Мифы, мораль и мегатеории как проблемы исторического синтеза на примере американского Юга до Гражданской войны*

Д.Б. Ратман
(Ун-т Флориды)

То, что мы наблюдаем, это не природа сама по себе,
а лишь природа, какой она представляется нам
в соответствии с избранным методом ее исследования.

Вернер Карл Гейзенберг

Предположение о том, что историки должны опираться на постулаты квантовой механики, — а принцип неопределенности Гейзенберга один из фундаментальных в этой области — на первый взгляд вызовет немало удивления[1]. Однако когда речь заходит об историческом синтезе и его проблемах, изменчивость, неопределенность представляется вполне подходящим отправным моментом. В идеале синтез – это результат переплетения, сочетания абстрактных рассуждений и конкретных наблюдений с целью создания еще более широких и неопределенных гипотез. В то же время исторический синтез зачастую строится на таких понятиях, как миф, мораль, или же мегатеориях, претендующих на высокую степень достоверности. Поэтому изначальные представления о достоверности и неоспоримости чаще превалируют над теми конкретными наблюдениями, которые мы предлагаем вниманию читателей. Исторические уроки, или, иными словами, исторические обобщения, в меньшей степени опираются на синтез теоретических представлений и конкретных наблюдений. Они, напротив, строятся на подчинении исследовательских наблюдений изначальным суждениям авторов о том, что является справедливым, а что ложным, и куда движется (или должен продвигаться) мир. Таким образом, действительно необходимым становится не создание исторических теорий — этим историки занимались очень охотно и зачастую слишком поверхностно, – а внедрение в процессе выработки синтетических обобщений принципа неопределенности и изменчивости. Если взять в качестве примера историю Америки XIX в. и, в частности, американского Юга до Гражданской войны, то мы столкнемся с двумя взаимосвязанными мегатеориями, преобладающими в наши дни в историографии.

В соответствии с первой из них Америка в начале XIX в. переживала мучительный период «великого перехода». В прошлом она оставляла докапиталистический мир гордых ремесленников и независимых фермеров-землевладельцев, небольших органично связанных поселений, которые отличало равномерное распределение между их членами земли и другого богатства; социальное и экономическое сотрудничество; экономику, основанную на натуральном хозяйстве, а не на рыночных отношениях. В будущем страну ожидали капитализм, господство общенационального или даже интернационального рынка, отделение труда от орудий производства, наступление буржуазных ценностей, имущественное неравенство и аномалии городской и фабричной жизни.

Вторая мегатеория утверждает, что этот «переход» переживали лишь северные штаты. Развитие же Юга благодаря специфическому институту рабства, квалифицируется как некий анахронизм, хотя интегрированный в структуру мировых рыночных связей, но в то же время из-за сохранения псевдофеодальной системы труда южное хозяйство было ограждено от непосредственного воздействия такой интеграции. Как писал один из авторов, Юг был «прекрасным, хотя и глубоко расколотым, новым миром», а не просто «копировал или воспроизводил докапиталистическое европейское общество, из которого он, как и Север, вырос»[2]. Юг не был однородным. Здесь сосуществовали и независимые йомены предгорных районов и крупные плантаторы хлопкового пояса и прибрежных долин. И все же регион оставался единым в своей уникальности, обусловленной рабством, общим политическим процессом и менталитетом плантаторов[3].

Тот факт, что первая из теорий основана на заимствовании идей Карла Маркса, а также положений других еще более широких мегатеорий, вполне очевиден. Не менее очевидна и ее «мифологичность»: ведь в соответствии с этой американской версией концепций Маркса докапиталистическому миру йоменов приписаны черты некоего Эдема, населенного довольными жизнью, трудящимися бок о бок, участливыми друг к другу мужчинами и женщинами, не знавшими таких пороков, как скупость и алчность. Перенесенная в нарративные исследования, такая теория создавала привлекательную картину в духе морализирующей драмы, которая с готовностью использовалась критиками современного американского общества. Капитализму в ней отводилась та же роль, что и Змею-искусителю в Раю. Стоит только обратить внимание на язык таких исследований, где «щупальцы» капитализма непременно «проникают» и «зондируют», а «стойкие йомены» спасаются бегством, но их в конце концов «поглощают» и «завоевывают»[4].

Второй мегатеории также присущи черты мифа и этические характеристики. Она в какой-то степени слишком полагается на образы типа Скарлет О’Хары и ее плантации Тары и не принимает во внимание жизненных тягот большинства фермеров-южан. Например, вот пущенное вскользь, почти банальное высказывание автора недавно вышедшей книги «Интерпретация истории Старого Юга»: «На большинстве плантаций рабы трудились бригадами под непосредственным наблюдением надсмотрщиков, нанимаемых владельцем, или его представителей». «Бригады» представляли собой группы из 10–12 рабов. Даже если на хозяина работала одна такая «бригада», это означало, что он владел в общей сложности как минимум 20 рабами. Но в одном из пяти самых богатых графств центральной Джорджии (Хьюстоне) в 1850 г. три четверти землевладельцев имели менее 20 рабов. Таким образом, та интерпретация, которую представляет автор книги, относится лишь к части Старого Юга[5].

Более того, сам акцент на уникальности региона хотя бы частично, но связан с решением чисто моральных проблем. Американская историческая наука воспринимает рабство как величайшее зло, а раз так, то Юг, приютивший этот институт, должен быть отстранен от общего хода исторического развития страны. Только принимая во внимание такую постановку вопроса, можно как-то объяснить реакцию на книгу Фогеля и Энгермана «Время на кресте». Ведь не узость или квантитативный подход, а присущая ей аморальность вызвала резкие протесты: авторы подсчитали прибыльность рабовладения, не осудив его[6].

И та и другая мегатеория сужают представления историков о довоенном Юге. Северу посвящены бесчисленные исследования, анализирующие развитие мануфактур и рынка, революционные изменения в транспортной системе, финансах и законодательстве, возникновение фабричных поселений и городских конгломератов, появление классов, в том числе их интерпретации как новых детерминант социального развития. Устойчивый поток литературы о Юге приносит информацию о рабах, плантаторах, фермерах и уникальном мире, который они создали. Но эти две историографические волны ни разу не сливались. В итоге наши мегатеории породили две отдельные четко прочерченные линии исторических исследований, которые за исключением общих упоминаний о противоборствующих типах культуры, приведших к Гражданской войне, практически игнорируют друг друга.

Урбанизация, например, — это элемент «великого перехода» на Севере. А поскольку Юг был a priori уникален, ибо развивался собственным путем, не имеющим ничего общего с северными преобразованиями, то историки не считали возможным предполагать, что и там могли возникать такие же поселения и города. Все авторы работ по урбанизации Юга подчеркивают уникальность исследуемых ими городов.

«Конечно, на Старом Юге были небольшие города и города побольше, — писал Дэвид Р. Гоулдфилд, — но ни в одном из них… житель Нью-Йорка, скорее всего, не нашел бы ничего для себя знакомого. Даже крупнейшие города – Новый Орлеан, Чарльстон, Мемфис, Мобайл, – по терминологии социолога Эдгара Томпсона, были “плантационными городами” (местом развлечений, обмена товарами), служившими придатком к тем самообеспечивающимся аграрным поселениям, на которых основывалась экономика довоенного Юга. У.Дж. Кэш назвал наиболее значительные из них в лучшем случае “простыми торговыми постами”, и таковыми они и были»[7]. Так исследователь с легкостью отмахивается от проблемы численности населения городов, тогда как только в Джорджии в 1850 г. в поселениях городского типа жило 20% населения Юга[8]. Авторы даже не пытаются решать непростую, запутанную задачу – определить истинную роль городов в жизни Юга, традиционно соотнося ее с аксиомами мегатеории: очевидно, считают они, плантаторам нужны были только «плантационные города». При этом их ничуть не интригует вопрос о возможном сходстве процессов урбанизации на Севере и Юге. Ведь мегатеория уже предопределила, что сходства быть не может.

Я не ставлю перед собой цели подвергнуть специальной критике выводы Гоулдфилда или какого-либо другого историка[9]. Напротив, во многих отношениях работа Гоулдфилда обогащает представления о довоенном Юге. Моя главная идея — показать, что, воспринимая мегатеории как нечто несомненное, мы становимся их рабами. В своей работе Гоулдфилд “ухватился” за цитату из записок путешественника-северянина, воскликнувшего в раздражении: «Где же ваши города?» И в то же время Гоулдфилд упустил из виду следующее замечание по поводу посещения г. Мейкон в Джорджии в 1829 г.: «Мейкон оказался таким же городом, как Ютика или Сиракузы на Севере, или любой другой из появившихся недавно в западной части штата Нью-Йорк городов»[10]. Первая цитата приведена Гоулдфилдом потому, что она соответствует мегатеории, но та же мегатеория заставила этого автора не заметить вторую цитату.

Когда Гоулдфилд задает теоретический вопрос, почему южные города продолжали долгое время оставаться по сути сельскохозяйственными, в то время как на Севере горожане уже успели позабыть о ценности деревьев и открытого пространства, ответ строится на понятии исключительности Юга: «Существование таких южных городов было связано с тем, что монокультурность сельского хозяйства предопределяла не только состояние полей, но и сердец и умов жителей всего региона». Тут автор упускает из виду, что и северным городам был присущ «деревенский» компонент: те парки и кладбища, которые Дэвид Скилер назвал «первым физическим воплощением формировавшейся городской культуры»[11]. Фактически игнорируется столь важный довод, как сходство южных и северных городов. Сами южане это сходство вполне осознавали. Например, Джордж Уайт из Джорджии, описывая в 1849 г. кладбище Роуз Хилл в Мейконе, пользовался терминами, которые Скилер относил ко всей стране. При этом Уайт проводил прямые аналогии между развитием северных и южных городов: “Трудно найти другое место в стране, отличающееся таким разнообразием, где так полно воплотилась бы красота, свойственная сельской местности. Тот, кто посещал кладбища на Севере, в том числе широко известное Маунт Обен в Массачусетсе, не сравнит их с естественной красотой и прекрасным местоположением Роуз Хилла”[12].

Мегатеории, воспринимаемые как нечто непреложное, не только предопределяют направление исследовательской работы, зачастую ослепляя историков, но и приводят к очевидным заблуждениям. Это ясно видно на примере работ по истории антимасонского движения.

Древнее масонское братство было перенесено на американскую почву в XVIII в. Американизированное в период революции, а затем адаптированное к республиканским реалиям в последующие годы, это тайное общество, несмотря на спорадические выпады противников, к середине 1820-х годов заметно усилилось: примерно каждый двадцатый или двадцать пятый взрослый белый мужчина был его членом[13]. В сентябре 1826 г. некий Уильям Морган, в прошлом масон, угрожавший разоблачить тайные ритуалы ордена, исчез из своего дома, и, как предполагалось, он был убит бывшими братьями. Этот случай спровоцировал настоящий пароксизм гнева, на волне которого в конечном итоге возникла партия антимасонов. В 1832 г. она выдвинула Уильяма Уирта кандидатом на президентский пост и в течение целого десятилетия угрожала покончить с масонским обществом.

Американская историография постоянно обращается к теме масонов и антимасонов. Что лежало за возвышением ордена и что поставило его на грань уничтожения? Что нового об американском обществе позволяют узнать эти события? В настоящее время существует историографический консенсус, укладывающий всю динамичную и драматичную полемику в русло “великого перехода к капитализму”. В своей новой работе Пол Гудмен утверждает, что проблему взаимоотношений масонов и антимасонов необходимо рассматривать на фоне болезненного процесса приспособления к «новому миру, основанному на нравственных нормах, порожденных социальной мобильностью: на фоне роста объема потребления, нестабильных рыночных отношений и современной классовой структуры”. В этом контексте масонство «оказывало терапевтическое воздействие на зарождавшуюся буржуазию”. “Состоявшие главным образом из представителей буржуазии и специалистов – адвокатов, учителей и т.п. – масонские ложи были слепком с формировавшейся структуры социальных отношений, основанных на системе классов”.

В свою очередь, антимасоны “чувствовали, что (докапиталистическая) идея органичного общества под угрозой… что новая классовая система, распределяющая людей по диперсонифицированной схеме в соответствии с их богатством, родом занятий и образованием… раскалывает сообщества и создает такие социальные различия, которых не знала Америка в период своей ранней истории”. Для антимасонов, не нашедших себя в переходных процессах, тайное братство стало «главным символом», на который можно было излить накопившееся раздражение.

Гудмен идет дальше и напрямую связывает степень влияния масонов (и, разумеется, размах движения их противников) со степенью вовлеченности в рыночные отношения. Так, хотя “масонские ложи распространялись по стране по мере появления среднего класса и становления рыночной экономики, рост числа их членов был более медленным, например в штате Нью-Гемпшир, где влияние деловых кругов и специалистов… было относительно невелико”.

Все это хорошо. Но что же происходило на Юге? Вновь мегатеория, пронизывающая исторические выводы, порождает недоумения и уводит от логики. Ни Гудмен, ни другой крупнейший специалист в этой области не находит и следа антимасонов на Юге. И чем же они это объясняют? Гудмен утверждает, что антимасонское движение не было развито на Юге, так как этот регион стоял в стороне от «великого перехода». «Неспособность антимасонов распространить свое влияние в южных штатах… высвечивает отличия путей, которыми шли южане и северяне. На Юге рыночная система не получила широкого распространения… Это делало Юг менее подверженным смятению, порождавшемуся социальной напряженностью в других частях страны». Как добросовестный историк, Гудмен, однако, не смог проигнорировать очевидного факта: масонство издавна существовало на Юге, накануне Гражданской войны, например в Джорджии, число членов братства в расчете на 1000 человек белого населения было больше, чем в любом другом штате Союза. Такое обстоятельство привело автора к заключению, что южное масонство «процветало» благодаря отсутствию противодействия со стороны «сильного антимасонского движения»[14].

Как же такое могло случиться? Почему отстраненность Юга от процессов перехода к капитализму лишила антимасонов — защитников докапиталистического социального порядка — надежд на успех и одновременно стимулировала деятельность масонского братства – символа и порождения того же самого «великого перехода»?

И вновь мне не хотелось бы сводить все к критике труда Гудмена. Гораздо важнее показать, что и здесь проявляется способность мегатеории ослеплять историков и вводить их в заблуждение. Можно найти новые подтверждения этой мысли, обратившись буквально к любому историческому сюжету. В работе 1978 г. по вопросам евангелизма на Севере Поль Э. Джонсон характеризует евангелизм как “способ решения представителями среднего класса проблем, связанных с новой социальной структурой, законностью и порядком, которые породила начальная стадия развития мануфактур”[15]. Но если применить схему Джонсона к южному евангелизму, а в его существовании сомнений нет, то либо придется отвергнуть теорию об уникальности Юга, либо саму схему!

Возвращаясь к книге Гудмена, необходимо отметить, что замечание о Юге было в сущности сделано им вскользь. Ведь его исследование масонского и антимасонского движений в соответствии с мегатеорией сведено к изучению процессов, происходивших на Севере. Автор не потрудился рассмотреть южный контекст проблемы. Да и зачем это делать историку, который верен аксиоме уникальности Юга и его изолированности от «великого перехода» к капитализму? Если бы автор все же обратил внимание на южные события, то неизбежно столкнулся бы с аномальными с точки зрения мегатеории фактами, а это, в свою очередь, породило бы вполне здравые сомнения.

Так было и со мной, когда я случайно натолкнулся на коллекцию протоколов заседаний масонов, в которых регистрировалось членство и деятельность лож в Джорджии в 1830–1850 гг. Заинтересовавшись этим источником, я проследил состав членов лож и стал сравнивать результаты с итогами исследований северного масонства, воспринимаемого как воплощение системы ценностей среднего класса. Сходство обнаружилось сразу: 65% членов одной из лож в Джорджии, находившейся на территории графства, преобладающую часть населения которого составляли “докапиталистические” фермеры-йомены, были лавочники, ремесленники, торговцы, юристы и врачи. Во взятой для сравнения сходной северной ложе 59% масонов относились к тем же категориям населения[16].

Мой интерес обострился, и я попытался отыскать свидетельства об антимасонском движении. Это оказалось совсем нетрудно: я обнаружил, что резкое падение численности братства и сокращение количества лож пришлись как раз на тот период, когда на Севере пылали антимасонские страсти[17]. Кроме того, когда на собраниях братьев произносились речи в защиту ордена, пресса Джорджии призывала распустить их организации в интересах поддержания мира и гармонии». Баптисты предгорных районов штата обсуждали вопрос о санкциях против единоверцев, одновременно состоявших в масонском братстве. Приговор был таков: масонство или церковь! Ошеломленный столь явными доказательствами существования противостояния масонов и их противников — представителей интересов среднего класса и докапиталистических слоев — там, где это не предусмотрено мегатеорией, я пришел к единственному выводу, что историки не достигли того уровня понимания, при котором сущность масонства, его связь с «великим переходом», сам переход к капитализму и уникальность Юга были бы ясны.

Здесь мы возвращаемся к исходному пункту – принципу неопределенности Гейзенберга. В области физики элементарных частиц он реализуется очень просто: при условии ограниченности наших познаний «мы можем в каждый данный момент фиксировать либо движение частицы, либо ее местоположение, но не то и другое одновременно. Дело исследователя, а не частицы, что предпочесть». Более широкое эпистимологическое приложение принципа также достаточно просто: «чтобы понять что-либо, мы должны отказаться от какого-то другого представления об объекте исследования»[18]. Историкам необходимо проникнуться этой тривиальной мыслью. Занимаясь синтезом исторических теорий, мы должны помнить об их «искусственности». Мы создаем их, опираясь на некое понимание, достигнутое ценой отказа от другого понимания. Если исследователь будет думать об этом постоянно, ему удастся подняться над создаваемыми им же теориями, по-новому взглянуть на события и данные о них и, возможно, найти иную интерпретацию исторических процессов[19].

Перевод М.А. Власовой