Формирование концепции национального интереса в системе взглядов А. Гамильтона*

М.А. Филимонова

*Статья подготовлена в 2001 г. при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований (№ 00-15-99849).

«НАЦИЯ без НАЦИОНАЛЬНОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА – жуткое зрелище», – писал А. Гамильтон в «Федералисте»[1]. Важность создания действительно национального правительства, способного обеспечить государственные интересы США, – вот доминирующий мотив всех его произведений 1780–1788 гг. Что же подразумевал он под понятием «национальный интерес»? Каким образом молодой человек, сочинявший накануне революции памфлеты в традиционно вигском духе, мог прийти к столь одиозной, с точки зрения республиканцев XVIII в., теории?

У нас мало данных, позволяющих судить о взглядах Гамильтона в начале революции. Однако после прочтения писем 1776–1779 гг. и серии памфлетов, написанных в 1778 г. под псевдонимом Публий, складывается впечатление, что их автор типичный представитель так называемого классического республиканизма. Концепция классического республиканизма, берущая начало еще в античности, основывалась на идее создания небольшой аграрной республики, в которой отсутствуют нищета и роскошь и в которой добродетельные граждане предпочитают общественное благо личному. Исходя из этого, они считали пагубными, например, такие институции, как политические партии, способные нарушить гомогенность общества и утвердить приоритет интересов индивидов и отдельных групп. По тем же мотивами они осуждали коммерцию, предпринимательство, роскошь[2].

Показательна оценка, данная Гамильтоном новой конституции Нью-Йорка в письме к Г. Моррису от 19 мая 1777 г. Он назвал весьма спорным, по-видимому, высказанный его корреспондентом принцип, согласно которому нестабильность изначально присуща народному правлению, и подверг резкой критике принцип «смешанного правления»: «Сложные (compound) правления, хотя и могут быть гармоническими вначале, порождают различные интересы, эти интересы будут сталкиваться, ввергнут государство в смятение и приведут к переменам или к распаду». Как видно из приведенной цитаты, в это время А. Гамильтон разделял характерный для классического республиканизма эгалитаристский постулат о необходимости сохранения гомогенности общества ради стабильности республики. Тогдашний политический идеал Гамильтона – представительная демократия, очищенная от всех элементов «смешанного правления», с однопалатным парламентом. Двухпалатный парламент, предусмотренный нью-йоркской конституцией, вызывал у него определенные опасения: «Зло, которое я имею в виду, – это то, что со временем ваш Сенат из-за самого своего имени и уже потому, что он является обособленной частью легислатуры, скорее всего выродится в чисто аристократическое учреждение»[3].

Столь же характерна для классического республиканизма позиция, изложенная Гамильтоном в памфлетах «Публий». И хотя памфлеты посвящены частному случаю – финансовым махинациям одного из делегатов Континентального конгресса, Гамильтон придал этому факту значение тревожного для США симптома морального разложения: «Когда алчность правит государством, это обычно предвещает его падение. Как же ужасно в этот ранний период обнаружить среди нас явные симптомы этой смертельной болезни!»[4]

Очевидна некоторая расплывчатость гамильтоновского радикализма: за ним еще не стоит собственная продуманная программа. Его взгляды основываются скорее на утопических ожиданиях, что в результате революции Америка превратится в идеальную республику добродетели. Эти ожидания не стали и не могли стать реальностью. Историки отмечают, что первоначальный порыв энтузиазма участников Американской революции пошел на спад задолго до ее окончания – уже в 1777–1778 гг.[5] Именно в условиях угасания героических порывов первых лет революции происходило формирование Гамильтона как политического деятеля.

Если накануне революции Гамильтон видел в Конгрессе воплощение законодательной мудрости и самого надежного защитника прав Америки, то в 1778 г. он выражал недовольство его политикой: «В некоем учреждении не так много мудрости, как должно бы быть и как абсолютно необходимо для успеха наших начинаний»[6]. В 1779 г. он с горькой иронией пишет своему близкому другу Дж. Лоренсу: «Благоприятный оборот событий в Европе[7], вероятно, окончательно склонит чашу весов против тебя. Твои политики-оптимисты решат, что война на исходе, и вообразят, что нам остается только сидеть и наблюдать за крушением британской мощи. Даже вдохновенное и убедительное красноречие моего юного Демосфена не сможет пробудить его соотечественников от летаргии сладостной праздности или развеять чары своекорыстия, дабы вдохнуть в них мудрость законодателей и природный энтузиазм республиканцев!»[8] Гамильтон приходит к пессимистическому выводу, который для человека, выросшего в рамках идейной традиции Просвещения, означал вообще крах республиканизма в США: «В Америке нет добродетели … Коммерция, способствовавшая рождению и формированию наших штатов, заковала их обитателей в цепи, и … единственное, чего они искренне желают, – это чтобы цепи были золотыми»[9]. Эта сентенция резко контрастирует с образом американцев, нарисованным в первых памфлетах Гамильтона, – мужественных патриотов, неустрашимых борцов за свободу.

Кризис юношеских убеждений приводит его к глубокой депрессии. «Я теряю мужество, мой друг… Я ненавижу Конгресс, ненавижу армию, ненавижу себя. Все вместе – это скопище глупцов и негодяев», – пишет он Лоренсу.

Вероятно, те же чувства переживали многие американцы. Попытка создания идеальной республики, о какой мечтали просветители, в Америке не удалась, – Гамильтон был слишком умен, чтобы заблуждаться на этот счет. Действительность периода войны и высокие мечты кануна революции катастрофически противоречили друг другу.

Защитники прав штатов и их позднейшие апологеты (в числе которых выделяется М. Дженсен) были склонны идеализировать Конфедерацию. М. Дженсен само представление о кризисе Конфедерации назвал результатом пропаганды националистов. Тем не менее кризисное состояние новорожденного государства очевидно для всякого непредубежденного наблюдателя. Уже то, что процесс ратификации «Статей Конфедерации» занял пять лет и был завершен лишь в 1781 г. (причем понадобилось вмешательство Франции, чтобы тринадцатый штат, Мэриленд, согласился наконец формально войти в состав США[10]), свидетельствует о непрочности и, пожалуй, некоторой искусственности нового государственного образования. О силе центробежных тенденций говорит и то, что вопрос о судьбе западных земель удалось решить только в 1781 г. Штаты отнюдь не спешили жертвовать своими интересами ради Союза.

Власть Континентального конгресса была почти номинальной. Неудивительно, что он оказался не в состоянии решить важнейшие проблемы молодой республики, например обеспечить нормальное снабжение армии. Известен ужасающий эпизод с зимовкой армии Вашингтона в Вэлли-Фордж, когда в результате нерадивости Конгресса солдаты провели зиму фактически без крова, обуви и теплой одежды; мало того, они едва не умерли от голода[11]. Особенно вопиющую ситуацию армия пережила еще более холодной, чем легендарная зима в Вэлли-Фордж, зимой 1780 г., оказавшись на грани голода осенью, сразу после сбора урожая[12]. Дж. Вашингтон писал по этому поводу: «У нас нет денег, причем уже давно, нет провианта и фуража, кроме того, который мы реквизируем; нет одежды, а вскоре (в каком-то смысле) мы останемся и без людей»[13].

Большинство биографов решающую роль в формировании взглядов Гамильтона единодушно приписывают военному опыту[14]. Это предположение тем более обоснованно, что разочарование в Конфедерации, очевидно неспособной успешно вести войну, было характерно для многих офицеров Континентальной армии. Гамильтон, который в 1775–1781 гг. был адъютантом Вашингтона, знал о состоянии армии лучше многих. Начиная с 1778 г. в каждом письме он констатирует недостаточное снабжение и невнимание к нуждам армии со стороны Конгресса. Так, 13 февраля 1778 г. он писал губернатору штата Нью-Йорк Дж. Клинтону: «В этот самый день по всей линии солдаты жалуются на то, что уже три или четыре дня нет провианта; дезертирство приняло огромные размеры, и появляются серьезные признаки мятежа. Поистине поразительно, что солдаты демонстрируют столь беспримерное терпение. Если действенные меры вскоре не будут приняты, не знаю, как мы сохраним армию или проведем еще одну кампанию»[15]. В 1780 г. он сообщал Лоренсу: «В течение нынешнего месяца армия лишь четыре или пять дней получала хлебный паек, но главное – мы ничего не знаем о возможности адекватной помощи в будущем»[16]. В письме к Дж. Дуэну от 3 сентября 1780 г. он подводит итог: «Сейчас это скорее толпа, чем армия, без одежды, без денег, без провианта, без морали, без дисциплины. Мы начинаем ненавидеть нашу страну за то, что она нами пренебрегает»[17]. Естественным результатом такого отношения было постоянное дезертирство, ослабление боеспособности армии[18].

Беспокоило Гамильтона и состояние экономики Конфедерации. Неизбежные трудности военного времени усугублял невероятный хаос, царивший в финансах, — следствие бесконтрольных эмиссий Конгресса. Новые деньги выпускали ежемесячно, а иногда и дважды в месяц, причем эмиссии постоянно возрастали. Если в 1777 г. Конгресс выпустил банкнот на сумму 13 млн долл., то в 1779 г. сумма выпущенных денег достигла 124,8 млн долл.[19] Штаты тоже выпускали собственную валюту, что совершенно исключало возможность упорядочивания эмиссий. В марте 1781 г. курс континентальных долларов по отношению к звонкой монете колебался от 130:1 до 175:1, а в мае того же года упал до 780:1[20]. Гамильтон понимал, что такая политика вынужденная мера: «Война, особенно в первое время, потребовала усилий, превосходящих наши возможности, – не хватало людей, не хватало валюты». Конгресс «вынужден был создавать искусственные доходы путем новых эмиссий; и по мере того как они увеличивались, их ценность падала. Процесс обесценения можно было бы замедлить, но не предотвратить»[21]. В то же время он усматривал в финансовой политике Конгресса аналогию с известной авантюрой Дж. Лоу. Крах банка Лоу, выпускавшего огромное количество необеспеченных банкнот, вызвал крупнейший финансовый скандал во Франции начала XVIII в.

Гамильтон видел причину обесценения валюты не только в избыточном количестве банкнот, но и в недостатке доверия к континентальной валюте[22].

К 1781 г. бумажные деньги были отменены почти во всех штатах, но в итоге Америка столкнулась с катастрофической нехваткой звонкой монеты. К тому времени Конгресс отказался от эмиссий, но лишился при этом независимых источников дохода. Отныне он всецело зависел от займов и доброй воли штатов, которые далеко не всегда аккуратно вносили требуемые суммы (реквизиции) в общую казну. Конгресс же не обладал никакими полномочиями, позволяющими обеспечить уплату реквизиций. До какого отчаяния это доводило националистов, показывает довольно экстравагантная поправка к «Статьям Конфедерации», предложенная Дж. Мэдисоном в марте 1781 г. Если какой-либо штат, говорилось в ней, не будет выплачивать вовремя реквизиции, следует установить экономическую блокаду данного штата и применить против него армию и флот[23]. Поправка, разумеется, не была принята, и положение не изменилось. В 1782 г. Гамильтон, бывший в это время сборщиком континентальных налогов, поместил в газете «Нью-Йорк Покет» такое объявление: «Нижеподписавшийся не получил ничего в счет квоты этого штата за этот год. Александр Гамильтон, сборщик континентальных налогов»[24]. На 1 августа 1783 г. лишь Южная Каролина полностью внесла назначенную ей на этот год квоту; Нью-Гэмпшир выплатил около 1/121 требуемой суммы, а Северная Каролина, Делавэр и Джорджия – вообще ничего[25].

Гамильтон опасался, что отсутствие у Конгресса собственных источников дохода и права регулировать торговлю США приведет в будущем к углублению кризиса: «Помимо отсутствия дохода и власти, помимо непосредственной угрозы нашей независимости… помимо отсутствия благотворного взаимодействия и разумного надзора, который мог бы способствовать общему процветанию торговли, прямым следствием станет то, что земельный интерес рядовых аграриев и бедных тружеников первым будет принесен в жертву торговому интересу»[26]. Он опасался, что отсутствие доходов от ввозных пошлин вынудит штаты чрезмерно увеличить поземельный налог, что, в свою очередь, приведет к увеличению цен на сельскохозяйственную продукцию. Он считал также, что непродуманная таможенная политика приведет к тому, что в страну хлынут дешевые иностранные товары и слабая американская промышленность не выдержит конкуренции.

Ратификация «Статей Конфедерации», состоявшаяся 1 марта 1781 г., не изменила и не могла изменить положения. Впрочем, Гамильтон оценил ее весьма скептически: «Присоединение Мэриленда к Конфедерации не станет счастливым событием, – писал он секретарю французской дипломатической миссии маркизу де Барбе-Марбуа, – если не заставит людей поверить, что Конфедерация дает Конгрессу достаточно власти и не помешает ему приобрести больше [полномочий]»[27].

Опыт Войны за независимость привел Гамильтона к новому пониманию сущности и функций государства, специфики государственности в США. Его политическая теория теперь базируется на круге понятий, связанных с «государственными интересами». Сходные концепции (так называемое учение о государственном расчете (лат. ratio status; ит. – ragion di stato; фр. – raison d’état; англ. – reason of state)) были детально разработаны в Европе в период формирования национальных абсолютных монархий и связаны с именами таких авторов, как Н. Макиавелли, Дж. Ботеро, кардинал Ришелье[28]. Впрочем, Гамильтон едва ли был знаком с их трудами; даже его знакомство с произведениями Макиавелли вызывает сомнения у некоторых исследователей[29]. Говоря о возможных источниках представлений Гамильтона, следует упомянуть точку зрения Ф. Мак-Доналда. Этот историк считал, что Гамильтон заимствовал свои представления о целях государства у швейцарского просветителя Э. де Ваттеля[30]. Действительно, Ваттель писал об объективно существующих интересах нации (не государства) – самосохранении, обороне от внешнего врага и обеспечении счастья граждан[31]. В этом он выступал наследником теоретиков «государственного расчета». Однако Гамильтон не был знаком с произведениями Ваттеля до 1782 г.; к этому времени основные положения его теории «государственных интересов» уже сложились. Совпадение некоторых элементов его теории и теории его европейских предшественников обусловлено, скорее всего, не прямым заимствованием, а сходством задачи, которую и он и они пытались решить, – задачи создания сильного централизованного государства. При этом в отличие от европейских теоретиков, использовавших формулу reason of state (государственный расчет), Гамильтон говорит об «интересах целого» (interest of the whole), «общих интересах» (common interest, general interest), позднее (в период написания «Федералиста») – о национальных интересах, хотя изредка употребляет и понятие «государственные соображения» (reasons of state). Причина отмеченного различия очевидна – понятие «государство» (state) в американской практике было прочно связано со штатами.

Наиболее раннее отражение теории «государственного интереса» можно найти в письме Гамильтона к Дж. Дуэну[32] и в серии памфлетов «Континенталист», для которых это письмо послужило черновиком[33]. Гамильтон все более убеждался в том, что существующая Конфедерация не способна обеспечить победу в войне с Англией: «В своей нынешней форме [Конфедерация] не годится ни для энергичного ведения войны, ни для сохранения союза в мире»[34]. Жесткая дилемма – усиление центральной власти или гибель Союза, о которой Гамильтон не уставал напоминать.

Именно драматизм ситуации заставил его обратиться к концепции национальных интересов. В эпоху Американской революции большинство политических мыслителей связывали ее исключительно с претензиями абсолютизма на господство и его стремлением к внешней экспансии. Республиканцы XVII–XVIII вв. отвергали эту «дьявольскую» теорию[35]. Опыт существовавших в то время республик – Венеции, Нидерландов, Швейцарии и др. – казалось, давал основания утверждать, что республика есть не просто форма правления, а нечто, по самой природе своей отличное от монархических государств. Республики отличались небольшими размерами; их преобладающим занятием была коммерция; они старались вести миролюбивую внешнюю политику[36]. Радикальные революционеры в США полагали, что именно такой будет политика штатов после завоевания независимости, при этом неважно, останутся ли они в составе единого образования или будут существовать в качестве независимых государств. Эти иллюзорные представления препятствовали проведению реалистичной внутренней и внешней политики.

Еще большей помехой на пути создания реально, а не номинально единого государства была слабость национального сознания американцев и их предубеждение против центральной власти, какой бы она ни была. Известно, что борьба против центрального правительства в Лондоне привела американцев к идеализации правительств штатов и к убеждению, что федеральная власть должна быть слабой; в противном случае она станет угрозой для свободы США. Им казалось, что слабость центрального правительства сама по себе является гарантией прав индивида. Эта точка зрения на государство, подкрепленная относительной слабостью экономических и культурных связей между штатами, породила постоянно маячившую перед молодой республикой угрозу распада. Гамильтон констатировал: «Центробежные силы в этих штатах намного сильнее центростремительных – семена распада более многочисленны, чем семена союза»[37].

Новаторство Гамильтона заключалось в том, что он не только отверг миф об особенной добродетели внешней и внутренней политики республик, но и увидел в Конфедерации целостное государство, способное в полной мере отстаивать государственные интересы. Между тем такое представление отнюдь не являлось общераспространенным. Джон Адамс, например, называл свой штат Массачусетс «наша страна», а его представительство в Континентальном конгрессе «наше посольство»[38].

Необходимость использования концепции, все еще тесно связанной с абсолютистскими государствами, Гамильтон обосновывал тем, что разграничивал такие понятия, как унитарное и федеративное государство. В первом случае на стороне центрального правительства – формальная законность, в его распоряжении все ресурсы государства. Если суверен пожелает извратить конституцию, помешать ему может только всеобщее восстание граждан, почти наверняка обреченное на неудачу. «Следовательно, гарантия общественной свободы должна заключаться в таком распределении суверенной власти, которое сделает невозможным возвышение какой-либо части государства над другими или объединение ради какого-либо проекта узурпации»[39].

Во втором случае каждая территориальная единица, обладая суверенной властью, будет способна оказать сопротивление любым «неблагоприятным для общей свободы» замыслам центрального правительства, а также не подчиняться требованиям государственного интереса, если он противоречит интересу штата. Опасаться в этом случае следует скорее всего того, что центральное правительство окажется слишком слабым, чтобы «объединить различные части и направить общие силы на обеспечение интереса и счастья целого»[40].

Гамильтон четко разграничивал этот «интерес целого» и частные интересы штатов, равно как и индивидов. Защитником государственного интереса в его представлении могла быть только центральная власть. Он писал в 1784 г.: «Легислатура любого штата не имеет ничего общего с тем, что называют государственными интересами»[41]. Или: «Обществам, так же как и индивидам, свойственно… предпочитать частный интерес общему. Можно привести много примеров, когда членам Конфедерации выгодно – или так им кажется – то, что противоречит благу целого, или невыгодны сами меры, позволяющие достичь этой цели». В отличие от государственного интереса изначально сепаратистские и эгоистические интересы штатов, как правило, диктуются честолюбием местных политиков[42]. В «Федералисте» к этой характеристике А. Гамильтон добавляет еще одну черту: в отличие от «национальной точки зрения» точка зрения штатов отвечает лишь «непосредственным интересам или целям», «сиюминутным удобствам или неудобствам»[43]. Противоречащие друг другу интересы штатов угрожают разорвать Конфедерацию на отдельные враждующие государства, что означает не только крах новорожденного государства, но и не отвечает подлинным интересам самих штатов[44].

Гамильтон, как и европейские теоретики «государственного расчета», ратовал за централизацию государства и сосредоточение власти в руках правительства. Очевидно, что в Европе подобные концепции предлагалось использовать в политической практике унитарных абсолютистских государств. Гамильтон был, пожалуй, первым, кто предложил их для республики. Отметим, что ни для европейских этатистов, ни тем более для Гамильтона идея централизации не была самоценной; централизация власти необходима для того, чтобы обеспечить «общее благо» подданных. Сочетание в понятии «государственный расчет» стремления государства к накоплению власти и благородной заботы о благе народа – таков, по мнению французского исследователя Э. Тюо, один из парадоксов, изначально присущих этой теории[45].

В отличие от европейских предшественников Гамильтон считал возможным использовать теорию национальных интересов в республике с демократическими институтами. Очевидно, что его взгляды отличались от их взглядов и другими существенными нюансами. Сторонники абсолютной монархии служение «общему благу» трактовали не столько как долг, сколько как милость, благодеяние государства[46]. Гамильтон же заботу об «общем благе» полагал обязанностью государства и критиковал Континентальный конгресс за то, что тот не выполняет эту обязанность. Кроме того, в отличие от европейских этатистов он был не склонен наивно отождествлять интересы государства с интересами его главы, а также противопоставлять государственному интересу интересы личности. Гамильтон сосредоточился на доказательстве необходимости подчинения «общему благу» прежде всего интересов штатов. Соотношение роли государства и индивида в «Континенталисте» остается нераскрытым. Однако в более поздних памфлетах он пишет о человеке как существе, движимом рациональными, прежде всего экономическими, интересами. Теми же мотивами движимы социальные группы. Но вопреки тому, что ему обычно приписывают, Гамильтон видел задачу государства не в служении этим интересам, а, напротив, в том, чтобы направить интерес каждого на служение «общему благу». Именно таков смысл его защиты лоялистов в «Письмах Фокиона», его экономической программы, цель которой – обрести поддержку кредиторов государства. В 1788 г. он выразил это прямо: «Люди всегда будут преследовать собственные интересы. Изменить человеческую природу нелегче, чем противостоять мощному потоку эгоистических страстей. Мудрый законодатель мягко отведет русло и направит его, если возможно, к общему благу»[47].

При этом Гамильтон был склонен думать скорее об интересах индивида, чем о его правах. Явно недостаточное внимание Гамильтона (в большинстве произведений, кроме первых памфлетов и «Писем Фокиона») к политическим правам индивида создало ему репутацию противника демократии. Однако скорее всего пренебрежение Гамильтона вопросами индивидуальной свободы объясняется тем, что его внимание было сосредоточено на ином предмете. Вопросы, связанные с защитой прав человека, он относил к компетенции штатов, а не центрального правительства[48]. Здесь он оставался под влиянием обычных для американцев представлений о том, что правительствам штатов присущ больший демократизм.

Несмотря на отмеченные различия взглядов Гамильтона и его европейских предшественников, основные элементы понятия «государственный интерес» в его трактовке сходны с теми, которые выделяли еще Н. Макиавелли и Дж. Ботеро. Во внешней политике это то, что Макиавелли называл maestà, т.е. независимость государства и его военная мощь; внутри страны – стабильность, экономическое процветание, поддержка правительства народом. Об этом можно судить на основании контрастных описаний благ прочного союза и бедствий Конфедерации, приведенных в «Континенталисте». Например: «Есть нечто благородное и величественное в видении великой федеративной республики, тесно объединенной в служении общим интересам, мирной и процветающей дома, уважаемой за рубежом»[49]. Итак, могущество, уважение иностранных государств, мир и процветание – таковы диктуемые государственным интересом цели, к которым должна стремиться Конфедерация.

В числе функций федерального правительства прежде всего следует назвать те, которые связаны с сохранением самого государства и соответственно с ведением войны. Позже, в «Федералисте», Гамильтон будет доказывать саму необходимость создания национальной армии; в условиях войны эта необходимость кажется очевидной. Однако и в 1780 г. он вынужден был доказывать, что следует создавать именно национальную армию, а не 13 армий отдельных штатов. «Конфедерация предоставляет отдельным штатам слишком много полномочий в делах армии; они не должны иметь к этому никакого отношения, – писал Гамильтон Дж. Дуэну. – [Право] формировать наши вооруженные силы и распоряжаться ими должно всецело принадлежать Конгрессу. Это… цемент союза… Некоторые из армейских подразделений уже сейчас повиновались бы своим штатам в противовес Конгрессу, несмотря на все наши старания сохранить единство армии»[50]. Гамильтон считал – и не без оснований, – что хорошо организованные вооруженные силы, подчиненные Конгрессу, придадут ему энергию и авторитет.

Здесь Гамильтон порывает с унаследованным от английских вигов страхом перед армией. В Америке некритически восприняли английское представление о том, что регулярная армия – это потенциальная угроза свободе[51]. В противовес постоянным армиям радикалы идеализировали милицию – ополчение граждан. Уже в наличии Континентальной армии республиканцы видели упадок гражданской добродетели. Их возмущали офицеры, требовавшие для себя пожизненной пенсии, создание общества «Цинциннати» и другие факты, подчеркивавшие профессиональный характер армии[52]. Здесь, как и во многих других вопросах, классический республиканизм сталкивался с национальными интересами Америки. Милиция в ходе Войны за независимость оказалась неэффективной. Воспитать солдата-гражданина, при наличии которого армия сочетала бы лучшие черты регулярных войск и всенародного ополчения, Американская революция не смогла[53].

Гамильтон считал (исходя из доступного ему исторического опыта), что страх перед армией свойствен республикам вообще. В 1783 г. он писал Дж. Вашингтону: «Принцип республиканского энтузиазма – враждебность к армии, каковы бы ни были ее заслуги, каковы бы ни были ее права на благодарность общества. Он признает ее заслуги неохотно и вознаграждает их поневоле»[54]. Сам Гамильтон, напротив, прекрасно сознавал, что Америка не может сохраниться как самостоятельное государство, если не создаст постоянную регулярную армию.

Все же, как это ни парадоксально, тема внешней угрозы в период Войны за независимость остается в сочинениях Гамильтона 1780–1788 гг. (по сравнению с более поздними работами) на заднем плане, так как большинство стран Европы в это время были весьма благожелательно настроены к Америке[55]. К моменту выхода в свет первых выпусков «Континенталиста» (лето 1781 г.) число стран, провозгласивших благоприятную для США политику «вооруженного нейтралитета», заметно увеличилось. В 1780 г., помимо Франции и Испании, в войну против Англии вступила Голландия[56]. Гамильтон лишь предупреждал, что не следует верить в неизменность этой благожелательности. Он даже опасался, что отсутствие серьезной внешней угрозы может стать для США неблагоприятным фактором: «Было бы чересчур суровым приговором предположить, что стремление извлечь максимум возможного из внешнего расположения к нам и освободиться от всех военных тягот сыграло определенную роль в нежелании многих штатов … принять меры, адекватные опасности… Как бы то ни было, очевидно, что излишне радужные надежды на Европу неумышленно, но ослабили наши усилия – они притупили чувство опасности и породили убеждение, что при неравенстве сил всякая кампания будет последней»[57].

Удаленность штатов от Европы и их относительная недоступность для иностранного вторжения, полагал Гамильтон, сыграют роковую роль. В отсутствие внешней угрозы, объединявшей штаты во время войны с Англией, военные конфликты между штатами не только возможны, но и неизбежны. Если штаты не будут «объединены в тесный союз под властью одного правительства, то соперничество и ссоры между ними неизбежны»[58], несмотря на то что истинный их интерес заключается в сохранении союза.

Внутриполитический аспект национальных интересов США для Гамильтона – это прежде всего поддержание внутренней стабильности. Здесь вновь проявляется отмеченная выше особенность его концепции: государственный интерес – это не столько отношения между государством и индивидом, сколько между центральным правительством и штатами. В этом он усматривает причины внутренних конфликтов в США, отличающих их от Европы. Позже восстание Д. Шейса заставит Гамильтона несколько изменить эту точку зрения, но в начале 1780-х годов он был всецело сосредоточен не на социальных конфликтах, а на конфликтах между штатами. В условиях конфедеративного государства, с центральной, но, скорее символической властью, столкновения между отдельными штатами и между штатами и центральным правительством неизбежны.

Причины возникновения конфликтов первого рода имманентны, они проистекают из самой природы человека: «У нас нет никаких оснований думать, что мы мудрее или лучше других людей»[59]. Очевидно, что к этому времени Гамильтон расстается с былыми иллюзиями относительно республиканской добродетели американцев. Как и у европейских этатистов[60], крайний пессимизм в отношении управляемых сочетался у него с идеализацией центрального правительства. Он склонен был считать человека существом, чья эгоистическая природа постоянно толкает его на конфликт с другими людьми.

Связывая неизбежность конфликтов между государствами с асоциальной природой индивида, Гамильтон совершал характерную для Просвещения ошибку – смешивал этические и политические моменты. Однако его трактовка причин конфликтов между государствами содержит сходные с современным учением о геополитике элементы. Полагая, что государства являются естественными врагами, он утверждал: «Пограничные конфликты и коммерческое соперничество [штатов] легко дают поводы к войне. У европейских держав могут быть причины поощрять эти разногласия и натравливать нас друг на друга»[61]. Но даже без прямого вмешательства Европы, в случае распада Конфедерации на мелкие союзы штатов, эти союзы по причине обоюдной враждебности будут иметь разную внешнеполитическую ориентацию и неизбежно окажутся втянутыми в конфликты колониальных держав. Значит, внутренние проблемы союза чреваты внешнеполитическими осложнениями. Конфликты второго рода – следствие частных (эгоистических) интересов штатов, которые противоречат интересам Конфедерации как целого. Здесь Гамильтон снова приходит к выводу о необходимости централизации власти как о единственном средстве противостояния центробежным тенденциям.

Не менее важен для Гамильтона экономический аспект национальных интересов. В отличие от локалистов, которые считали, что доверить Конгрессу «власть кошелька» почти так же опасно, как предоставить ему «власть меча», он четко осознавал, что «в политическом обществе власть без дохода – это только имя»[62].

Требование собственного дохода для Конгресса Гамильтон связывал прежде всего с необходимостью наладить снабжение армии. Он писал Дж. Дуэну: «Снабжение [армии] продовольствием — это стержень всего»[63]. Создание для Конгресса статей дохода, независимых от воли штатов (государственный долг, займы за рубежом, ввозные пошлины, федеральные налоги), необходимо прежде всего для успешного ведения войны[64].

Размышляя о более постоянных экономических интересах США, Гамильтон, подобно европейским меркантилистам, уделял внимание не столько сфере производства, сколько сфере обращения, полагая, что повлиять на первую можно путем регулирования второй. Основные требования государственного интереса в этой области, по Гамильтону, следующие: восстановление кредита как внутри страны, так и за рубежом; положительный внешнеторговый баланс; защита отечественной промышленности от иностранной конкуренции; поддержание дешевизны рабочей силы; правильное распределение налогов[65]. Чисто экономические соображения переплетаются здесь с иными соображениями государственных интересов. Например, неверное распределение налогов между разными слоями граждан может нарушить социальную гармонию; тот слой, которому придется платить наиболее обременительные налоги, станет источником нестабильности[66]. Особое значение Гамильтон придавал восстановлению доверия к правительству. Он писал: «Бесспорно, что, помимо отсутствия особых фондов, еще одно обстоятельство серьезно мешает нам добиться кредита за рубежом – не недоверие к нашей независимости, а неверие в наше единство; и при нашей нынешней Конфедерации такое недоверие естественно. И иностранцы, и мыслящие люди среди нас намного больше верили бы в прочность нашего союза, если бы видели, что он [кредит] упрочен на предложенном здесь основании»[67]. Внутренний заем стал бы не только способом покрыть военные расходы, но и могущественной силой, скрепляющей непрочную Конфедерацию. В 1781 г. он писал Р. Моррису: «Национальный долг, если он не будет чрезмерным, станет для нас национальным благословением; он будет прочным цементом для нашего союза»[68]. Здесь его взгляды совпадали с позицией всей группировки националистов. Государственный долг был их важнейшим доводом в пользу предоставления Конгрессу независимых от штатов источников дохода.

При решении проблемы кредита Гамильтон снова должен был отказаться от распространенной иллюзии, согласно которой лидерам республиканцев следовало ориентироваться не на реальные интересы государства, а на добродетель граждан. Гамильтон сам когда-то разделял эти иллюзии, но теперь отдал предпочтение более реалистическим представлениям: «Мы можем проповедовать необходимость бескорыстия … пока не устанем … не завоевав ни единого сторонника. Добродетельный оратор вряд ли убедит себя и других удовольствоваться двойной порцией овсянки вместо разумного вознаграждения за труды». В другом месте он повторяет: апеллировать к щедрости кредиторов государства бессмысленно, «мы должны взывать лишь к их заинтересованности»[69]. На этом постулате зиждилась его развернутая программа мер по восстановлению кредита, которую он пытался утвердить в Континентальном конгрессе в 1783 г., при этом завоевание доверия финансистов, похоже, не являлось для Гамильтона самоцелью. Это был лишь элемент – хотя и очень важный – общей программы обеспечения национальных интересов США. Поэтому близкой к истине представляется точка зрения американского историка Дж.Ч. Миллера: элитизм Гамильтона был подчинен его этатизму[70].

В целом объективный ход Американской революции привел к тому, что интересы ее дальнейшего развития и национальные интересы страны все больше и больше расходились. Радикальное течение в революции ассоциировалось с сепаратистскими тенденциями; оно противостояло буквально всему, что могло укрепить Союз и превратить Конгресс в реальную, а не номинальную власть. Тот синтез «континентального» подхода и радикализма, который Гамильтон пытался обосновать в своих первых произведениях, в конкретных условиях Америки оказался утопией. В дальнейшем тема государственного интереса постоянно присутствовала в его речах и памфлетах.

В «Федералисте» это понятие обозначено термином «национальный интерес». Хранителем национальных интересов является правительство; их обеспечение – задача федеральной администрации. Основные требования государственного интереса таковы: совместная оборона членов Союза; обеспечение безопасности как от внутренних волнений, так и от нападений иностранных держав; регулирование внешней торговли и торговли между штатами[71]. В другом месте приводится более абстрактный перечень: энергия управления и стабильность, достоинство и кредит, доверие внутри страны и уважение за рубежом. К этому перечню можно добавить еще один пункт, которому в «Федералисте» уделяется много внимания: «безопасность республиканского правления»[72].

В сравнении с более ранними произведениями Гамильтона здесь можно отметить некоторые новации, продиктованные как изменившейся ситуацией, так и конкретной задачей, ради которой был написан «Федералист». Последней причиной вызвано необычно большое внимание, которое автор уделил вопросу сохранения свободы. С точки зрения классического либерализма, он прибег к откровенной софистике, доказывая, что сильное правление не только совместимо с политическими свободами, но является conditio sine qua non существования этих свобод. Он был по-прежнему убежден, что в случае распада Союза конфликты между штатами неизбежны, что коммерческий характер республик отнюдь не означает миролюбивой внешней политики. Желание господствовать или жажда равенства и безопасности, торговое соперничество, личное честолюбие или выгода людей, стоящих у власти, неизбежно приведут к военным столкновениям[73]. Естественным результатом частых войн будет готовность людей пожертвовать политической свободой ради безопасности, а в системе управления каждого штата – усиление исполнительной ветви и монархических тенденций. Избежать подобного варианта развития событий можно лишь при наличии прочного Союза. В этом случае удаленность США от Европы даст относительную гарантию против иностранного вторжения, и необходимости в диктатуре никогда не возникнет[74].

О конфликтах между штатами Гамильтон писал еще в «Континенталисте». Движение фермеров за отмену долгов и освобождение от налогов и особенно такой яркий его эпизод, как мятеж Д. Шейса, породили еще одну угрозу внутренней стабильности – угрозу конфликта между различными слоями общества. Именно это движение имел в виду Гамильтон, когда убеждал в необходимости иметь сильного президента «для защиты собственности от незаконных и своевольных объединений, которые иногда мешают отправлению правосудия»[75]. Однако нигде в «Федералисте» Гамильтон не отграничивает социальный протест низов от сепаратистских движений. Вероятно, для него оба эти элемента сливались в единый нерасчлененный образ угрозы единству Союза.

Дальнейшее развитие получает в «Федералисте» мотив внешней угрозы. На первый взгляд может показаться парадоксальным то, что в 1787 г. Гамильтон уделяет больше внимания проблеме возможной агрессии европейских держав, нежели в период Войны за независимость. С одной стороны, после заключения мира с Англией необходимость содержания армии для обороны Союза уже не была самоочевидной и требовала доказательств. С другой стороны, Гамильтон совершенно справедливо отмечал, что даже те европейские державы, которые поддержали США в надежде на ослабление Англии, не были заинтересованы в появлении новой сильной державы, граничащей с их колониями на Американском континенте: «с болезненным беспокойством предвидят они опасности, которые возникнут для их американских владений от соседства со штатами, имеющими все возможности и средства, необходимые для создания могучего флота. Опасения такого рода, естественно, подтолкнут их к поощрению разногласий между нами»[76]. Поэтому США, чтобы не оказаться беззащитными перед возможным агрессором, должны предоставить федеральному правительству право создания вооруженных сил. «Только немногие фантазеры, – писал Гамильтон, – всерьез утверждают, что нет нужды создавать вооруженные силы для подавления мятежа или отпора вторжению. Если защита сообщества потребует создания армии столь многочисленной, что под угрозой окажутся его свободы, то эта беда из числа тех, которые нельзя ни предотвратить, ни исправить. Ни одна из возможных форм правления от нее не застрахована». Гамильтон допускал возможность ведения для США не только оборонительных, но и наступательных войн, продиктованных торговым соперничеством с европейскими странами[77].

Если внешнеполитический аспект государственного интереса в «Федералисте» обрел новое звучание, то экономические проблемы отошли на задний план. Идея предоставить Союзу полномочия, необходимые для регулирования торговли между штатами и с зарубежными странами в это время была уже общепризнанной. «Важность Союза с точки зрения коммерции – один из тех вопросов, по которому меньше всего разногласий», – отмечал Гамильтон. В регулировании внешней торговли он видел мощное средство влияния на европейские страны[78].

К спектру экономических вопросов относятся также проблемы федерального налогообложения. «Правительство без кошелька», как показывал опыт Конфедерации, не могло обеспечить государственные интересы страны. Гамильтон риторически вопрошал: «Каким же образом правительство, получающее лишь половину потребного и всегда пребывающее в нужде, достигнет целей, ради которых оно учреждено, – обеспечивать безопасность, содействовать благосостоянию и поддерживать репутацию сообщества? На какие же оно может рассчитывать энергию или стабильность, достоинство или кредит, доверие внутри страны и уважение за рубежом?»[79] «Сила кошелька», как и «сила меча», была, по мнению Гамильтона, необходимым атрибутом хорошего правительства.

При этом хорошее правительство, по Гамильтону, ничем не напоминает «минимальное правительство» или «государство ночного сторожа» классического либерализма. Он считал, что «слабое функционирование правительства … означает всего-навсего плохое функционирование. А неважно претворяемое в жизнь правление, что бы это ни значило теоретически, практически означает плохое правление»[80].

Итак, сложившаяся у Гамильтона к 1788 г. система убеждений базировалась на теоретической разработке понятия «национальные интересы». В это понятие он включал обеспечение безопасности страны от внешней агрессии, поддержание внутренней стабильности, предупреждение конфликтов между штатами, создание процветающей экономики. Гамильтон не разделял классической либеральной концепции «минимального правительства»; тяжелый опыт Войны за независимость и послевоенных лет Конфедерации привел его к убеждению, что лучшее правительство не то, которое правит минимально, а то, которое заботится об интересах государства.

Таким образом, для Гамильтона, как и для его европейских предшественников, требования государственного интереса сводились прежде всего к усилению центральной власти или, вернее, к созданию таковой вместо чисто номинативного верховенства Континентального конгресса. Гегель сказал о Макиавелли: его цель – «поднять Италию до уровня государства»[81]; это высказывание вполне справедливо в отношении Гамильтона и Америки. При этом Гамильтон повторял многие противоречия европейской теории «государственного расчета» – например, крайнее недоверие к управляемым и не всегда оправданный оптимизм в отношении правителей, хотя этот оптимизм не имел ничего общего с сакрализацией власти, свойственной многим европейским этатистам[82].

Принципиальная новизна теории национальных интересов Гамильтона заключается в приложении этой концепции не к абсолютистскому государству, а к республике с демократическими институтами. Он отказался от свойственной республиканцам XVII–XVIII вв. идеализации республиканизма и обосновал возможность сосуществования сильного правительства с правовым государством.