На девять лет раньше Беринга. Из истории первой русской экспедиции к берегам Аляски

Г.В. Тюрин

История великих географических открытий хранит немало тайн и загадок, которые долгое время не поддаются пониманию и объяснению. Среди самых загадочных из них – русская экспедиция 1732 г., известная как экспедиция Гвоздева и Федорова, в ходе которой российские мореплаватели впервые достигли берега Америки. Более двух с половиной столетий отделяют нас от этого плавания и все это время она продолжает вызывать недоумение, что же там было на самом деле. Сведения об этом крайне противоречивы. Сохранились свидетельства двух участников этого похода – служилого казака Ильи Скурихина и геодезиста Михаила Спиридоновича Гвоздева, которые содержат разные версии происходившего.

Противоречия между двумя источниками столь глубоки, что ставили в тупик всех исследователей, начиная с первого – А.П. Соколова[1], который положил начало своеобразной традиции обращения с противоречиями документов: кратко упомянув о свидетельствах Скурихина, он построил свой рассказ лишь на рапортах Гвоздева, которые значительно больше по объему и детальнее показаний Скурихина. Эта традиция была продолжена почти всеми исследователями, писавшими об этой экспедиции и освящена именами выдающихся ученых – академиков Л.С. Берга и А.В. Ефимова[2]. И хотя об экспедиции издано немало серьезных и глубоких работ, однако конфликт этих источников так и остался неразрешенным. Попробуем разобраться.

Скорее всего, мы имеем дело с противоречиями, которые не могли быть случайными, вызванными забывчивостью, давностью лет или чем-то подобным. Так, например, Скурихин утверждал, что, достигнув берегов Большой Земли, они остановились на расстоянии полверсты от берега, который могли ясно разглядеть и увидеть на нем пляжи «желтого песку», жилье – юрты, множество народу, лес. А у Гвоздева значится: стали на расстоянии 4 верст от берега, «за дальностью» ничего не видели. О плавании вдоль берегов Аляски Скурихин утверждал, что судно пошло на север, а Гвоздев пишет, что на юг… И так далее. Речь идет, видимо, не просто о несовпадении показаний, но об их прямой основополагающей противоположности; конфликте версий, означающем, что, по крайней мере, одна из них искажена преднамеренно, что есть какая-то интрига, какой-то мотив, заставлявший преднамеренно искажать истину. Непонятного и подозрительного тут много. Пролить свет на эту путаницу мог бы вахтенный журнал экспедиции, но он исчез. Его по горячим следам пытались искать, но не нашли, зато позднее при невыясненных обстоятельствах всплыл фрагмент «другого» журнала, который велся в частном порядке. Пропала и карта. Более того, Гвоздев утверждал, что составить ее было невозможно, хотя есть данные, что этой картой пользовался Чириков при составлении своей итоговой карты.

При знакомстве с теми документами, которые сохранились, стали выясняться парадоксальные вещи: люди, совершившие замечательное географическое открытие, о котором мечтал царь Петр, за которое можно было получить щедрое вознаграждение, многие годы всячески пытались утаить сведения об этом открытии. Они скрывали даже свою причастность к нему, точно речь шла о каком-то преступлении, и лишь под давлением непреодолимых обстоятельств они признались. Поэтому прежде чем рассказывать о самом плавании, давайте попробуем разобраться в существующих источниках, выяснить, в какой ситуации они появились. Возможно, это поможет приблизиться к установлению истины.

Итак, экспедиция закончилась осенью 1732 г. Вернувшись из плавания, Гвоздев лишь в декабре послал донесение начальнику – капитану Павлуцкому в Анадырский острог. Текст этот не известен, но судя по тому, что абсолютно никакого интереса он не вызвал ни в Анадыре, ни в столице, куда его переслал Павлуцкий, документ этот был невразумителен и не содержал упоминаний о Большой Земле (Америке), сведений о которой так ждали в Петербурге[3]. Геодезист писал о том, «в каких местах и коликое число островов видели и на которые выезжали, и на тех островах какие имеются люди, и обо всем показанном морском походе… тако же и о издержанных в морском тракте припасах»[4]. Так пересказывалось позднее содержание этого рапорта в промемории из канцелярии Охотского порта. Как видим, тут нет речи не только о Большой Земле, но даже о Большом острове. Сообщать в Охотскую канцелярию Гвоздев тоже не спешил. Только через год он послал туда коротенькое сообщение, которое также было достаточно туманным и не произвело никакого впечатления.

Экспедиция осталась совершенно незамеченной! И неизвестно, знали бы о ней потомки хоть что-нибудь, если бы не «государево слово и дело», которое объявил охотский матрос Л. Петров на геодезиста Гвоздева и других офицеров, обвинив их в казнокрадстве. Как и полагалось в подобных случаях, Петрова арестовали и привезли в Петербург, а вот Гвоздева и другого участника плавания штурмана Генса довезли лишь до Тобольска, где взяли под стражу. Следствие затянулось, и донос Петрова был признан ложным. Это не значит, что он на самом деле был таковым. В правление Анны Иоановны, когда казнокрадство приняло невиданные размеры, доносы о нем признавались ложными почти всегда. Петрова отправили в Кронштадтскую крепость. И вот тут он в феврале 1738 г. подал командиру крепости рапорт об экспедиции к берегам Аляски и об имеющихся там огромных промысловых богатствах[5].

В этот раз реакция была быстрой и серьезной. Через три дня Адмиралтейств-коллегия принимает решение освободить Гвоздева и Генса, вызвать последнего в Петербург со всеми материалами: картами, журналами, описаниями, рапортами и прочим. Освобождать Генса не пришлось, он умер в тюрьме в октябре 1737 г.[6]

М.С. Гвоздев получил свободу. К тому времени он являлся единственным живым офицером из экспедиции 1732 г. Более того, он был руководителем этого плавания. Было бы логичным ожидать, что его отправят в Петербург, но вместо этого геодезист едет в Охотск. В Петербурге, видимо, не знали о том, что судном командовал Гвоздев да и вообще не догадывались о его участии в плавании. Значит, из отчета Гвоздева 1733 г. нельзя было понять и этого. Гвоздев не стал никому раскрывать глаза, напротив, вновь постарался откреститься от экспедиции. Перед отъездом с него была взята в сибирской губернской канцелярии сказка о его службе на Дальнем Востоке, по которой выходило, что Гвоздев никакого участия в экспедиции не принимал! Гвоздев решительно отказывался от лавров первооткрывателя Америки, предпочитая остаться в тени[7].

Тем временем Адмиралтейств-коллегия неоднократно требовала от сибирского губернатора П. Бутурлина отыскать материалы экспедиции в бумагах Генса и Федорова. Тот каждый раз отвечал, что ничего найти не удалось. Казалось, все улеглось и успокоилось. Так прошло несколько лет[8], и все-таки откреститься от экспедиции 1732 г. Гвоздеву и не удалось. В апреле 1741 г. служилый казак Илья Скурихин дал показания о плавании бота «Святой Гавриил» к берегам Большой Земли[9]. Для Гвоздева, который тогда находился в Охотске, видимо, это было как гром среди ясного неба. Его вызвали в охотскую «контору над портом», потребовали объяснений. Именно тогда наконец Гвоздев признал свое участие в великом географическом открытии и написал свой первый рапорт.

Так почему же Михаил Спиридонович отказывался от лавров первооткрывателя Аляски? Каковы все-таки были его мотивы? Ответ на этот вопрос должен был содержаться в показаниях Скурихина, но из известных и многократно цитировавшихся строчек скурихинских показаний понять это невозможно. Оказалось, что обычно цитировался не подлинный текст показаний Скурихина, а небольшие отрывки, включенные в официальные документы, например в промеморию из канцелярии Охотского порта, сохранившуюся в делах Адмиралтейств-коллегии в ЦГАВМФ. Подлинное показание Скурихина было значительно больше по размерам. Более того, оно было не одно. Первое показание было представлено в канцелярию Охотского порта 8 апреля, второе было дано в дополнение к первому («сверх прежнего») 10 апреля. Подлинник (или достаточно точная копия) второго «доношения» сохранился в РГАДА в портфелях Миллера и был введен в научный оборот профессором А.И. Андреевым[10]. Непонятно, почему этот драгоценный документ почти не привлек внимания исследователей, ведь он содержит удивительные сведения. Так, выяснилось, что на обратном пути от берегов Аляски у одного из островов члены экипажа, съезжавшие на берег, привезли на корабль множество мехов «да рыбьей кости, именуемой моржовые зубья, пуд со сто»[11]. Бивни моржей были тогда товаром исключительной ценности, сопоставимым с золотом. В Поморье, которое было основным поставщиком «рыбьего зуба» на российский и европейский рынки, годовая продажа его исчислялась пудами. Тут же за четыре часа было привезено более полутора тонн! Вот они подробности, разглашения которых так боялся Гвоздев. Есть там и другие любопытные сведения.

Вообще, история показаний Скурихина достойна пера романиста: даже Штильмарк или Стивенсон не смогли бы придумать обстоятельств, которые сопутствовали Скурихину по воле судьбы. Вызванный в Иркутск по тому же делу, что и Гвоздев, он в отличие от последнего вернулся в Охотск ссыльным и был отправлен на соляной завод в 10 верстах от города, на местную каторгу. И надо же было так случиться, что там же оказался вице-президент Адмиралтейств-коллегии Федор Иванович Соймонов. Любимец Петра I, Соймонов был крупнейшим ученым, картографом, автором проектов морских экспедиций, в том числе и к берегам Америки. Но сосланный на каторгу в результате дворцовых интриг, он каждый день таскал тяжелые поленья к цренам с соляным рассолом рядом со Скурихиным. Появление в Охотске Соймонова не могло не изменить ситуацию вокруг экспедиции 1732 г. По натуре своей Соймонов был ученым ломоносовского склада, который понимал значение экспедиции 1732 г. Он еще в Петербурге по крупицам собирал сведения о ней. Это от него сведения об экспедиции попали в парижские газеты[12]. Теперь же он мог получить информацию от одного из участников плавания.

Но это еще не все. Капитаном над Охотским портом в это время являлся другой птенец гнезда Петрова, давний знакомый Соймонова бывший граф и сенатор Антон Мануйлович Девиер. Сын голландского купца, он был приглашен на русскую службу, стал царским денщиком, потом и адъютантом, зятем Меньшикова. К концу петровского правления Девиер – генерал-полицмейстер Петербурга, обладатель многих имений, чинов, титулов. Но в 1727 г. он лишился всего и был сослан своим могущественным тестем в Сибирь. В 1739 г. его назначили охотским командиром. В его обязанности входило обеспечивать подготовку Второй экспедиции Беринга[13].

Девиер, дальнейшая карьера которого напрямую зависела от достижения берегов Америки, знал, что в этом деле человека компетентнее Соймонова нет, и, видимо, эти давние знакомцы общались в Охотске. Похоже, что Соймонов сыграл в этой истории роль катализатора событий, а Девиер как должностное лицо дал им официальный ход. Факты таковы: Девиер затребовал дополнительные сведения о плавании от Гвоздева, но тот рассказывать об экспедиции был не намерен. Дело дошло до скандала, о котором Девиер сообщит начальству, утверждая, что Гвоздев проявляет «злость и упрямство, к команде противность» в ответ на требование подать «об островах и большой земле репорта»[14]. Гвоздев запирался, гнул свою линию. Вот в это время и появляется донесение И. Скурихина. Появляется как бы случайно, но с убийственными для Гвоздева фактами, подтверждающими прежние обвинения.

Скорее всего, показания Скурихина были «организованы». Впрочем, у Скурихина имелись собственные резоны: он добивался разрешения снарядить новое плавание к берегам Чукотки и Аляски. Это прошение было поддержано Девиером, который отправил об этом запрос в «Иркуцкую провинциальную канцелярию». Он писал: «А не без сомнения, что оная Большая земля и не часть ли взыскуемой Америки находитца»[15]. Принято считать, что Чириков первым свяжет воедино представления о Большой земле с Америкой. Это не так. Как видим, Девиер (надо думать, с подачи Соймонова) подошел к пониманию этого уже в апреле 1741 г. Дальше он писал о присоединении открытой земли к России и «о приводе живущих на ней под самодержавную… руку предложить к господину капитану командору Берингу»[16]. Это было очень серьезно, старый царедворец Девиер понимал, что это имело большое государственное значение и потому подробно расспрашивал Скурихина.

Сохранившиеся документы показывают, как это происходило. 8 апреля 1741 г. Скурихин дал свое первое показание. Оно было основным (до нас не дошло). Девиер, выслушав его, попытался в нем разобраться, составить картину плавания, определить местоположение открытого американского берега, но ничего уяснить так и не смог. Он поднял прежние отчеты Гвоздева, но и с ними «той земле ясного виду не нашлось»[17]. Тогда он вновь позвал Скурихина и, видимо, стал задавать вопросы сам. Тот кусок показаний Скурихина, который описывает плавание и хорошо известен, выделяется из всего остального текста. Похоже, эта часть показаний и представляет собой ответы на вопросы Девиера, пытавшегося придать «ясный вид той земле».

Имея показания Скурихина, Девиер к тому же заручился поддержкой Иркутской канцелярии, сообщив туда об «упрямствах» Гвоздева, и получил полный карт-бланш: «…в противностях геодезиста поступать с ним яко командиру по указам и по регламентам во всем непременно»[18]. Вот тогда Гвоздев сдался и написал рапорт о плавании.

Девиер в свою очередь сочинил свой «репорт», составленный на основе обоих документов[19]. Он сгладил противоречия, сократив до минимума рапорт Гвоздева и совсем кратенько пересказав показания Скурихина. В его рапорте нет упоминаний ни о пушнине, ни о моржовых бивнях, только позитивная информация о достижении берегов Америки, которая, скорее всего, давала Девиеру шанс напомнить о себе в очень выгодном свете. Он уже был стар и, конечно, хотел вернуться в столицу. И расчет оправдался: его действительно вскоре помиловали и разрешили вернуться в Петербург. «Репорт» Девиера вызвал интерес, и новому командиру Охотского порта майору Зыбину было приказано собрать более подробные сведения о плавании 1732 г., а Беринг должен был заняться поисками этой Большой Земли, но, как известно, из плавания он не вернулся. И на поиски должен был отправиться Мартын Шпанберг, который возглавил экспедицию Беринга после смерти последнего.

Шпанберг запросил сведения в Охотской конторе над портом. Тогда-то и появилась промемория из канцелярии Охотского порта М. Шпанбергу, благодаря которой сохранились основные сведения об экспедиции 1732 г.[20] Зыбин включил в свою промеморию весь рапорт Гвоздева 1741 г., а показания Скурихина дал в усеченной форме. Показания от 8 апреля настолько сокращены, что от них осталось всего несколько строчек, содержащих лишь самое беглое, схематичное перечисление того, что видели участники плавания на «большой земле». Судить по этому пересказу о том, что представлял собой подлинный текст показания, невозможно. Зыбин упоминает и о втором показании Скурихина, и даже цитирует небольшой отрывок подлинного текста, но в девиеровской редакции, с опущением всех подробностей о моржах и промыслах. Вот так в начале 40-х годов XVIII в. из всех показаний служилого казака был вычленен лишь небольшой отрывок, который стал циркулировать в официальных документах, а большая часть его показаний оказалась утраченной. Поэтому основным источником сведений об экспедиции 1732 г. стали рапорты геодезиста. Где находился в это время Скурихин, был ли он еще в живых, не известно, показаний он больше не давал.

Гвоздев, дав свои показания, старался в дальнейшем держаться подальше от Охотской портовой канцелярии. И хотя позднее капитан над охотским портом настойчиво вызывал его к себе, но Гвоздев не являлся. Он всячески пытался уехать в Якутск. Это ему сделать не удалось[21]. Однако и капитан над портом Зыбин так и не смог добиться от геодезиста каких-либо сведений, и делом Гвоздева стал заниматься Шпанберг. Обманывать Шпанберга, этого властного и жестокого человека, который ходил по Охотску с двумя огромными собаками и даже Чирикову грозился отрезать уши, было опасно. Впрочем, грозовые тучи тогда уже миновали: Шпанберг благоволил к Гвоздеву, от него лишь требовали описания пути к островам и Большой Земле «и каких способов со употреблением к ним приттить можно»[22]. На этот раз Гвоздев раскрыл некоторые подробности. И несмотря на то, что геодезист старался держаться своей прежней линии, плавание было описано несколько по-другому, и кое-что противоречило показаниям его первого рапорта[23].

Итак, попытаемся подвести некоторые итоги. Расценивать рапорты Гвоздева как достоверный источник нельзя. У него были основания скрывать истину, и он ее скрывал. Но было бы ошибкой признать их совершенно недостоверными. Перепуганный, но не запутавшийся, имевший под рукой какие-то материалы о плавании, на которые он опирался при составлении своих рапортов, Гвоздев хорошо выстраивал свои показания. Его тактика сводилась к тому, чтобы, по возможности, замалчивать нежелательные обстоятельства, не констатируя фактов, которые кто-нибудь мог опровергнуть. Поэтому остальные детали его рассказа вполне реалистичны. Показания Скурихина более достоверны, хотя не исключено, что и в них есть какие-то неточности, поскольку давались они лишь по памяти, да и он должен был действовать с оглядкой. Одним из обстоятельств, которое заставляло Гвоздева запираться, было упоминание о моржовом промысле и богатой добыче, привезенной из плавания.

Думается, что разобраться в событиях экспедиции 1732 г. нельзя, если не уделить внимания еще одному участнику этой экспедиции, – мореходу Кондратию Мошкову. Очень жаль, что все предыдущие авторы лишь мимоходом упоминали Кондратия Мошкова, хотя в рапортах Гвоздева это имя постоянно фигурирует в ключевых моментах экспедиции. Лишь А. Покровский в предисловии к своему известному сборнику документов заметил: «Можно думать, что в этом путешествии особенно видная роль принадлежала Мошкову»[24]. Об этом писали и видный американский исследователь Ф. Голдер, и наш замечательный исследователь Л.А. Гольденберг[25]. И все же подлинная роль этого замечательного мореплавателя-помора до сих пор не оценена по достоинству.

Кондратий Мошков, уроженец старинного поморского села Ненокса, попал на Дальний Восток в 1715 г. в команде Никифора Трески, посланной по указу Петра I для отыскания «морского ходу» на Камчатку. Он был опытным промысловиком морского зверя, не раз плававшим к Новой Земле и Шпицбергену (поскольку, по указу Ф.М. Апраксина, среди поморов отбирали именно людей, имевших опыт ледовых плаваний). Мошков принимал участие в первом морском походе из Охотска на Камчатку, служил в Большом Камчатском наряде. Он командовал судном в экспедиции на Курилы Евреинова и Лужина, а после завершения плавания выступил со своей программой исследования Курильских островов[26]. В 1722 г. Мошков просил разрешения у воеводы на плавание «к полуночи», т.е. на северо-восток к Карагинскому заливу и далее[27]. Мы не знаем, осуществилось ли тогда его намерение, но в полном объеме оно было реализовано в ходе первой Камчатской экспедиции, в которой Мошкову были отведены особая роль и должность[28]. Ни одно морское начинание на Дальнем Востоке в первой трети XVIII в. не обходилось без этого неугомонного и мужественного человека. Но одно из самых замечательных его открытий осталось неоцененным до наших дней.

Это открытие, совершенное в ходе первой Камчатской экспедиции, было грандиозным, хотя не стоит искать о нем сведений в отчетах Беринга. Возможно даже, что остальные участники плавания так и не поняли, что они тоже причастны к открытию. Вахтенный журнал экспедиции Беринга содержит немало записей о том, что с борта корабля видели множество морских животных, в том числе моржей. Занося в журнал строчки «в море сем показуется живатнаго множество»[29], штурманы, возможно, не осознавали, что они фиксируют тем самым открытие самого большого в мире и самого богатого по численности ареала моржей, а значит, и самого богатого промыслового района этих морских животных.

Моржи – животные прихотливые, и в мировом океане не так уж много участков, имеющих сочетание всех необходимых условий для существования больших моржовых сообществ. Им необходимы обширные отмели, богатые моллюсками, дрейфующие поблизости ледовые поля и ряд прочих факторов. Нигде в Арктике нет более благоприятного сочетания условий, чем в районе Берингова пролива. Как отмечает известный американский зоолог Р. Перри, «самые крупные в истории стада моржей всегда были сосредоточены у северного и южного побережья Чукотского полуострова»[30]. Трудно даже представить, какую картину наблюдали участники экспедиции Беринга, если и столетия спустя, после того как в этом регионе только американскими зверобоями было убито несколько миллионов моржей, очевидцы удивлялись их многочисленности. Р. Перри отмечает: «Моржи, по свидетельствам очевидцев, выходили на многочисленные острова Берингова моря сотнями тысяч и битком набивались даже на мелкие островки»[31]. Еще в начале ХХ в. люди зачарованно смотрели на фантастическую картину движения огромных стад моржей, насчитывавших тысячи голов.

Но Мошков и кое-кто из матросов смотрели на это не так, как остальные члены экспедиции, они были поморами. Только поморы могли оценить это должным образом. На основе опыта предшествующих поколений, уходивших в Арктику на промысел зверя и порой возвращавшихся без всякой добычи. Моржовый промысел столетиями оставался одной из основ благосостояния Поморья: «рыбий зуб» был драгоценностью, стоил дорого[32]. На Белом море морж исчез еще в XV в., районы промысла отодвигались все дальше в глубь арктических просторов. Велись активные поиски новых промысловых районов, в этом крылась одна из причин продвижения поморов в Сибирь. Кстати, поход Ф. Алексеева и С. Дежнева был предпринят после того, как в 1646 г. мезенец Исай Игнатьев впервые привез в Нижнеколымск сведения о моржовых лежбищах к востоку от Колымы. Дежнев, между прочим, так и не узнал, что он открыл пролив, но знал и гордился тем, что им было открыто богатое моржовое лежбище в устье Анадыря. Но из-за шторма Дежнев «проскочил» самый богатый промысловый район Берингова пролива. В XVII в. возникли два центра моржового промысла на Дальнем Востоке – в Охотском море и в устье Анадыря[33]. Оба находились на самой границе моржового ареала и поэтому были быстро исчерпаны. Надо было искать зверя дальше на восток. В начале XVIII столетия промысловый люд охотился на моржа уже на Камчатке. Крашенинников даже описывает пары моржовых бивней небывало больших размеров, весом в 16.5 килограммов[34]. С течением времени промышленники все чаще задумывались о плавании на север, северо-восток. Поморы, читавшие море, как книгу, хорошо знавшие повадки и миграционный образ жизни моржей, знали, где искать зверя. Как тут не вспомнить прошение Мошкова от 1722 года о плавании к «полуночи». Круг потихоньку сужался. Открытие промыслового района Берингова пролива было «запрограммировано», подготовлено всем ходом предшествующих событий.

И все же шанс, выпавший Мошкову, был особым: он увидел моржовый ареал на огромном пространстве, пройдя по пути, совпадающему с маршрутом миграций этих ластоногих, а главное, он был в проливе, возле которого находятся самые большие в мире моржовые лежбища и через который проходят в период миграции сотни и сотни тысяч моржей со всего огромного тихоокеанского ареала. Эта «воронка» была настолько узким местом, что моржи просто забивали пролив собой. Мошков видел острова Св. Лаврентия и Диомида, куда моржи тысячами вылезают для отдыха. Словом, он видел достаточно, чтобы оценить ситуацию. Открытый промысловый район представлял собой что-то немыслимое, невозможное, фантастическое. Любой промысловик, увидев такое, должен был мечтать вновь вернуться к проливу. И Мошков вернулся, хотя и не сразу. Сразу по возвращении из экспедиции Беринга он был зачислен в экспедицию Шестакова-Павлуцкого, ставившую задачи широкого освоения огромных пространств на северо-востоке. Ему пришлось немало поплавать на юге Охотского моря, к Амуру, Шантарским островам[35]. Лишь в 1730 г. он вновь оказался на Камчатке. Вот мы и подошли вплотную к событиям загадочного плавания к берегам Аляски в 1732 г.

Экспедиция казачьего головы Афанасия Шестакова, который строил планы широкого освоения «землиц» на северо-востоке страны, приведения к покорности чукчей и коряков, носила военный характер. Но, кроме того, она должна была отыскать «Большую Землю», поэтому в ее состав были зачислены штурман Яков Генс, подштурман Иван Федоров, геодезист Михаил Сиридонов, матросы и корабельные мастера. К 1729 г. в Охотске были построены два судна. Предполагалось, что уже летом 1730 г. должно будет начаться плавание на восток. Однако вскоре Шестаков был убит в схватке с чукчами. Новый начальник экспедиции капитан Павлуцкий приказал собрать корабли на Камчатке и готовиться к отплытию.

Командовать судном должен был штурман Генс. На Камчатку корабли пришли, но плавание к берегам Америки не состоялось ни в 1730, ни в 1731 гг. Генс тяжело заболел и стал слепнуть. Его заместитель Федоров писал в рапорте: «В показанный тракт в Анадарской острог итти не соблаговолил. А ныне у меня в зимнее время рыбнаго корму никакого не имеетца ни малого чего. Также и ныне я еще живу на боту “Гаврииле” вельми тяшко, болен правою ногою, сам собой и ныне владать и ходить не могу»[36]. С этим не желал мириться Павлуцкий. Он слал из Анадырска грозные приказы, требуя, «собрав всех матрозов при себе… в самой скорости», отправляться в море «без упущения удобного времени»[37]. Но ничего не трогалось с места. В конце концов в январе 1732 г. Павлуцкий отстранил нерешительного и тяжелобольного Генса от командования отрядом. Вместо него поставлен был М. Гвоздев. Генсу и Федорову предписывалось «итти на море… обще» под командованием Гвоздева.

А дальше начинают происходить весьма странные вещи. Гвоздев вопреки приказанию Павлуцкого принимает решение идти в море один, без выше названных офицеров. Он извещает Генса: «А буде ты, штурман, глазами слеп и ногами скорбен, также и подштурман, в морской ход вас не брать и оставить в Нижнем остроге, дабы вы от болезней выздоровели. Да мне ж повелено взять на бот “Гавриил” мореходов, которые были на море с капитаном господином Берингом»[38]. Тон письма самоуверенный, но ведь Гвоздев не имел реального практического опыта мореплавания! Как уже отмечали исследователи, он был «чисто сухопутным человеком». Не менее поразительный факт – в экипаж не были взяты не только офицеры, но и матросы: на 35 человек команды оказалось лишь 3 матроса, остальные – это служилые. Как могло произойти такое? Кто формировал команду? И кто такие служилые? На этом надо остановиться особо.

До сих пор не осмыслена роль, которая принадлежала во всех дальневосточных экспедициях служилым людям. Так было принято, что морские историки писали лишь о командном составе плаваний. А служилые люди – это промысловики. Экспедиции проходили в районах, где не было земледелия и животноводства. Продовольствия, завоз которого необычайно сложен из-за бездорожья, не хватало. Даже в экспедиции Беринга с ее огромными средствами месяцами царил голод. Основой жизнеспособности экспедиций становились местные промыслы, которые должны были обеспечить достаточное количество рыбы и мяса. От этого зависел не только успех экспедиций, но и попросту жизнь ее участников. Поэтому нужны были настоящие промысловики. Их набирали по всей Сибири. Шестаков, например, отобрал 41 человек в Тобольске, 83 – на Енисее, около 30 – в Иркутске и 426 промышленников в Якутске, объяснив, почему в партии без них «быть невозможно, понеже они к службам заобычны и к приготовлению путы лыжи, нарты и лотки зделать умеют и всякого зверя промыслить могут и будут содержать новонаборных из гулящих и ис каторжных, обретающихся ныне при партии в службе»[39].

Большинство этих промысловиков были выходцами из Поморья. Немыслимые тяготы петровского времени вызвали отток населения с Севера, в том числе в Сибирь и на Дальний Восток. Поэтому Охотск и Камчатка того времени знали имена самых именитых промысловых семей Поморья – Курочкиных, Амосовых, Анкудиновых, Шергиных, Малыгиных, Кармакуловых, Рогачевых, Гусельниковых, даже Ломоносовых. Эти люди приносили с собой поморский жизненный уклад, особую культуру и опыт социальных отношений. Промысловики всегда были объединены в артели (ромши, бурсы), которые становились значительной социальной силой, а когда к ней добавлялась вольница гулящего люда, с ними было непросто совладать. В экспедиции Шестакова-Павлуцкого это проявилось с особой силой. Не могли совладать со своими командами ни Генс, ни Федоров. Эти проблемы доводили и Гвоздева до столкновений. Как писал Генс, геодезист, «отмещая прежние реванжи, служилых людей по караул садил», и Генс вмешивался, «чтоб не могло произойти что злое»[40].

Став руководителем экспедиции, Гвоздев попал в очень непростую ситуацию. Павлуцкий за невыход в море грозил судом «по военному артикулу». Но надо было совладать со служилой вольницей и заставить выйти в тяжелое и длительное плавание служилых без запаса продовольствия. Два года этого сделать не удавалось (в 1731 г. судно вышло в море, но вернулось). За год ситуация ухудшилась: документы свидетельствуют, что на полуострове свирепствовал голод, люди были обессилены, пытались бежать[41]. Но никого не нужно было бы заставлять, если одной из целей предстоящего плавания должен был стать промысел моржей в районе их невиданного скопления. В этом случае желающих нашлось бы немало. Похоже, что именно так и было. Не поэтому ли команда состояла почти из одних промысловиков? И не по этой ли причине Гвоздев намеревался уйти в море без остальных офицеров? Лишь по настоянию Генса больного Федорова принесли на судно. Поморы-промысловики всегда подчинялись кормщику-мореходу – человеку, который вел судно. Он обычно и подбирал команду. Скорее всего, на «Святой Гавриил» команду подбирал Мошков. То, что судно вел он, не подлежит сомнению, на это постоянно ссылался и Гвоздев. Мошков один знал, куда надо было идти, он имел огромный опыт мореплавателя-практика. Именно он стал подлинным главой и душой этой экспедиции.

При таких обстоятельствах 23 июля 1732 г. «Святой Гавриил» покинул устье реки Камчатки. Они вышли поздно и потому спешили, достигнув Анадырского носа всего за 2 недели, на неделю быстрее, чем Беринг. Дальше пошли на Чукотский нос. (Это не мыс Дежнева, как принято считать, а юго-восточная оконечность Чукотки возле мыса Чаплина и бухты Провидения.) Название ему было дано Берингом в 1728 г. О дальнейшем маршруте движения, как мы помним, показания Скурихина и Гвоздева расходятся. Версия Скурихина о пятидневном плавании с «пособным ветром» перед достижением Аляски[42] явно агитационного характера, он пытался показать близость «Большой Земли», когда просил о новом плавании. Гвоздев более обстоятелен, он понимал, что должен был расписать плавание, объяснив, чем они занимались в проливе три недели. Возле Чукотского носа, к которому подошли 5 августа, сделали трехдневную остановку («во все числа был штиль»). Во время стоянки члены команды съездили на берег, запаслись свежей водой, поохотились на оленей, пытались отыскать и объясачить чукчей, чего им сделать не удалось, – последних они видели лишь издалека, да еще нашли пустые юрты из китовых костей. Потом «пошли по показанию морехода Мошкова для взыскания острова», повернув на юг[43].

Среди исследователей это вызвало сильное недоумение. А.В. Ефимов объяснил это тем, что Мошкову изменила память[44]. Думается, что это не так. Просто Мошков на этом участке точно повторил маршрут плавания Беринга, он шел к острову Св. Лаврентия. Возможно, это была попытка сориентироваться на местности, возможно, были другие цели: остров Св. Лаврентия и сегодня – средоточие крупных моржовых лежбищ. Гвоздев почему-то не договаривает, был ли найден этот остров. 10 или 11 августа они вернулись к «прежнему месту, где лежали на якоре»[45].

Дальнейшее плавание в рассказах Гвоздева выглядит как беспомощное и хаотичное движение взад-вперед, перемежаемое стоянками по причине штиля. На самом деле Мошков, лавируя возле берегов, понемногу «ощупывая», изучая их, продвигался на север вдоль побережья Чукотки. Видимо, мореплаватели искали моржовые лежбища и занимались промыслом. Об этом ничего нет в источниках, но август – время активной миграции моржей, и на побережье Чукотки можно было найти тысячи вылезших на берег животных. Неужели две с лишним недели команда промысловиков блуждала в районе фантастически богатого промысла и не занялась им?

Время уходило и на попытки вступить в контакт с чукчами. Об этом в рапортах Гвоздева сообщается противоречиво. Так, по данным 1-го рапорта, 13 августа, когда были найдены шесть чукчей, к ним был послан служилый человек Петр Куклин, которому они сказали: «Мы-де ясаку не знаем и не платим»[46]. Во 2-м рапорте появились подробности о том, будто они ответили: «…чтоб пришел ваш приказчик, и мы станем ясак платить парками»[47]. Но ведь это совсем меняет суть дела! Получается, Гвоздев просто утаил, что чукчи все же согласились платить ясак. К ним послали служилого Пермякова (а не Куклина, как говорилось в 1-м рапорте), который получил ясак в виде куньей парки. Возможно, что и здесь геодезист сказал не все. Кроме того, Пермяков сообщил о заинтересованности чукчей в товарообмене («просили у него ножика»). На судне, как мы увидим, имелись вещи для меновой торговли. Пермяков сообщил, что чукчи питаются лишь моржатиной. Это означало, что у них должно было быть немало моржовых бивней. И уж если команда Беринга во время встречи с чукчами занялась меновой торговлей, то неужели здесь, будучи предоставленными сами себе, служилые упустили этот шанс? У чукчей же моржовых бивней было действительно очень много. Например, Литке писал, что в 1828 г. один чукча настойчиво уговаривая его купить моржовые клыки, выражал готовность в одиночку нагрузить корабль «моржовым зубом»[48].

15 августа 1732 г. Мошков повел судно «на сыскание островов», и через день остров был обнаружен, но пристать к нему мешал встречный ветер. Заметив на азиатском берегу еще одно селение чукчей, они возвратились к нему и там видели чукчей на утесе, которые «поют согласно и один из них прыгает и скачет»[49]. На берегу разговора не состоялось, но потом пригребли две байдары и разговор вели через толмача. Неужели и тут не состоялась меновая торговля?.. Скорее всего, Гвоздев умалчивает о ней. Не удалось вступить в контакт и с «зубатыми чукчами» на острове, которые встретили стрелами, но все же ответили на ряд вопросов, отказавшись от уплаты ясака. Такая же ситуация сложилась, по версии Гвоздева, и возле второго открытого ими острова, на который им даже не удалось выйти. Неужели и богатые лежбища островов Диомида были оставлены командой без внимания? Чем же занималась команда промысловиков, оставаясь возле островов почти неделю?

21 августа «Святой Гавриил» достиг берега Аляски, которую команда видела еще с первого острова. Здесь мы снова сталкиваемся с противоречиями. Если в 1-м рапорте Гвоздев сообщал: «…и пришли ко оной земли и стали на якорь в верстах четырех», добавив в конце рапорта о том, что разглядеть берег «за дальностью было невозможно»[50], то во 2-м рапорте он этого не подтверждает: «…и пришли ко оной земле и стали на якорь, и против того на земле жилищ никаких не значилось»[51]. Значит, берег разглядеть все же было можно. Гвоздев по сути отказался от своих прежних заявлений, что подтверждает свидетельство Скурихина, сообщавшего: «…не дошед до нее в полуверсте, рассмотрели, что не остров, но земля великая, берег желтого песку. Жилья юртами по берегу и народу ходящего по той земли множество»[52]. Вновь приходится верить Скурихину.

Сложнее разобраться с дальнейшим маршрутом плавания. Скурихин говорил о плавании на север: «Пошли подле ту земле в левую сторону, шли дней с пять, однакож конца той земли не дошли и усмотреть не могли»[53]. Поход на север имел смысл для людей, заинтересованных в моржовом промысле. Кроме того, Мошкову, видимо, было очень важно увидеть берег, который не удалось увидеть в 1728 г. во время плавания с Берингом. Гвоздев о плавании на север не упоминает. На карте Шпанберга 1743 г., составленной по материалам Гвоздева, маршрут экспедиции показан пунктиром, который, проходя к югу от островов Диомида, при приближении к Аляске отклоняется на юго-восток[54]. Приблизительность этого пунктира была вызвана тем, что он наносился не на основании журнала, а со слов геодезиста. Но это не означает, что документальных материалов не было. Как раз наоборот. Достоверность, с которой на карту нанесен значительный участок береговой линии полуострова Сьюард к северо-востоку и юго-востоку от мыса Принца Уэльского (самой западной оконечности Аляски), свидетельствует, что при этом картограф опирался на точные данные гидрографической съемки. И эти данные картограф в 1743 г. имел в руках. Но никаких других материалов (кроме материалов плавания 1732 г.) при этом привлечь было невозможно: еще около полувека эти материалы оставались единственными известными изображениями Аляски.

Эта удивительная карта подтверждает, что у берегов Америки участниками экспедиции была проделана огромная работа: на северо-востоке от мыса Принца Уэльского изображение доходит до 66°45′, к юго-востоку – до 65°15′. Л.А. Гольденберг, который считает показания Гвоздева совершенно достоверными, сделал вывод, что район 66°45′ и есть «примерное место первой якорной стоянки экспедиции, так как последующее движение судна имело преимущественно южное направление»[55]. (При этом ученый по сути признал недостоверность изображения маршрута плавания на карте.) Думается все же, что это не так, и первая якорная стоянка не могла иметь место так далеко на северо-востоке. Об этом можно говорить достаточно уверенно. Судите сами.

«Святой Гавриил» обошел острова Диомида с юга. Это указывается как в 1-м, так и во 2-м рапортах геодезиста. Подойдя к первому острову «против северного конца», они потом совершили рейд обратно к чукотскому берегу и, возвратясь назад, «пошли подле оного же острова к южному концу». Это было не случайно. Дело в том, что «со оного острова видели большую землю»[56], но с о-ва Ратманова они могли видеть участок берега Аляски возле мыса Принца Уэльского (буквально в миле от него расположена гора высотой 501 м) или побережье к юго-востоку от него, которое тоже гористо. Берег на северо-восток от мыса Принца Уэльского они видеть не могли по причине его низменности. В этой связи интересны замечания А. Сопоцко, который плавал в Беринговом проливе: «Побережье п-ова Сьюард от м. Принца Уэльского на северо-восток экипаж бота “Св. Гавриил” видеть бы не смог. Этот берег на всем протяжении низкий и образован песчано-галечными косами, отделяющими многочисленные лагуны от Берингова пролива … Побережье п-ова Сьюард от м. Принца Уэльского на юго-восток в условиях хорошей видимости мореплаватели могли бы видеть. Этот берег образован пологими склонами гор высотой до 700 метров. Из них особенно приметна гора Кейп, остроконечная вершина … Дальность видимости горы Кейп высотой 701 м составляет 60 миль»[57]. Уже имея перед собой конкретный ориентир и идя к югу от островов, Мошков вывел судно прямо на мыс Принца Уэльского, причем сделано это было довольно легко и уверенно: «Августа “21” дня пополуночи в 3-м часу стал быть ветр, подняли якорь, парусы распустили и пошли к большой земле и пришли ко оной земле, и стали на якорь…»[58] На это ушло всего несколько часов.

Отсюда пакетбот пошел на северо-восток. Плавание в этом направлении продолжалось, как сообщал Скурихин, пять дней. Видимо, продвигались медленно, делая картографическую съемку, вступали в контакты с местными жителями. Возможно, занимались меновой торговлей. Немного не дошли до залива Коцебу и «поворотили назад затем, что метанием лота стала казатца глубина воды недовольная»[59].

Вернувшись к мысу Принца Уэльского, корабль пошел дальше на юго-восток, открыв четвертый остров (о. Кинга, или Укивок). Упоминание об этом острове вызвало некоторое недоумение среди ученых, что тогда считать за третий остров? Первый и второй – это современные острова Ратманова и Крузенштерна. Академик Ефимов дал очень красивое объяснение, что за третий остров надо принимать собственно Аляску, поскольку в единственном сохранившемся отрывке из вахтенного журнала экспедиции Большая Земля называется именно «Большим островом»[60]. Но, по-моему, реалистична и другая версия.

Группа островов Диомида состоит из трех островов, и третий – это скала Фэруэй. Не совсем точно то, что упоминаний о этом острове нет в рапортах геодезиста. О нем Гвоздев писал еще в 1-м рапорте: «…против второго острова и между первым и вторым островом расстоянием версты с полторы увидели остров небольшой, первого острова меньше», более того, этот островок был посещен: «…и на оной де остров посылан был служилой Ефим Пермяков… для проведывания»[61]. Все три острова показаны и на карте Шпанберга.

Гвоздев неспроста не упомянул о плавании на северо-восток. Он пытался создать впечатление, что плавание возле берегов Большой Земли продолжалось очень недолго, носило по существу эпизодический характер. Согласно его рапортам плавание возле берегов Аляски продолжалось недолго, и судно пробыло там лишь около суток: 21 августа они пошли к земле от «второго острова»[62], а 22 августа уже легли на обратный курс. Это, конечно, не так: даже если первая стоянка была у точки 66°45′ и потом бот шел лишь в южном направлении, то и тогда корабль не смог бы за сутки пройти несколько сотен километров, сделав точную опись берегов и множество навигационных измерений. Ведь мореплаватели теряли время в период стоянок, ожидая, пока к кораблю пригребут эскимосы. Затраты времени были больше, если судно ходило на северо-восток, возвращалось (на это ушло пять дней), ходило на юго-восток, возвращалось оттуда. В целом плавание заняло дней десять-двенадцать. Это соответствует тому ритму, той скорости, с которой экспедиция проходила у берегов Чукотки и через пролив.

Словом, хронометраж плавания в показаниях геодезиста не соответствует действительности и, скорее всего, тоже неспроста. Скурихин описывает встречу с эскимосом, который пригреб к судну на своей кухте. Ему бросили «на палке игол, наперсков и корольков несколко». Эскимос в ответ оставил свое приношение: куньи парки и меха, которые поделили между собою Гвоздев и Федоров на том основании, что «того иноземца иглами, наперсками и корольками они дарили своими»[63]. Значит, и геодезист, и подштурман до плавания запаслись вещами, предназначенными для меновой торговли. С трудом верится, что описанный случай был единственным, что подтверждают записки об экспедиции, сделанные В.И. Казанцевым на Камчатке со слов участников плавания. Там читаем: «И с того-де большого острова съезжали тутошния иноземцы в лотках, токмо близ судна не приезжая, кричали издали, и спрашивали у тех иноземцов…»[64] Как видим, приезжала не одна лодка, их было много, и с туземцами активно общались. Вот это и желал скрыть Гвоздев, который должен был не устраивать меновую торговлю, а собирать с них ясак на государыню-императрицу. Если относительно предыдущих этапов пути он многократно подчеркивал, что пытался собирать ясак, но чукчи не платили, то здесь Гвоздев стремился умолчать о самих контактах с эскимосами, чтобы вопросов об ясаке не возникало. Дескать, были недолго, стояли далеко, ничего не видели, шторм помешал. Вспомним, позднее против Гвоздева будут выдвинуты обвинения именно в сокрытии и присвоении собранного ясака.

Сразу же после того, как эскимос, приплывавший к кораблю, отбыл, корабль снялся с якоря и взял обратный курс на Камчатку. Это случилось по настоянию команды: «…тогда пришли ко мне служилые Ефим Пермяков, Лаврентий Поляков, Федор Паранчин, Алексей Малышев и просили о возврате… и я им сказал, что имеется подштюрман, с которым с ним поступать по ордеру обще, понеже он в морском хождении один имеет власть и ему предлагайте, а мне без его согласия возвратиться нельзя…»[65] – эти и подобные строчки рапортов Гвоздева вызвали немало споров о том, кого считать главой экспедиции.

Судя по рапортам Гвоздева, основные решения принимал Федоров. Но, думается, что Л.А. Гольденберг совершенно прав, когда пишет, что Федоров не мог играть существенной роли на корабле по нескольким причинам[66]. Он не обладал авторитетом среди служилых, у него были тяжелые отношения с Гвоздевым, а главное, Федоров был серьезно болен. Он лежал, не вставая, и вскоре по возвращении из плавания умер. Еще в марте 1731 г. он писал, что «не токмо ходить, но и с места сам собою встать не могу». Позднее его состояние лишь ухудшалось, ведь кроме болезни, голода, холода, отсутствия жилья он сносил постоянные притеснения. Конечно, он мог, превозмогая болезнь, принимать какое-то участие в событиях плавания, но о нем не раз упоминают как о человеке, которого не было рядом, который, видимо, лежал в каюте.

Но если не Федоров, значит командиром был Гвоздев? Это выглядит правдоподобнее (и он действительно был назначен командиром корабля), да вот только сам Гвоздев это активно опровергает. Подштурман якобы не допустил его даже к ведению вахтенного журнала и к судовым документам! Понятно, что это было написано в опасной для него обстановке, когда он старался откреститься от ответственности, и все же документы подтверждают, что и впрямь командиром он был лишь номинальным.

В рапортах Гвоздева проскальзывают фразы, которые дают возможность понять, кем и как на самом деле принимались решения на судне. Обычно судном командовал Мошков, а самые серьезные решения принимались сообща. В 1-м рапорте он пишет, что решение было принято «собою, без общего согласия». Во 2-м рапорте читаем: «…с общего согласия пошли к прежнему месту»[67]. Под «общим согласием», может, здесь и не стоит понимать волеизъявление всех участников экспедиции, но мнение тех, кто составлял ее костяк, особенно морехода Мошкова, оказывалось решающим. Это не был флотский экипаж в привычном понимании, это была по существу промысловая артель; промысловики, составлявшие подавляющее большинство, выражали свою волю. Геодезист просто не мог принимать решения самостоятельно, без опоры на Мошкова и костяк команды.

Итак, по общему решению судно взяло обратный курс, потому что «де кормов у них малое число, також де и не могут из судна воды уливать»[68]. Они спешили домой, на Камчатку. Но, как рассказывает Скурихин, возле острова Диомида занялись моржовым промыслом, где всего за 4 часа девять человек заготовили более полутора тонн моржового клыка. Но неужели эти полторы тонны были единственной добычей? Неужели они не занимались промыслом раньше, в более благоприятной обстановке, если занялись им в тот момент, когда не оставалось продовольствия, была сильная течь и надвигался период осенних штормов?.. Вряд ли. Но и эта добыча была совершенно небывалой, фантастической. На обратном пути им пришлось хлебнуть немало горя. Спустя несколько дней, где-то возле Чукотского носа, «бывшею великою погодою на оном боте машту сломило. И с великим трудом чрез некоторое время пришли в Камчацкое устье осенью, а подлинно месяца и чисел не упомятует»[69]. Эта краткая, лишенная эмоциональности фраза все же дает почувствовать, какой ценой достался мореплавателям путь назад. Конечно, здесь опять проявились мужество и опыт морехода Мошкова.

Экспедиция благополучно завершилась. Трудно сказать, знали ли участники плавания, что ими было совершено замечательное открытие. Но зато они точно знали о своей замечательной добыче. Это был самый удачный моржовый промысел, когда-либо имевший место до того. И эта добыча была скрыта! Безусловно, это был серьезный повод для обвинений. Они это знали. Но такие поступки были нередки, это был единственный способ хоть что-то оставить для себя. Это была защита от произвола власти – воевод, приказчиков, комиссаров, которые обирали промышленников, отнимали их добычу. Само появление промышленных людей в Сибири и на Дальнем Востоке было вызвано желанием уйти из-под контроля жестокой государственной машины. Здесь они попадали под произвол местных приказных, который был отнюдь не легче. У этих людей, переносивших порой немыслимые лишения, не было никаких перспектив, многие из них годами не получали жалования. Они должны были сами позаботиться о себе. Природа вокруг была сурова, но богата. Нужно было найти свой промысел, но так, чтобы потом добычу не отняли местные власти. Тогда появлялся шанс даже разбогатеть.

Думается, и Гвоздева сложно осуждать за это: солдатский сын, не имевший даже низшего офицерского звания, он не мог надеяться на блестящую карьеру. Кроме того, этот человек был честолюбив и дерзок и не являлся бессребреником. Он был способен на то, чтобы, не слушая увещеваний охотского приказчика, разбить охотскую таможню[70]. Гвоздев, конечно, не мог даже представить, что это плавание будет вызывать такой интерес и создаст столько проблем.

По возвращении на Камчатку поначалу все шло довольно гладко. Скрытый «рыбий зуб» каким-то образом был продан. Скурихин сообщил, что привезенные моржовые клыки были проданы монастырскому старцу, а имя его запамятовал, по два рубли пуд; а те деньги делили они по себе»[71].

Положение Гвоздева заметно упрочилось, он стал очень влиятельным человеком на Камчатке. Но в январе следующего, 1733 г. случилась история, которая разрушила это благополучие: матрос Л. Петров присвоил и растратил имущество другого служилого. Этот Петров, бывшая правая рука главы экспедиции Ф. Шестакова, был человеком буйным и своенравным. Когда Гвоздев попытался разобраться и наказать Петрова, тот в ответ выпалил на геодезиста «государево слово и дело», обвинив его в присвоении собранного ясака. Речь шла об ясаке, собранном во время похода 1732 г. Петров был арестован и посажен Гвоздевым под караул, его постарались заставить замолчать, но джин из бутылки уже был выпущен. Позднее пришлось отправить матроса в Охотск[72]. Так началась эта история, приведшая к громким разбирательствам, тюремным заключениям и полной путанице в рассказах об экспедиции. В этой ситуации Гвоздев вынужден был писать рапорт об экспедиции. Неудивительно, что Охотская канцелярия получила рапорт лишь спустя год.

Потом поползи слухи. В.И. Казанцев, посланный на Камчатку для строительства острогов, просил отпустить его в Охотск, настолько гнетущей была обстановка вокруг Гвоздева: «А я, – писал Казанцев, – с ним, Гвоздевым, у одного дела за таким ево подозрением быть опасен, понеже и еще произносятся ко мне на него, Гвоздева, многие словесные жалобы в ево нападках, також де имеются у меня на него письменные изветы…»[73] Гвоздев, несмотря на приказ начинать строительство острога, распустил служилых людей на промыслы. Дела валились из рук: «Время прошло половина лета, а дела никакова к строению не делается»[74]. Не мог добиться от геодезиста передачи судна со всей командой и штурман Генс, которому было приказано отправиться в Охотск. Гвоздев тянул с этой передачей до последнего, до конца мая 1733 г. И одно время положение Гвоздева улучшилось, и он был назначен командующим над острогами, но полностью замять дело Петрова не удалось. Геодезист вместе с Я. Генсом и И. Спешневым были отправлены в Тобольск «по важному делу». Дальнейшие события нам уже известны.

Нам ничего не известно о дальнейшей судьбе Кондратия Мошкова. Последнее упоминание о нем в документах относится к лету 1733 г., когда он на «Святом Гаврииле» отправился в Охотск[75]. После этого никаких упоминаний в источниках. Скорее всего, Мошков покинул Охотск. Возможно, получив свою долю добычи, постарался вернуться на родину. Это вполне правдоподобно. Известно, что многие крупные купеческие состояния Русского Севера делались в Сибири, на Дальнем Востоке, а потом и в Русской Америке. Но возвращались немногие – самые удачливые, самые дерзкие. Доля Мошкова должна была быть немалой. Мореходу, кормщику в поморских промысловых артелях полагалась большая доля добычи, чем остальным членам артели. Серьезное недоверие вызывает сумма, которая была якобы получена за моржовые бивни. Трудно поверить, что богатейшая добыча, заработанная с таким трудом и риском, была отдана за бесценок, за два рубля пуд, тогда как средняя цена была почти в десять раз выше. Даже царская казна, закупая у промышленников «рыбий зуб» по самым низким ценам, платила им порядка 12-15 рублей за пуд. Рыночные цены были выше. Даже если на Камчатке этот товар стоил дешевле, чем в Охотске или Якутске, эта цифра явно выглядит заниженной. Словом, Мошков должен был в итоге получить довольно приличную сумму денег.

Вернулся ли Мошков после этого в Поморье и стал ли капитал, полученный после плавания 1732 г., основой значительного состояния династии купцов из Неноксы Мошковых, записавшихся во второй половине XVIII в. в петербургское купечество, пока можно лишь предполагать[76]. Этот вопрос, да и в целом экспедиция 1732 г. нуждаются в дальнейших архивных поисках. Спорных моментов осталось еще немало.

Однако уже можно говорить о том, что в данной экспедиции огромная роль принадлежала помору-мореходу Кондратию Мошкову, а сама экспедиция в значительной степени носила промысловый характер, явившись предвестницей того промыслового бума, который наступит несколькими годами позднее и приведет к образованию Русской Америки. Будет вернее первой русской промысловой экспедицией на Тихом океане назвать не плавание сержанта Басова в 1743 г., а экспедицию 1732 г., которую справедливее и точнее называть экспедицией Мошкова, Гвоздева и Федорова. Не случайно добрую половину команды сержанта Басова составляли служилые, плававшие с Мошковым. Не случайно именно служилые сохранили подлинный текст показаний Скурихина для капитана Тимофея Шмелева, через которого он попал уже в 70-х годах к Г. Миллеру. Кстати, руку к показаниям Скурихина прикладывал Логин Прибылов, отец знаменитого промышленника Гавриила Логиновича Прибылова, именем которого Шелихов назвал острова к северу от Алеутской гряды. Он и плавал севернее, и прославился невиданным размером своей моржовой добычи.

Промышленники обычно не распространялись о районах своего промысла, да и в последующие десятилетия в силу близости, доступности доминировал промысел каланов и морских котиков на островах Алеутской гряды. И все же сведения о баснословных богатствах открытого Мошковым промыслового района передавались из уст в уста, становились легендой. Берингов пролив манил к себе. О нем писал, составляя в 1764 г. свой проект освоения северо-восточных территорий, А.И. Чириков: «При чюкотской земле в море имеютца моржи, киты, нерпы и протчее морское, тому чаятельно будет, по недальному разстоянию, и при земле, виданной от геодезиста Гвоздева… Когда время допустит, хотя и не скоро, и до земли, виденной Гвоздевым… и хотя она от Камчатки далека, да и клемата того места холодная, почему плодов произносить та земля не может, точию слух обносится будто имеется на ней много соболей и протчих зверей, для подлинного осведомления сходить бы и к той земле»[77].