Проблемы социальной адаптации русской эмиграции в США (1917–1930)*

О.В. Баландина

* Статья подготовлена в 2001 г. при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований (№ 00-15-99849).

В 90-е годы ХХ в. общественно-политический строй нашей страны начал коренным образом меняться. Идеологизированная ранее наука освободилась от гнета цензуры и большинства официальных клише. Открытие прежде секретных архивных фондов, доступ к источникам позволили историкам изучать «закрытые» темы, например русско-американских отношений, в частности проблему эмиграции. Работы советского периода посвящались либо трудовой эмиграции, либо критике эмиграции и эмигрантов – «предателей» советского народа. Приветствовались работы, в которых звучал призыв к возвращению в СССР, содержались похвала тем, кто вернулся, и пренебрежение к тем, кто остался[1].

Очевидно, что все авторы, чьи книги и статьи увидели свет в советское время, не допускали инакомыслия, памятуя о бдительности цензуры. В настоящее время есть уникальная возможность, опираясь на факты, воссоздать не придуманную по заказу, а настоящую историю эмиграции.

Предпочтение в области исследования эмиграции отдается изучению русской эмиграции в странах Западной Европы и отдельно деятельности выдающихся личностей, что подтверждают вышедшие в последние годы книги, в частности книга М.И. Раева, в которой дан анализ причин российской эмиграции первой волны, представлен широкий спектр проблем, связанных с ее культурной адаптацией в странах Западной Европы и частично в США, большое внимание уделено вопросу образования детей эмигрантов, их денационализации[2].

Из других работ, увидевших свет за последнее десятилетие XX в., следует выделить монографию Н. Фрейкман-Хрусталевой и А. Новикова, интересную прежде всего тем, что авторы оценивают эмиграцию ХХ в. комплексно – с позиций историка, социолога, философа и психолога – на примере четырех волн эмиграции и дают общие представления о каждой. На примере отдельных людей рассматривается психологический аспект адаптации к инокультурному пространству, при этом много внимания уделяется одной из главных и неотъемлемых от познания феномена эмиграции категорий – ностальгии.

Особого упоминания, на мой взгляд, заслуживает изданная Российским государственным гуманитарным университетом коллективная монография «Русские без Отечества: Очерки антибольшевистской эмиграции 20–40-х годов», в которой эмиграция представлена под несколько иным – отличным от большинства современных трактовок – углом зрения. Авторы исследуют разные, но неразделимые социальные группы эмиграции (зачастую противопоставляя отдельных людей, в эти группы входивших), показывают, как соперничали и даже враждовали между собой общественные и политические организации, как боролись за души и карманы своих членов, каким видели эмигранты будущее России (с большевиками и без большевиков), какие способы избавления от большевизма казались им реальными. В монографии, что очень ценно, нет крайних оценок – втаптывания кого-либо в грязь или вознесения до небес. В целом книга посвящена бывшим российским подданным, осевшим в странах Западной Европы, но есть интересные сведения об эмигрантах, оказавшихся в США[4].

Об интересе к проблемам эмиграции послеоктябрьского периода свидетельствует выход в свет нескольких тематических сборников. К настоящему времени наиболее разработана тема культуры русского зарубежья и сопутствующие ей вопросы идейного, политического и национального характера. Но основной объем публикаций охватывает только исследования по Западной Европе[5]. Трудов, посвященных проблемам культурной адаптации российских эмигрантов в США, явно недостаточно, а те, что есть, связаны с именами нескольких выдающихся людей – И.И. Сикорский, А.Н. Северский, Г.А. Ботезат, Д.Д. Бурлюк[6].

Работ, из которых можно узнать об экономическом, социально-правовом, общественно-политическом статусе русских эмигрантов первой волны, осевших в США, по сути нет. Приводимые в историографии отрывочные сведения служат в основном примерами для сравнения с их статусом в странах Западной Европы. Но, несмотря на то что русских эмигрантов в США было значительно меньше, чем в Европе, их судьбы, безусловно, заслуживают тщательного изучения, дабы воссоздать целостное представление об эмиграции.

Октябрь 1917 г. и гражданская война буквально раскололи Россию на большевистскую и эмигрантскую. Беженцы и изгнанники старались сохранить свое единство, надеясь, что пребывание вне родины окажется временным и они будут востребованы своей страной. На деле вышло иначе. Надежды на возвращение рассеялись: новой власти эти люди были неугодны. Масса неграмотных россиян, которыми было легче управлять, приняла советскую власть, в чем-то поначалу оправдавшую их чаяния и надежды.

Страны, в которых оказались эмигранты, не встретили их с распростертыми объятиями. В США, например, сложились свои законы выживания, и безбедно прожить в новых условиях могли далеко не все. Большинству эмигрантов, каким бы ни было их прежнее социальное положение на родине, какие бы посты они ни занимали, пришлось спуститься на самые низкие ступени общественной лестницы. Зинаида Гиппиус в 1920 г. так характеризовала эмиграцию изучаемого периода: «Одна и та же Россия по составу своему как на родине, так и за рубежом: родовая знать, государственные и другие служилые люди, люди торговли, мелкая и крупная буржуазия, духовенство, интеллигенция, в разнообразных областях ее деятельности – политической, культурной, научной, технической и т.д., армия (от высших до низших чинов), народ трудовой (от станка до земли) – представители всех классов, сословий, положений и состояний, даже всех трех (или четырех) поколений – в русской эмиграции налицо»[7]. Надо заметить, что на эту особенность российской эмиграции указывают все писавшие на данную тему и в советские годы и в наше время[8].

Основную массу эмигрантов первой волны составляли люди, не принимавшие активного участия в политическом противостоянии советской власти. Большинство из них эмигрировали из страха и неуверенности в завтрашнем дне. В основном это были гражданские лица, которым при отъезде приходилось гораздо тяжелее, нежели военным, выезжавшим более или менее в организованном порядке.

Люди, покидавшие страну в спешке, не знали, что им делать, что брать с собой, каким из путей переправиться за океан. Один из русских эмигрантов описал, как он добирался до Америки: «Станция Тчев, немецкий Диршау, пограничный пункт, временный ад и чистилище для эмигрантов, следующих одиночным порядком. Только и слышно: «Стой! Куда? Где виза? Здесь? Денег много? Валюта? Кокаин? Сахар?… Даже таможенные не знают положительно, какие предметы и в каком количестве разрешены к вывозу, какие нет. Осмотрели, обнюхали, обшарили, перепачкали вещи меловыми порошками. Затем выход в город и ждут парохода»[9].

Но самый страшный эпизод в воспоминаниях эмигрантов – отъезд из России, особенно после поражения белой армии в Крыму. Для многих попасть или не попасть на уходившие корабли означало «жить или не жить». Врангелевское командование стремилось переправить за границу главным образом военных, которые в будущем, как они полагали, начнут борьбу с большевистским режимом. Огромные толпы гражданских лиц осаждали пристани, метались со своим скарбом от одного пирса к другому, теряли друг друга, теряли детей, которых, случалось, потом не находили. Лодки брали штурмом, цены перевозчики заламывали невероятно высокие, что было не каждому по карману. Но те, у кого были деньги, умудрялись даже взять на борт весь свой багаж.

Первым прибежищем становился, как правило, Константинополь, где русские проходили первый урок эмигрантской жизни, бродя по городу в надежде найти жилье и хоть какую-то работу, или шли на базар продавать последние вещи. Крымские деньги здесь не имели, естественно, цены. Все перемешалось. «Бывший губернатор стал лакеем, обладатель громкой аристократической фамилии – шулером»[10]. Кем только эмигрантам ни приходилось работать, чтобы выжить, чаще всего это была самая «черная» работа.

Эмигранты надеялись на свое скорое вызволение, но в ожидании виз проходили долгие месяцы. Те, кто был побогаче и вывез свой капитал, покупали визы без особых проблем, давая взятки чиновникам. Перебирались в Европу, а оттуда в США. С помощью денег и личных знакомств они зачастую добирались до Америки, минуя эмиграционные лагеря. Некоторые обращались с личными письмами к российскому консулу в Америке. Таких случаев было немало. Таким образом, например, добрался до Соединенных Штатов В. Блонский, за которого в письме от 26 марта (8 апреля) 1920 г. просил Епархиальный совет (Волынской губернии, занятой польскими войсками): «Препровождая при сем прошение В. Блонского на имя Архиепископа Александра, Епархиальный совет имеет честь покорнейше просить Российское Генеральное Консульство оказать содействие указанным в прошении лицам через исхлопотание для них у Американских властей разрешения на въезд в США»[11].

«Жена полковника Ольга Леопольдовна Ковалева» обратилась в Российское посольство в Вашингтоне с просьбой разрешить переезд в США своей сестры Марии Леопольдовны Трифоновой и кузена капитана Бориса Имшеник-Кондратовича, а также врача Н.И. Полчаникова. Все эти лица на момент ходатайствования находились в Варшаве, и «госпожа Ковалева послала своей сестре телеграмму с указанием обратиться к американскому консулу в названном городе», и уже через две недели те получили положительный ответ[12]. «Простым же смертным» приходилось ожидать своей очереди месяцами.

Конечно, те, за кого хлопотали уже находившиеся в США родственники, не только легче переезжали, но и легче адаптировались к новым условиям. Например, за бывшего студента Петроградского университета Виктора Филипповича Ротина (26 лет) и его жену Ольгу Васильевну Ротину (25 лет), которые после эвакуации из Одессы находились в болгарском городе Плевна, хлопотал дядя В. Ротина. Он писал консулу: «При сем прилагаю удостоверения, заверенные нотариусом, мое, моей сестры и двух американских граждан о нашем общем желании приезда вышеупомянутых и обязательством оказывать им всяческую помощь во время пребывания их в этой стране». Ответ был положительным[13].

Не вызывало никаких сомнений в положительном ответе прошение М.Н. Гротена (помощника начальника миссии Путей сообщения в Америке, инженера-технолога) за свою жену Ольгу Оскаровну Гротен, которая после прихода большевиков к власти перебралась из Петербурга в Алупку, близ Ялты, и проживала в собственном домике «Уголок» с дочерью Ольгой и мужем дочери Эрихом Владимировичем Мейером и их малолетними детьми. М.Н. Гротен просил содействовать переезду его семьи в Константинополь, «где их будут ждать визы в Америку»[14].

Эти примеры наглядно показывают, что могут делать деньги и связи. Естественно, что такие факты не могли пройти незамеченными, порождая бурю негативных эмоций рядовых эмигрантов. Некоторые не отказывали себе даже в прислуге, например, Елена Дмитриевна Толмачева (35 лет) и ее муж полковник Сергей Александрович Толмачев (36 лет) наняли для своей дочери Натальи (9 лет) няню Татьяну Тихонову (60 лет)[15]. Неравенство, проявившееся с первых дней эмиграции, давало о себе знать на американской земле в дальнейшем.

Наиболее организованной группой эмиграции представляются военные. Как никто другой они стремились не растворяться в беженской массе, не потеряться на чужбине, сохранить структуры воинских формирований. С этой целью 1 сентября 1924 г. Врангель издал приказ об образовании Русского общевоинского союза (РОВС), в который включались все части, военные общества и союзы, готовые этот приказ выполнить. Офицерам было предложено записаться в один из филиалов Русского союза и выйти из всех политических партий, так как сохранение армии в эмиграции требовало особого подхода[16].

В США филиал Русского общевоинского союза был официально открыт 11 мая 1923 г. под председательством мичмана в отставке Михаила Михайловича Устинова (в 20–30-е годы генерального консула). В союз вошли сначала шесть, а затем одиннадцать почетных членов из числа морских офицеров Американского флота во главе с контр-адмиралом М. Бристолем (которых таким образом отблагодарили за заботу и помощь, оказанную русским офицерам), кроме того, в союз вошли 104 действительных члена (из их числа избиралось правление и секретарь), в том числе девять членов-соревнователей, четыре почетных гостя морского собрания, постоянные гости морского собрания – ими являлись все члены Общества офицеров Российской Императорской Армии и Флота, все члены семейств членов Общества русских морских офицеров в Америке, все члены группы офицеров Русского Генерального штаба[17].

С середины 20-х годов, когда эмигранты осознали, что их изгнание не временное и досадное недоразумение, роль военных организаций возросла, так как, будучи наиболее сплоченными, они помогали не только своим членам, но и другим эмигрантским группам в США. Общество русских морских офицеров в Америке, несмотря на весьма незавидное финансовое положение, никогда не отказывало соотечественникам в посильной помощи. Для желавших перебраться в США добывались визы или разрешения на приезд и проезд на льготных условиях, включая перевод денег на дорогу. Приехавшим помогали снять комнату или квартиру, устроиться на работу, показаться врачу. Или такой, отраженный в воспоминаниях, эпизод: в ноябре 1924 г. на обеде членов Общества русских морских офицеров было зачитано письмо из Бизерты, в котором сообщалось о тяжелом положении базировавшейся там русской эскадры и в лагерях беженцев; проблему «решили просто и быстро», пустив по кругу старую фуражку. «Собранные деньги немедленно перевели телеграфом по назначению, а гуся все же съели, чтоб не нарушать вековые традиции»[18].

Помощь соотечественникам, осевшим в других странах, всеми «министерствами» выделялась в особый пункт, считавшийся важным и подлежавшим неукоснительному исполнению. На «своих» эмигрантов, проживающих в Америке, обращалось меньше внимания, так как считалось, что благодаря местным условиям они «вывернутся», а в Европе это сделать намного труднее. В своей деятельности Общество русских морских офицеров руководствовалось следующим принципом: помогать хотя бы минимально, но обязательно всем, кто попал в беду. Без поддержки со стороны различных обществ и союзов русским беженцам было бы крайне сложно адаптироваться в новой среде, помощь смягчала остроту переживаний по поводу утрат и потерь, равно как осознание невостребованности.

Деятельность многих эмигрантских организаций породила иллюзию, что она направлена против советской власти. Участники белого движения как никто другой дорожили этой иллюзией, дабы ощущать собственную значимость для близкого окружения. Долгое время многие из них занимали командные посты, в годы первой мировой войны у многих сформировалось представление о своей роли на этой войне, выработалась особая «военная психология». Осознание себя частью коллектива, привычка управлять и быть управляемым, привычка к строгой регламентации повседневной жизни и одновременно с этим осознание важности своего дела для государства – весь этот комплекс мироощущения был разрушен эмиграцией.

Офицеры за редким исключением были людьми церковными, их активное участие в жизни русской православной церкви за рубежом тоже способствовало адаптации в новой среде, помогало сохранить родной язык и культуру. Военные свято хранили свои реликвии, которые удалось вывезти, – портреты, флаги, фотографии кораблей, библиотеки[19]. Прошлое, осознание себя представителями великой страны, чувство собственного достоинства – все это сыграло определенную роль в формировании русской колонии в США.

Разумеется, не только военные, но и представители всех социальных слоев, трудовой, научной и творческой интеллигенции объединялись в союзы, устраивали вечера, концерты, собрания, пикники. На такие мероприятия обычно собиралось множество соотечественников, они как бы возвращались в утраченный мир, все отступало на второй план: бытовые трудности, равнодушие, чужой язык и нравы. «Эмигранты, будучи шоферами, офицерами, мойщиками посуды, музыкантами маленьких ресторанчиков продолжали считать себя офицерами, чиновниками различных классов, артистами столичных театров»[20]. Именно в такие минуты казалось, что они живут настоящей, а не иллюзорной жизнью, реальность воспринималась как нечто временное. Подобное восприятие спасало большинство эмигрантов от постоянной тоски, придавало смысл жизни. О тоске узнаем, в частности, из переписки: «Тоска везде, – писал некто М.М. Карпович. – Все, что сближало нас с Россией, – благо, что отделяет нас от нее, – зло»[21]. Е.Д. Прокопович-Кускова писала Максимовой-Зенкевич: «Я хочу вернуться, чтоб работать в России, уходя из России, считала, что вольна вернуться»[22].

Причины ностальгии, как отмечают Н. Фрейкман-Хрусталева и А. Новиков, могли быть разные: воспоминания о друзьях, родных, о прошлой жизни, о любимых занятиях. В.В. Набоков писал: «Тоска по родине. Эта тоска в один небольшой уголок земли и оторвать ее можно только с жизнью»[23].

Огромный спрос всех слоев российского беженства на русскоязычную прессу, на книги русских классиков и современных авторов (как эмигрантов, так и советских) радовал издателей, начинавших свою деятельность в США в расчете на узкий круг заинтересованной и «просвещенной» публики. Появление каждого нового издания было настоящим событием в русской колонии, его ожидали с большим нетерпением, о нем сообщалось в эмигрантской прессе. Газета «Новое русское слово» писала, например, по поводу выхода в свет «Зеленого журнала»: «…колония проявляет большой интерес к факту предстоящего выхода большого литературно-художественного журнала в Америке на русском языке. Потребность в подобном журнале, в связи с пополнением русско-американской колонии новыми культурными силами, несомненно, назрела. Журнал может рассчитывать на большую аудиторию»[24].

В первой половине 20-х годов издательства возникали одно за другим, и все равно русского слова не хватало. Русские газеты выходили почти во всех штатах, где жили русские (только в изучаемый мною период издавалось 58 газет и журналов)[25]. Интересовались эмигранты и советскими книгами, сборниками декретов, периодикой. Вчитываясь буквально в каждое слово, они пытались понять, какова ситуация на родине. Некоторые статьи перепечатывали эмигрантские газеты, чтобы ознакомить с ними как можно больше читателей. Советские газеты являлись связующей нитью с Россией, поэтому эмигранты начинали волноваться, когда переставали их получать[26].

Русским эмигрантам помогали такие международные организации, как Американский Красный Крест, Ассоциация молодых христиан (YMCA), Американский комитет по образованию русской молодежи в изгнании. Помощь была необходима всем, но в первую очередь, студентам, которые оказывались в эмиграции без законченного образования, часто без средств, чтобы выжить им приходилось работать кем угодно и где попало, все это, конечно, вредило учебе[27]. Среди русских студентов было много подающих надежды молодых людей, которые в дальнейшем могли принести пользу Америке. Не случайно деятельность YMCA была сосредоточена в основном на образовательных программах для русских эмигрантов. YMCA организовала Русские курсы заочного преподавания, призванные помочь эмигрантам, не имевшим профессий, получить специальные знания по практической математике, электротехнике, радиографии, дорожному и мостостроительному делу, стенографии и т.д.[28] Помощь различных общественных организаций студентам оказывалась до начала 30-х годов. К этому времени большинство из тех, кто покинул Россию, не успев завершить образование, получили дипломы за рубежом. Многие студенческие союзы были распущены по причине «утраты всех своих членов».

Установление дипломатических отношений между Советским Союзом и Соединенными Штатами развеяло надежды на скорое падение большевистского режима и исчерпало идею подготовки интеллектуальных кадров для возрождения России. Неприятие советской власти, сохранение национальной культуры, воспитание молодежи, готовой отдать все силы «борьбе за возрождение Родины и строительству новой демократической России», – все это нуждалось в новом осмыслении[29].

Постепенно в среде русской эмиграции зрел конфликт между старым и молодым поколением, между «отцами и детьми», причем конфликт усиливался по мере обострения борьбы за существование. Дети отличались от отцов практицизмом, стремлением к материальному благополучию. И хотя многим из них события 1917 г. представлялись чем-то далеким и нереальным, переживали они их глубоко, зачастую глубже, чем взрослые. «Помню ясно первый день революции, – писала в сочинении одна из школьниц, – когда я страшно удивилась, увидев вдруг у всех на груди красные ленточки, а на верхушке вокзала вместо национального флага какую-то развевающуюся красную материю… У одних на лицах была радость, у других же, наоборот, – печаль. Видела, что мама плакала, а так как верила маме и думала тогда, что мама не может ошибиться, то внутренне решила, что революция принесет нам горе и что это нехорошо… Голодные и измученные, мы вынуждены были добывать себе одежду и пищу, зачастую прибегая к насилию, а там, в тылу, толстые бары весело проводили время, забыв о том, что их веселье построено на костях мальчишек-гимназистов. Обещая освобождение освобожденному населению, мы ничем не отличались от большевиков, грабили его»[30].

Естественно, что дети боялись повторения этих страшных событий, пытались забыть все, что с ними произошло, и изолироваться от тех, кто принес им страдания. «Боже! Как ужасно, что дана такая тема. Приходится рыться в том, что я так старался забыть…»[31].

Молодежь, узнавшая на войне «правду жизни», смотрела на своих образованных «отцов» свысока, как фронтовики обычно смотрят на тыловых «героев». Н. Езерский писал: «Есть одна черта, в которой молодежь имеет безусловное преимущество перед стариками, но это тяжелая роковая черта. Старшие могли читать, философствовать, «предаваться мечтам и страстям», молодежи нынешнего поколения пришлось сразу начать суровую … борьбу; оно училось не по книгам, черпает свои убеждения не из логических посылок, не из цитат временных авторитетов, а из непосредственного опыта жизни. Мировоззрение современной молодежи может быть ошибочным, односторонним, но оно никогда не будет отвлеченным. Этот опыт настолько тяжел, что многих давит, иных способен раздавить совершенно. Зато те, кто его выдержал, получают закал, с которым не сравниться никакое школьное учение, и зрелость наступает раньше и полнее»[32].

Молодое поколение, что закономерно, не только быстрее старшего адаптировалось к местным условиям, но и «денационализировалось». С одной стороны, на эмигрантскую молодежь возлагались большие надежды как на будущих строителей новой России, освобожденной от коммунистического ига (именно поэтому многие эмигранты стремились приобщать детей к ценностям национальной культуры и дать им хорошее образование). С другой стороны, жизнь вынуждала готовить молодежь к трудовой деятельности на чужбине, независимо от того, что ей предстояло делать в случае возвращения в Россию. Молодые осознавали себя и русскими и американцами, и эта неизбежная двойственность в стране эмигрантов – свидетельство недостаточной укорененности в новую среду.

Созданные в начале 20-х годов многочисленные русские школы пользовались огромной популярностью до тех пор, пока была жива надежда на возвращение на родину. К концу 20-х годов они начали сдавать свои позиции. Дети, подрастая, нуждались в высшем образовании. И хотя местные власти признавали дипломы, выдаваемые русскими школами всех ступеней, их выпускники сталкивались с большим числом проблем, чем русские выпускники американских школ. Чтобы не чувствовать себя «чужими», дети стремились как можно скорее интегрироваться в американское общество. Большинство родителей это не одобряли. Часто дети эмигрантов меняли свои имена на американский лад, даже дома отказывались говорить по-русски, что влекло за собой разлад в семьях.

С каждым годом (по разным причинам) увеличивалось число разводов. Брак в эмиграции утратил привлекательность. Если в России дети в большинстве случаев служили «цементом» для брачных уз, то в эмиграции все изменилось: ребенок мог стать обузой. Нередко каждый член семьи был озабочен своими проблемами, что подтачивало былую солидарность близких людей. Крупные промышленные города превращали мужчин и женщин в «наемных рабов, проводящих свои лучшие годы за тяжелой, скучной и монотонной работой» на фабриках и заводах, спертый воздух которых переносят домой и он «как червь начинает подтачивать и без того неустойчивую семейную жизнь»[33]. Очевидно, что такая работа в любой стране атрофирует у людей лучшие чувства, желания и помыслы. Дети, будучи свидетелями ссор и дрязг в семье, бегали из дома в танцзалы, кинотеатры и тому подобные места. Разлад между представителями старшего поколения и детьми усугублялся разными причинами, такими, например, как незнание родителями английского языка, социальными условиями и т.д. «Социальный строй нашей жизни в корне подрывает авторитет старших в семье. Старая семья исчезает со сцены и вместо нее должно прийти что-то новое. В чем выразится это новое, пока нам сказать не дано»[34]. Под влиянием социально-экономических и общественно-политических факторов того культурного пространства, в котором они оказались, в реорганизации семейного уклада так или иначе участвовали все члены семьи. Женщины начали стремиться к экономической независимости от мужа и, если достигали этой цели, не считали нужным ему более подчиняться. В свою очередь, дети, становясь старше, начинали зарабатывать на собственные нужды и тоже переставали подчиняться воле отца и матери. Такова упрощенная схема крушения патриархальной семьи.

Разумеется, проблемы социальной адаптации русских эмигрантов не ограничивались поиском средств к существованию. В каждой социальной или сословной группе приспособление к новым условиям имело те или иные особенности. Революция, гражданская война и эмиграция в значительной степени перемешали и объединили классы и сословия. Не происхождение, а такие качества, как предприимчивость, трудолюбие, упорство, терпение, помогали эмигрантам адаптироваться в чужой стране.

Лишь одна группа российских эмигрантов не стояла перед выбором – выжить или умереть от голода – крупные промышленники и финансисты. Предвидя возможное развитие событий в стране, они успели перевести значительную часть своих состояний за границу. В Америке им было где развернуться – и они развернулись, предпочитая нанимать на работу, особенно в сфере производства, соотечественников, иногда даже в ущерб себе. Такое предпочтение диктовалось отсутствием языкового барьера, лучшей управляемостью персоналом, возможностью прибегать к привычным методам руководства, дешевизной рабочей силы и т.д. Создавая некий «остров России» на своем предприятии и давая соотечественникам заработать на жизнь, предприниматели поддерживали социальный статус эмигрантской массы, прошедшей через тяжелейшие испытания.

Однако негативные стороны жизни эмигрантов в Европе и США не помешали им сохранить родной язык и культуру, вследствие чего родилось такое понятие, как «русское зарубежье», или Россия за рубежом. Вопреки мнению советского историка А.Л. Афанасьева, что «люди на чужбине так же чахнут, как пчелы вдали от родного улья», что российская эмиграция – это пример «поразительного творческого бесплодья», берусь утверждать: ни русская мысль, ни русская наука, литература и искусство не захирели и не погибли в эмиграции, напротив, достигли небывалых успехов. Впрочем, ныне это общеизвестный факт. Тот же А.Л. Афанасьев писал, что «белые эмигранты, поступившие на службу империализму, быстро теряли свои духовные связи с русской национальной культурой, они становились перерожденцами во всех смыслах слова. Историю своего бывшего отечества эмигрантские историки преподносили своим “новым отечествам” в заметно фальсифицированном выгодном Западу, империализму, буржуазной идеологии и пропаганде виде»[35]. Мягко говоря, крайне спорное мнение. Как и везде, в среде русской эмиграции было все, в том числе случаи, когда люди творческих профессий не могли прижиться на американской земле. И все же основная масса эмигрантов, преодолев духовный кризис первых лет изгнания, смогла вернуться к созидательной деятельности. Было бы ошибкой считать, что делали они это только ради достижения материального благополучия. Хотя нельзя не признать, что уровень жизни, как ничто другое, дает представление о степени адаптированности к среде той или иной социальной группы. С одной стороны, плохие бытовые условия могут породить социальную напряженность. С другой, быт – своего рода катализатор ассимиляции, в значительной степени ускоряющий ее протекание.

Русский человек доказывал себе и всему миру, что изгнание его не сломило (в связи с этим вспоминаются строчки писательницы Нины Николаевны Берберовой, эмигрировавшей в 1922 г. во Францию, а в 1949 г. переехавшей в США: «Я не в изгнании … я – в послании … легко мне жить среди людей». На самом деле ей, как большинству эмигрантов, жилось совсем несладко).

Очевидно, что уже к середине 20-х годов русская эмиграция в США в значительной степени представляла собой структурированное общество, объединенное идеей возвращения на родину. Но время заставило ее проститься с этими иллюзиями и направить свою энергию в иное русло. Думается, многие русские эмигранты в США (конечно, не абсолютное большинство) в стремлении к социальной реабилитации достигли серьезных успехов.