный контроль за использованием собственных военно-морских сил и не может быть и речи о подчинении их британскому Адмиралтейству[32]. А вот самый главный вопрос – об отправке в Европу значительных контингентов американской армии, чего так рьяно добивались англичане и французы, – американцы собирались решать «поспешая медленно».

Влиятельная газета «Спрингфилд репабликен» в этой связи признавала, что назрела насущная необходимость создать мощную современную армию на основе всеобщей воинской повинности. И не столько для решения ближайших задач, участия в войне, сколько в расчете на длительную перспективу, для защиты американских интересов в послевоенном мире. Мощная армия была необходима Америке для отражения любого нападения, например со стороны германо-японо-мексиканского союза, на гипотетическую возможность создания которого в будущем указывали многие[33].

В Вашингтоне полагали, что американским войскам придется принять активное участие в боевых операциях в Европе, однако для этого необходима их серьезная и длительная подготовка. Американцы имели богатый опыт войн и сражений с индейцами и латиноамериканскими соседями, но были совершенно не готовы к происходящим в Европе боевым действиям огромного масштаба, к современной, с использованием новейших технических средств, войне. Как отмечал в послании военному министру госсекретарь Лансинг, США не имели права повторять печальный опыт англичан и французов начального периода войны. Застигнутые немцами врасплох, они понесли огромные потери, положили на фронтах лучшую часть молодежи, рванувшую на фронт в патриотическом угаре. Союзникам американцы давали понять: потерпите, мы придем в нужное время[34].

Правда, в окружении Вильсона никто не брался назвать это время, т.е. когда американские дивизии появятся в Европе. Теоретически, однако, близкие к президенту люди достаточно четко определяли характеристики того момента. Во-первых, считал Г. Гувер, в период решающих сражений, когда вклад американцев в победу будет особенно весомым и очевидным для народов Европы. Во-вторых, когда осязаемыми станут перспективы окончания войны и проведения мирной конференции; присутствие сильной американской армии в Европе станет мощным «силовым» аргументом в поддержку вильсоновских идей и планов послевоенной реорганизации мира.

Аналогичные идеи высказывал и госсекретарь США. Заглядывая вперед, Р. Лансинг считал, что необходимо придать американским войскам в Европе возможно более автономный статус. Следовало избегать создания «смешанного командования» американскими и европейскими частями, компактно располагать американцев на отдельных участках фронта, дабы к моменту завершения войны они не оказались распыленными среди частей европейских союзников[35].

Таким образом, принимая решение о вступлении США в войну, Вильсон в своей практической политике в обозримом будущем кардинально ничего менять не собирался. Президент понимал, что это невозможно прежде всего из-за внутриполитической ситуации, определявшейся пассивным недовольством большинства американцев принятым в Вашингтоне решением. Там оправданно опасались, что резкие шаги испортят дело и протест может принять активные формы. Перед политическими лидерами США стояла задача кардинально и в считанные месяцы изменить психологию нации. Сначало следовало убедить американцев принять, желательно мирно и без эксцессов, факт вступления США в войну. Затем – доказать народу, что США сражается за правое дело, и добиться, чтобы граждане поддержали политику вильсоновской администрации. Без этого была бы невозможна ни крутая перестройка экономики на военный лад и эффективный труд «на победу», ни создание современной армии на основе принципа всеобщей воинской повинности, напрямую затрагивавшее интересы сотен тысяч семей.

Размышляя о неизбежном ее введении, военные эксперты, в частности начальник Генерального штаба американской армии генерал Х.Л. Скотт, опасались, что этот шаг вызовет врыв народного возмущения. В памяти еще были свежи кровавые бунты недовольных летом 1863 г. в Нью-Йорке, когда под давлением обстоятельств те же шаги пришлось сделать А. Линкольну. Политики и военные полвека спустя ломали голову, как заставить смириться с идеей обязательной воинской службы миллионы американцев, воспринимавших ее как покушение на личную свободу и независимость, нарушение американской демократической традиции, утверждение в «стране свободы» едва ли не авторитарных порядков монархической Европы (от которых, добавим, многие и спасались в США)[36].

Иными словами, вступление США в войну было только началом сложнейшего и многопланового процесса переориентации общественного сознания на ее поддержку. Вот почему в апреле 1917 г. Вильсону следовало доказать народу, что принятие им решения о войне было неизбежным, объяснить, что он не имел иного выбора.

Президент искал наиболее убедительные аргументы, которым ни один самый ярый американский пацифист не мог сказать «нет». Вильсон акцентировал внимание на германской подводной войне: убийстве невинных людей, уничтожении собственности граждан других стран, нарушении принципов международного права и попрании нравственных норм ведения боевых действий[37]; на интригах немецкой агентуры в США, на попытках Германии стравить их с южным соседом – Мексикой.

А вот значение многих иных причин и факторов, прежде всего международного порядка, приведших лидеров США к решению о вступлении в войну, Вильсон принизил. Почему президент избрал такую линию поведения? Здесь уместно привести мнение У. Вайзмана – реалиста, трезво оценивавшего настроения граждан США в первые месяцы 1917 г. Вайзман справедливо полагал, что американец оставался изоляционистом и пацифистом; национальный эгоизм был очень силен. А потому ни за кого, кроме себя, он воевать не хотел. Так что, призывая своих граждан сражаться, Вильсон мог смело пренебречь теми аспектами международной политики, которые непосредственно США не затрагивали. Американцы могут симпатизировать Антанте или какой-либо входящей в нее стране, однако кровь проливать за нее они не станут. Причем, считал Вайзман, именно Англия пользовалась в США наименьшей популярностью. Что касается России, то большинство американцев еще не осознало значения происшедших там грандиозных перемен. Так что, подыскивая аргументы в пользу войны, вашингтонским политикам следовало выбрать те из них, которые волновали бы каждого американца[38].

Фактор подводной войны вкупе с иными антиамериканскими действиями Германии могли убедить граждан США в правоте вильсоновских решений. Английский разведчик и дипломат был прав, но с одной весьма существенной оговоркой. Далеко не всякий вопрос подводной войны интересовал рядового американца. Едва ли фермеру среднего запада или рабочему северо-востока были близки и понятны проблемы защиты норм международного права или прав нейтралов на морях. Их мало волновал ущерб, нанесенный американским коммерсантам, отправлявшим грузы морем: миллионы граждан США вообще порицали их желание «делать деньги» на крови европейцев. Помимо морального аспекта, эта проблема имела и деловой. Участвуя в коммерческих операциях в период войны, бизнесмен неизбежно брал на себя ответственность за многократно увеличивавшийся в этих условиях предпринимательский риск; а потому потеря им собственности основной массой американцев воспринималась весьма спокойно. Совсем иное дело – смерть американских граждан, гибель невинных людей вследствие германского разбоя на морях. Поэтому Вильсон и выбрал в первую очередь этот аргумент, способный в наибольшей степени повлиять на настроения граждан. Нет, президент не мог надеяться, что ему удастся убедить миллионы граждан поддержать войну. Они оказывались как бы в пограничной ситуации: сохраняя негативное отношение к участию США в войне, они вместе с тем не могли не признать правоту вильсоновских аргументов. А потому протест подавляющего большинства недовольных свелся к традиционным формам – петициям членам конгресса, участию в пацифистских митингах и шествиях.

Так выглядели, с нашей точки зрения, причины вильсоновского решения о вступлении США в войну. «Лаборатория» президентской мысли оставалась где-то «за кадром», доступ в нее был наглухо закрыт для миллионов американцев, и даже ближайших советников пускали только в прихожую. В результате сложнейшие решения, опиравшиеся на глубокие размышления о судьбах войны и послевоенного мира, преподносились народу в иной форме. Американцам Вильсон говорил прежде всего об угрозе благополучию народов мира со стороны авторитарных режимов, упирая на преступления Германии перед гражданами США в ходе подводной войны.

Самый дальновидный и тактически изощренный политик в динамичных условиях войны, когда события были спрессованы до крайности и могли приобрести самый неожиданный оборот под влиянием обстоятельств, случайных и непредсказуемых, не мог предсказать их развитие на месяц вперед. Вильсону удалось добиться реализации того, что от него зависело: вступление США в войну, принятие закона о всеобщей воинской повинности и регистрация новобранцев (май 1917 г.) прошли без особых эксцессов. Однако события в Европе получили весьма неблагоприятное развитие. Англо-французское наступление завершилось крупной неудачей[39]. В марте-апреле 1917 г. послереволюционная Россия, с ее казавшимся устойчивым, желавшим сражаться до победы Временным правительством виделась политической элите США надежным партнером, но апрельский кризис сломал все схемы. Падение Милюкова совсем не свидетельствовало о желании граждан России и дальше приносить неслыханные жертвы во имя «торжества идеалов демократии». Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, природу которого в США трудно было понять (никаких американских аналогов не существовало), а силу трудно оценить, властно вмешивался в дела внешней политики. Его формула – «мир без аннексий и контрибуций» – способствовала развитию пацифистских настроений в самих США в наиболее неподходящий для политических лидеров этой страны момент, когда следовало сплачивать нацию и направлять ее энергию на войну. «Русские лозунги» поставили на повестку дня вопрос о целях войны, решение которого Вильсон, слишком занятый реорганизацией тыла и созданием армии, считал несвоевременным[40]. С русского фронта приходили самые пессимистические известия: армия разваливалась[41]. В этих условиях лидерам США, уже вступившим в войну, не оставалось иного, кроме как максимально ускорить перестройку экономики на военный лад, быстрее готовить армии для Европы, крепить координацию действий с союзниками, прежде всего с Англией и Францией – превращаясь в их последний резерв.