«Загадочная» миссия Чарльза Крейна в Россию в 1917 году

С.В. Листиков

Дипломатическая миссия, о которой пойдет речь в этой статье, не относилась к категории тонко и успешно проведенных, становящихся предтечей удачных внешнеполитических решений и действий. Скорее, она могла произвести и на современников, и на исследователей впечатление прямо противоположное.

Имя Чарльза Крейна, крупного американского бизнесмена, политика, филантропа почти всегда упоминается в работах отечественных и зарубежных ученых, посвященных русско-американским отношениям в период первой мировой войны и революций 1917 г. Мысли и дела Крейна, как и других занимавшихся «русским вопросом» американских ученых, дипломатов, государственных деятелей, интересуют историков в связи с обсуждением важной и широкой проблемы: могли ли США своей политикой повлиять на развитие ситуации в далекой стране в тот переломный момент, когда ей предстояло сделать кардинальный выбор общественно-политических ориентиров на будущее; чем объяснялись неудачи демократической администрации президента Вудро Вильсона на «русском направлении»? Появление в России в столь критический момент друга президента и одного из ведущих советников по проблемам этой страны неизбежно наталкивает на мысль, что с миссией Ч. Крейна в Вашингтоне связывали немалые надежды.

И тем не менее, как нам представляется, поездка Крейна еще не получила в работах отечественных и зарубежных исследователей глубокого изучения, сведения о его вояже в Россию в 1917 г. весьма ограниченны, отрывочны. Авторы рисуют лишь общую канву событий: сообщают, что Крейн приехал в страну весной; что в период пребывания миссии Рута он был «зачислен» в ее состав, но остался в России после ее отъезда на родину; что сам Крейн отправился домой осенью — еще до большевистского переворота[1]. По существу его визита говорится крайне мало; о целях пребывания Крейна в России, о результатах его поездки информация крайне скудная. Мы попытаемся рассказать о миссии Ч. Крейна в России в 1917 г., опираясь на материалы его коллекции в Бахметьевском архиве Колумбийского университета (г. Нью-Йорк), а также документы его сына Ричарда Крейна в Джорджтаунском университете (г. Вашингтон)[2].

Чтобы объяснить, откуда взялся Чарльз Р. Крейн на сцене «русской политики», необходимо небольшое введение. Он родился 7 августа 1858 г. в семье состоятельного чикагского бизнесмена. Отец, Ричард Теллер Крейн, принадлежал к числу людей, «создавших себя», чем немало гордился. Вышедший из трущоб рабочий-механик разбогател и в 1855 г. основал «Крейн компани оф Америка», производившую клапаны, трубы, элеваторы, водопроводное оборудование. Видимо, памятуя о своем прошлом и проделанном «наверх» пути, Крейн-отец не очень настаивал, чтобы его первенец Чарльз получил глубокое, систематическое образование. Последний, окончив восемь классов, в прямом смысле слова отправился на завод. Однако, болезненный от природы, не выдержал физического труда, врачи запретили ему работать. Тогда Ч. Крейн решился на шаг, круто перевернувший его жизнь: сел в Нью-Йорке на корабль и отправился в трудное плавание в надежде поправить здоровье, посетить Индию и «экзотические острова Азии» (Сестра Крейна, Ф.Р. Лилли, сообщая эти подробности, не упомянула, когда именно случилось это событие). Рискованный эксперимент удался, а Ч. Крейн на всю жизнь приобрел вкус к путешествиям, изучению жизни дальних стран и народов[3].

В последующие годы Крейн преуспел в семейном бизнесе. В 1894 г. он становится первым вице-президентом, а после смерти отца в 1912 г. – президентом основанной им компании. Впрочем два года спустя предприниматель передал это место младшему брату, Ричарду Т. Крейну, уступив свою долю в семейном предприятии за круглую сумму в 15 млн долл. В 1912—1914 гг. Ч. Крейн занимал пост директора Национального банка республики (г. Чикаго). Успешная деловая карьера, огромное состояние создали Крейну репутацию респектабельного гражданина и надежного человека. Он активно участвует в политической жизни города. Работая в Чикаго – одном из крупнейших центров промышленности и эмиграции в США, предприниматель хорошо знал, во что может вылиться социальный протест. Именно этот город был во второй половине 80-х годов одним из центров движения за 8-часовой рабочий день, именно там произошла хеймаркетская трагедия. Семья Крейнов проявила большой интерес к жизни городских низов, вела активную филантропическую деятельность[4].

У человека с таким широким кругом интересов, каким был Ч. Крейн, переплетались различные направления деятельности, «тянули» друг друга. Его интерес к России проявился как следствие делового предприятия. В 1890 г. он стал директором принадлежавшей семье компании по производству клапанов «Crane Valve Cº» в г. Бриджпорт (штат Коннектикут). Ее деловой партнер — «Вестингауз эйр брейкс» выиграл выгодный контракт на поставку оборудования для транссибирской магистрали. Чтобы решить проблемы организации производства в России, Крейну в 1898 г. пришлось туда отправиться. Крейн как-то сразу проникся уважением и любовью к этой огромной стране, к ее народу, истории и культуре. До 1909 г. он посетил Россию 18 раз.

Своим интересом Крейн попытался зажечь друзей. В 1900 г. он совершает поездку в Россию с Уильямом Р. Харпером, президентом Чикагского университета. Инициатива и энергия последнего, вкупе с финансовой поддержкой Крейна, сделали возможным создание в этом университете центра русских исследований. Интерес отца передался сыну: Сэмуэль Н. Харпер стал одним из ведущих русистов в США. Друг Крейна, он часто выступал его личным экспертом по различным аспектам «русской проблемы». С. Харпер, как и отец, пользовался материальной поддержкой предпринимателя. Но ученый всегда подчеркивал ту замечательную черту Крейна, что тот давал деньги бескорыстно, ничем не ограничивая свободы научной деятельности. Деньги Крейна позволили пригласить в Чикагский университет для чтения лекций видных русских ученых — М.М. Ковалевского в 1901 г., П.Н. Милюкова в 1903 г.; в 1904 г. Крейн поддержал его повторный вояж в США для чтения лекций в университете Лоувел (штат Массачусетс)[5]. С Милюковым у американца сложились добрые, дружеские отношения. Крейн и Харпер неоднократно опирались на его мнение при оценках общественно-политической ситуации в России[6].

Во время русско-японской войны 1904—1905 гг. Крейн – решительный сторонник России, назвавший ее противника «вероломным врагом». Он передает 10 тыс. долл. для помощи раненым русским солдатам и матросам. Не исключено, что президент США У.Г. Тафт и госсекретарь Ф. Нокс, в 1909 г. предлагая Крейну пост посла в Китае, учитывали его резко негативное отношение к японской экспансии на Дальнем Востоке. Ч. Крейн согласился. Но, еще находясь в США, весьма резко отозвался о новом японо-китайском договоре от 4 сентября. После японского протеста Крейн был отстранен от должности, так и не ступив на палубу корабля, который должен был отвезти его к месту назначения. Инцидент не улучшил отношений Крейна с республиканской администрацией, подтолкнув его к активному участию в президентской кампании 1912 г.[7]. Так что выбор предпринимателем В. Вильсона как достойного поддержки претендента на президентское кресло выглядел вполне логичным. Крейн внес в фонд его избирательной кампании самую крупную сумму — 40 тыс. долл. и славно потрудился на посту заместителя председателя финансового комитета демократов[8]. После победы между бизнесменом и президентом установились дружеские, доверительные отношения. Вильсон нуждался в таких людях, как Крейн. Это было связано, в частности, с выработкой им собственных подходов к процессу принятия важнейших внешнеполитических решений. Человек недоверчивый, сложный, Вильсон нередко предпочитал внимать не чиновникам и дипломатам, а опираться на мнение друзей (официально больших постов не занимавших), которым он безусловно доверял. У таких людей, как Э. Хауз и Ч. Крейн, президент ценил широту знаний различных сторон международной политики, независимость суждений и способность высказать оригинальную идею (которую, добавим, сам нередко использовал). Со своей стороны, дороживший добрыми отношениями с президентом Ч. Крейн оберегал свою независимость и не принимал сопряженные с государственной службой выгодные предложения. В 1913 г. он отказался от поста посла в Петрограде[9].

И, как оказалось впоследствии, предприниматель крупно выиграл, заняв «кресло» куда более престижное: ближайшего неформального советника Вильсона по русским делам. Свое видение путей развития русского общества Крейн утверждал, опираясь на знания, авторитет С. Харпера. Они весьма сомневались, что Россия повторит пройденный западными демократиями путь в силу исторически сложившегося социально-культурного, политического и национального своеобразия огромной державы. В русском человеке Крейн ценил искреннюю приверженность, как ему казалось, монархическому началу, религиозность; американца привлекала общинная психология, доброжелательность и гостеприимство русских людей. От России Крейн и Харпер не ждали революционных перемен. Они полагали, что ее будущее связано с медленным, поступательным изживанием социально-экономических, политических, национальных язв общества, достижимым по мере все более широкого привлечения либеральных сил и представлявших их интересы политических партий (кадеты) к участию в государственном управлении, а также посредством верхушечных реформ[10].

После августа 1914 г. русофильство Ч. Крейна вовлекло его в острейшую общественно-политическую борьбу по вопросам внешней политики, охватившую американское общество. Ставки высоки — сохранение США нейтралитета или их вступление в войну; страна стала полем битвы антантофильской и прогерманской пропаганды. Для миллионов граждан США присутствие авторитарной России в едином строю с демократическими Англией и Францией стало источником если не прогерманских симпатий, то во всяком случае нейтралистских и изоляционистских настроений. Ч. Крейн и С. Харпер — на передовом рубеже борьбы за присоединение США к антигерманской коалиции. В переписке с многочисленными друзьями, в посланиях В. Вильсону они проводили ту мысль, что война изменит Россию, что потребности сплочения общества неизбежно побудят власть предержащих пойти по пути реформ, что в США сложился искаженный образ России: искусственно преувеличивается острота национальных проблем, приписывается внешнеполитический экспансионизм. Крейн доказывал, что именно союз с Россией обеспечит западным демократиям победу в войне[11].

Симпатии Крейна к России, возможности получения от него финансовой поддержки притягивали американцев, разделявших его отношение к далекой стране, связанных с ней родственными узами, деловыми интересами. В годы мировой войны среди знакомых и друзей Крейна — известные бизнесмены и дипломаты: бывший посол К. Гилд, женатый на русской крупный нью-йоркский биржевик Ч. Бойнтон, Ф. Корз — сотрудник «Нью-Йорк лайф иншурэнс компани», имевшей серьезные деловые интересы в России. Тесные отношения поддерживает Крейн с известными журналистами, писателями, принадлежавшими к интеллектуальной элите американского общества: У. Липпманом, У.А. Уайтом из «Эмпориа газетт», Ф. Диксоном из «Крисчен сайенс монитор», Р.С. Бейкером, решительным сторонником вильсоновских новаторских подходов к решению внутренних и международных проблем. Сам Ч. Крейн владел влиятельным журналом «Харперс уикли», издававшимся известным журналистом Н. Хапгудом. Он же выпускал «Кольерз». Пророссийская направленность выступлений этих изданий сомнений не вызывала. В годы мировой войны Крейн поддерживал связи с русскими самых различных политических убеждений: послом в США Ю.А. Бахметевым, бароном Р.Р. Розеном, журналистами С. Сыромятниковым и З. Рагозиной, предпринимателем А. Постниковым, Е.К. Брешко-Брешковской. Крейн оказывал материальную поддержку американским организациям, осуществлявшим гуманитарные акции в России, помощь раненым, беженцам на ее территории. Вместе с С. Маккормиком и Дж. Рокфеллером через своего близкого друга Дж. Мотта он финансировал Американскую ассоциацию молодежи, а через Т. Уиттермора — Международную лигу реконструкции[12].

Усилия Крейна и его друзей, вкупе с другими факторами[13], постепенно меняли настроения американцев в позитивную для Антанты сторону. Однако потребовались многие месяцы, прежде чем имидж России в США стал более привлекательным. Заинтересованность лидеров заокеанской республики, по мере ее сближения с Антантой, в улучшении отношений с Россией позволила Крейну упрочить свои связи с Белым домом. Немаловажную роль в этом сыграло активное участие бизнесмена в президентской кампании 1916 г. Созданная Крейном «Национальная лига предпринимателей за переизбрание Вильсона» активно поддержала кандидата демократов, добившегося трудной победы[14].

В. Вильсон по достоинству оценил дружеское расположение Крейна: за рядом важных назначений, сделанных президентом, угадывалось его влияние. Впрочем за ними просматривалось и желание Вильсона иметь на ключевых постах верных ему людей. В июле 1915 г. сын Крейна Ричард, выпускник Гарварда, незадолго до этого потерпевший поражение в борьбе за место в конгрессе, был назначен личным секретарем государственного секретаря Р. Лансинга. С подачи Ч. Крейна его друг С. Харпер считался в Белом доме ведущим специалистом по России. А в 1915—1916 гг. он совершил поездку в эту страну, на время превратившись в неофициального советника американского посла. Некоторые замечания в письме Ч. Крейна дочери в марте 1916 г. указывали на то, что он имел самое непосредственное отношение к замене на этом посту Дж. Мэри Д. Фрэнсисом. В Вашингтоне с этим назначением связывали надежды на преодоление того недоверия между странами, которое возникло после прекращения действия торгового договора в 1912 г.[15]

Развивавшиеся в России в годы первой мировой войны сложные и динамичные социально-экономические, политические, национальные процессы, ускорившие развитие внутриполитического кризиса и созревание весной 1917 г. революции, объективно требовали от ведущих американских русистов углубленного анализа и адекватной оценки во имя выбора Вашингтоном верной внешнеполитической линии. К этому ни Ч. Крейн, ни С. Харпер, волею судеб ближе всех оказавшиеся к вершине власти, к Вильсону в переломном для России 1917 г., как нам представляется, оказались не готовы. Не то, чтобы в США не ощутили ветра перемен, подувшего из России. В США газеты и журналы – «Нью рипаблик», «Аутлук» и другие – не раз отмечали «кризис верхов», бездарно управлявших страной в столь критический для нее период; нараставшее недовольство в обществе, усталость народа от тягот войны и потерь; активизацию политических сил либеральной оппозиции (в США особый интерес вызвало образование летом 1915 г. и деятельность Прогрессивного блока в думе). Она все чаще воспринималась в США как выразитель чаяний русского общества. Такой признанный авторитет по «русской проблеме», как Дж. Кеннан, указывал, что в России в 1914—1917 гг. нарастал кризис, который мог разрешиться сменой власти, революцией[16]. И все же она рисовалась американцам скорее как верхушечный переворот. Не рассчитывали, что страна, столь долго «запрягавшая» при авторитарном режиме, вдруг в феврале 1917 г. бешено «пустится вскачь», что в ней произойдет крутая социально-политическая ломка. Радикального переустройства российского общества не ждали.

После февральских событий в Петрограде в Вашингтоне царило относительное спокойствие. С. Харпер и Ч. Крейн попытались оценить их, исходя и своих представлений о возможных путях и темпе социально-политических перемен в России. Революция была представлена выступлением «всего народа» во главе с думскими деятелями против реакционной политики окружения царской семьи, назначенных им министров; бунтом патриотически настроенного народа, стремившегося к достижению быстрейшей военной победы вместе с союзниками, против «темных сил» в верхах русского общества, тяготевших к миру с Германией, к предательству национальных интересов России. Именно в таком ключе было выдержано «объяснение» русской революции С. Харпером в телеграмме на имя Ч. Крейна от 16 марта. Он запросил мнение ученого по просьбе госсекретаря; Р. Лансинг немедленно переадресовал послание В. Вильсону[17].

Реакция Крейна на образование Временного правительства была самой благожелательной. Пытаясь более глубоко осмыслить происшедшее, он хотел объяснить, почему для многих американцев, не понаслышке знакомых с ситуацией в России, революция все же стала событием неожиданным. Получилось довольно складно. По Крейну, подготовившие Февраль силы русского общества развивались как-то подспудно, зачастую незаметно для «остального» мира, то появляясь в поле зрения и давая почву для разговоров, то переживая периоды стагнации и исчезая. В российской думе всегда были яркие политики, считал Крейн. Но реакционеры – и в парламенте, и вне его – научились мастерски использовать разногласия между его фракциями, убеждать монарха предпринимать против думы самые жесткие меры, вплоть до разгона. А потому работа парламентариев ощутимых результатов для русского общества долго не приносила.

В силу этих причин, считал Крейн, западные специалисты не увидели в думе лидера, способного повести народ по пути обновления общества. Весьма умеренные прогнозы относительно перспектив развития событий в России подтверждались и теми русскими учеными и политиками, к мнению которых американцы прислушивались. В самых осторожных выражениях оценивал их, в частности, в 1909—1910 гг. П.Н. Милюков. И, возможно, был прав. Но война гальванизировала процессы, подготовившие Февральскую революцию. Для решения массы вопросов, связанных с мобилизацией сил нации, правивший режим вынужден был опереться на думу. Постепенно она превращалась в «компетентное правительство», все более обнажая неспособность власть предержащих управлять страной; вокруг парламента сплачивалась оппозиция. На «нижних этажах» общества, в повседневной жизни и труде миллионов граждан, незаметно для постороннего глаза также происходили серьезные подвижки, готовилась почва для качественных позитивных перемен. Их ждало громадное большинство русского народа – крестьянство, 80% которого составляли мелкие собственники. По Крейну, они должны были составить естественную опору нового демократического правительства. Его должно было активно поддержать и бурно развивавшееся кооперативное движение. Миллионы людей, еще до революции объединенные в товарищества — «большие и малые», были кровно заинтересованы в результатах войны и вели «ценную» работу на благо победы. По Крейну, общество к 1917 г. настолько созрело для демократических перемен, что старый режим свалили почти «без жестокости и крови»[18].

Наблюдая за событиями в России «издалека», Крейн во многом повторял размышления своего друга Харпера и был полон самых радужных ожиданий. Ему казалось, что к власти пришло компетентное правительство, пользующееся доверием народа, способное поставить ситуацию в стране под контроль. Во главе его «лучшие умы» России — Г.Н. Львов, П.Н. Милюков, А.И. Гучков; первый возглавлял Всероссийский земский союз, с «редкой эффективностью и честностью» занимался решением сложнейших задач обеспечения всем необходимым армии и тыла. Такие люди знали, как выиграть войну. Их поддерживали талантливые военачальники России; Крейн называл в первую очередь Н.В. Рузского и М.В. Алексеева[19]. Говоря о международном значении Февраля, Крейн полагал, что события в России могут ускорить падение ненавистных авторитарных режимов в странах вражеской коалиции, приблизив конец мировой бойни. “Если отречется кайзер, война придет к скорейшему завершению”, – констатирует Крейн в письме дочери 17 марта[20].

Интересна и другая мысль, высказанная им в связи с событиями в России в письме В. Вильсону от 28 марта 1917 г., незадолго до вступления США в войну. Крейн понимал, что президент мучительно размышляет над возможностью и необходимостью этого шага, взвешивая все «за» и «против». Предприниматель не был уверен до конца, что глава государства на него все же решится. А поэтому проигрывал и тот вариант, при котором «битва народов» могла завершиться без участия США, «миром без победы», в духе изложенных в речи от 22 января 1917 г. Вильсоном идей. Но и в этом случае, считал советник президента, существовала возможность «быстро и существенно» уменьшить угрозу странам и народам со стороны авторитарных режимов, к числу которых Крейн относил Германию и Японию. Это произошло бы в том случае, если бы их экспансии был поставлен заслон в лице России и Китая, твердо вставших на путь демократического развития, прогнозировал советник президента. Ситуация в России казалась Крейну почти беспроигрышной[21].

И это невзирая на то, что уже в первые недели после Февраля многие поступавшие из России в США донесения дипломатов, сообщения корреспондентов и бизнесменов содержали весьма тревожную информацию о развитии русской ситуации. Речь шла о деятельности Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, его противоборстве с Временным правительством, поднимавшейся волне крестьянских волнений, катастрофическом падении боеспособности русской армии.

О содержании подобных сообщений Ч. Крейну и С. Харперу было хорошо известно. В частности, первый получил письмо из России от упоминавшегося Т. Уиттермора, датированное 14/27 марта 1917 г. Автор послания излагал самые пессимистические взгляды на ситуацию. Революция, считал он, случилась не вовремя, в силу фатального стечения обстоятельств; после нее положение страны оставалась «крайне тяжелым». Временное правительство, пытавшееся опереться на земства и делать что-то конструктивное, на деле существовало «по милости социалистов», обладавших реальной властью. Совет рабочих и солдатских депутатов американцу казался самостоятельным правительством, выдвигавшим радикальные требования покончить с войной, конфисковать и разделить между крестьянами имперские, церковные и помещичьи земли, значительно повысить зарплату рабочим. Идея быстрейшего созыва Учредительного собрания казалась Уиттермору нереальной, поскольку не был выработан механизм выборов в него. Общество утратило традиционные ценности. В монархию не верили. Священники везде выглядят “потерянными”, утратившими поддержку людей. Образовавшийся вакуум в головах могли заполнить самые «дикие» доктрины и учения. Армия разлагалась, теряла боеспособность. На флоте зверски расправлялись с офицерами. В армии эксцессов было меньше, но офицеры утратили контроль над солдатской массой, присвоившей себе право определять даже целесообразность проведения той или иной боевой операции. Уиттермора угнетала непредсказуемость ситуации. Он полагал, что революция прошла только начальную стадию. Одной из возможных альтернатив дальнейшего развития событий автор письма считал монархическую контрреволюцию[22].

Отношение Харпера и Крейна к подобным сообщениям было неоднозначным. У людей, стремившихся отстоять репутацию ведущих специалистов по России, выдвигавших принципиально иную концепцию развития событий в этой стране, возникала «защитная реакция» против сообщений и мнений, ее подрывавших. С. Харпер объяснял появление тревожных сведений из России стремлением журналистов к сенсационности, непониманием сути процессов, происходивших в далекой стране. Иногда «неудобные» сообщения Харпер старался просто не замечать. Когда этого было нельзя сделать, ибо «зловредная» информация исходила от людей влиятельных и известных, Харпер, опираясь на связи с Крейном, готов был пресечь ее распространение самыми решительными средствами. В середине апреля 1917 г. Ф. Вандерлип из «Нэшнл сити бэнк» посмел весьма жестко отозваться о ситуации в России, заявив, что «власть в стране находится в руках евреев и социалистов», а вложенные в нее американские деньги пропадут. Харпер в письме Роджеру Уильямсу, который вел финансовые дела Крейна, советует: чтобы заставить финансиста смягчить тон своих выступлений, следует напомнить ему о некой истории с заказом из России на приобретение в США винтовок. Ученый, видимо, знал, что поведение Вандерлипа в этом деле было далеко не идеально[23].

Одергивая тех, кто с тревогой и настороженностью следил за событиями в России, С. Харпер и поддерживавший его Ч. Крейн, скорее всего искренне полагали, что вполне адекватно отражает основную тенденцию их развития. Все это объясняет, почему доверявший их мнению Вильсон в первые недели русской революции был настроен весьма оптимистически. Военно-морской министр Дж. Даниельс вспоминал, что на заседании кабинета 23 марта 1917 г. президент с большим воодушевлением, со ссылкой на мнение Крейна, отозвался о русской революции. Вильсон ожидал от нее позитивных результатов, поскольку русское правительство ведет за собой «профессор» (имелся в виду Милюков)[24]. Излишне напоминать, что Вильсон сам был профессором. Он был рад подчеркнуть, что между возглавившими русскую и американскую демократии в критический момент мировой войны людьми существовало весьма много общего.

Между тем постепенно накапливавшаяся негативная информация о событиях в России не могла не тревожить вильсоновских советников, не вызывать у них сомнений в правильности собственных оценок. Крейн начал паковать чемоданы уже в марте, надеясь на месте, в России, лично во всем разобраться. Надо думать, другой причиной решения Крейна о поездке было желание Вильсона иметь в стране человека, информации которого можно было бы всецело доверять. Вопрос о задачах Ч. Крейна в России мог быть предметом его личных бесед с президентом. Имеются свидетельства, что в Вашингтоне насчет Ч. Крейна строили весьма серьезные планы. Личный секретарь министра иностранных дел Великобритании Эрик Драммонд в начале августа посчитал целесообразным поделиться важной информацией с послом Великобритании в России Дж. Бьюккененом. Вильсон, сообщал он, решил после отъезда миссии Рута оставить в России «специального посланника», которым просит стать «своего друга» Ч. Крейна. И далее: “Более того, г-н Крейн будет фактически занимать более высокое положение, чем посол Фрэнсис. Г-н Крейн напрямую связан с президентом, а не через министра Лансинга. У них существует свой собственный секретный код. Кроме того, президент всегда спрашивал совета г-на Крейна по вопросам внешней политики”. Другая фраза в послании указывала на изощренность политической комбинации, которую задумал хозяин Белого дома: “Если в России будет достигнут успех, президент припишет его себе вместе с г-ном Крейном, а не отдаст его г-ну Руту”. Сенатор был республиканцем, страна неуклонно ползла к выборам в конгресс (ноябрь 1918 г.)[25].

28 марта Крейн отбыл из США на норвежском пароходе «Христиания». Ехал он не один. Перед отъездом из Нью-Йорка он встретился с известным писателем-макрейкером Линкольном Стеффенсом. Последний с интересом воспринял идею вояжа в Россию, поскольку несколько лет изучал феномен революционных потрясений на примере Мексики. Стеффенс с помощью Крейна быстро оформил документы для поездки и приобрел возможность наблюдать за течением русской революции «изнутри», как и мечтал. Крейн же получил в спутники «бойкое перо», человека острого ума, наблюдательного, заинтересованного, которому было что сравнивать с событиями в России[26].

На пути в Галифакс (Канада) было получено сообщение о вступлении в войну США. Теперь Крейн оценивал происходившее вокруг под углом зрения участия США в борьбе антигерманской коалиции. Поэтому он весьма остро отреагировал на присутствие на корабле «русских революционеров», которые намеревались принять участие в социалистической конференции в Стокгольме и «проповедовали идею мира». Американец объяснял стремление левых провести встречу интригами Германии и ее союзников, стремившихся посредством пацифистской пропаганды использовать «своих» социалистов для раскола и ослабления единого фронта стран Антанты. Их лидеры были настроены на войну до победы и не хотели, «чтобы тему мира обсуждали социалисты», – писал Крейн. А потому действия местных властей, снявших в Галифаксе с корабля нескольких русских революционеров и среди них Л. Троцкого, у продолжившего путешествие Крейна большого осуждения не вызвали. Так он, втягиваясь в атмосферу русской революции, смог почувствовать, какими нестандартными путями, смыкаясь с радикальной, работала германская пропаганда в России[27].

Крейн приехал в Россию в конце апреля. Большую часть времени (до отъезда в середине сентября 1917 г.) он провел в Петрограде, шесть раз посетил Москву, на неделю съездил в Киев и на Кавказ (последняя поездка имела скорее познавательный характер). Вообще мемуары Крейна о пребывании в России оставляют впечатление скорее записок путешественника; о своих истинных целях он предпочитал не распространяться. На деле американец занялся политической разведкой, о чем свидетельствовали его донесения в Вашингтон. Число их было невелико. Вместе с тем, направленные на имя сына, они попадали на стол Р. Лансингу, а оттуда – в руки президенту, поскольку госсекретарь знал, что Вильсон заинтересован получить информацию от своего личного посланника. Так Крейн оказывал самое серьезное влияние на понимание русской ситуации первым лицом в государстве — не в пример десяткам донесений дипломатов и военных, большая часть из которых до Вильсона не доходила.

Американец появился в Петрограде накануне апрельского кризиса. И у него сложилось впечатление, что, еще находясь в США, в целом он дал вполне адекватную картину благоприятного течения русской революции. Возмущение свергнутым в Феврале режимом, констатировал Крейн в письме сыну из России, было действительно всеобщим. Даже крупные землевладельцы приняли участие в борьбе против него, поставив на карту собственность. После того как ярмо свалилось с плеч, все слои русского общества охватила эйфория, державшаяся весьма долго. Автору письма казалось, что в России нет места «классовому чувству». Народ не испытывает ненависти ни к чиновнику, верой и правдой служившему старому режиму, ни к крупному землевладельцу. Массовая первомайская демонстрация, за которой Крейну довелось наблюдать, была весьма показательна: зажигательных речей произносилось много, но ни одной вспышки жестокости отмечено не было. Люди находились в отличном расположении духа[28].

Крейн уходил от анализа проблем двоевластия. Констатируя, однако, отсутствие сильной власти в России, характеризовал состояние ее как «мирная анархия». Может быть, он не видел в этом большой угрозы или, наоборот, даже находил привлекательными рожденные новой Россией формы управления обществом: власть опиралась на авторитет, завоеванный у народа в революционные дни; на сознательность граждан, на понимание «личной ответственности» перед другими. Спорные ситуации решались «убеждением и переговорами», насилия всячески избегали[29]. Отметим, что в США сообщение Ч. Крейна весьма насторожило Харпера, специально выделившего в письме Ричарду Крейну фразу о «мирной анархии» — читай безвластии — в русском обществе[30].

Впрочем и для Ч. Крейна в России началась полоса разочарований. 20—21 апреля (3—4 мая) случился апрельский кризис. Отставка П.Н. Милюкова, падение либерального правительства и образование коалиционного было воспринято американским бизнесменом как переход власти в руки социалистов, как крушение надежд увидеть Россию либеральной и демократической. Крейн был, однако, весьма сдержан в выражении своих эмоций. «Передайте Мотту, что церковь не играет никакой роли в революции, которая по целям полностью социалистическая и материальная», – писал Крейн в телеграмме сыну 14 мая 1917 г.[31]

Не удивительно, в этот переломный момент Крейн посчитал необходимым информировать Вильсона о происходивших в России событиях. Вместе с послом Д. Фрэнсисом они убедили Л. Стеффенса отправиться в США для доклада президенту о происходившем в России. 17 мая писатель выехал из Петрограда; 20 июня, через неделю после приезда в США, состоялась его встреча с Вильсоном. Из уст Стеффенса президент услышал развернутое повествование о русской революции, не оставлявшее сомнений, что неблагоприятное течение дел крайне трудно, если не невозможно, изменить[32].

Дальнейшие наблюдения настраивают Ч. Крейна на еще более пессимистический лад. В телеграмме, направленной послу Фрэнсису 5 июня 1917 г. Крейн утверждал: те «революционеры», социалисты, которые выполнили основную «разрушительную работу», свалив царский режим, и которых революционной волной вынесло к вершинам власти, «утратили контроль над страной», не управляют событиями. Крейн подразумевал, что для созидательной работы нужен иной тип людей — либералы, реформаторы, которые после апрельского кризиса вынуждены были уступить власть. «Сейчас нет лидеров», — с горечью констатирует Крейн. Человек деловой, энергичный, он пытается объяснить причину потрясшего Россию кризиса и нащупать выходы из него. По его мнению, свалившиеся на русское общество две грандиозные задачи: участие в мировой войне и внутриполитические конструктивные преобразования — едва ли возможно решать одновременно. Проявляя завидную дальновидность, он пунктиром обозначает ту идею, что неудача демократической революции в России может иметь самые тяжелые последствия для судеб всего мира, сопоставимые по масштабам с проигрышем войны. «Помимо войны величайшая проблема человечества — здесь», – признает Крейн. Он как бы определял альтернативы американской политики: поддержка России любыми средствами, вплоть до крайних, или “война до победы”. Выбор для американца не однозначен. Может быть, размышлял он, сначала «Россию следует поставить на постоянную, новую основу», для чего «придется пойти на заключение мира (peace may be forced)»[33].

Иными словами, Крейн ратовал за мирную передышку для России, в течение которой демократический порядок мог бы укрепиться, страна успокоиться, а либералы, возможно, вернулись бы к власти. Конструктивные начала русской жизни, надежды на сохранение ее самобытной культуры, богатых исторических традиций, демократическое будущее страны он связывал с интеллигенцией, либерально настроенными чиновниками, предпринимателями, землевладельцами. Их общество становится для Крейна в России «естественной средой» обитания. Это его друзья и друзья его друзей; многих из них американский предприниматель знал не один год, познакомившись в Америке или в России. Это люди для дела и для души; с ними приятно коротать время за интеллектуальной беседой о полотнах художников, архитектурных памятниках и строительных проектах Москвы и Петрограда, литературных произведениях; и, даже коснувшись острых политических тем, обнаружить приятное совпадение взглядов по основным позициям. Описывая свою жизнь в России в этом кругу людей, Крейн восклицает: мы восстановили дружбу столь прочную, «как будто я и не уезжал». В Москве он проживал в доме четы графа Ростовцева. Крейн встречался с известным архитектором А.В.Щусевым, упоминая, что по его проектам ведется строительство Рязанского вокзала; обедал с В.О. Гиршманом — предпринимателем, меценатом, с которым встречался «много лет назад в Париже, где он организовывал выставку новой школы русской живописи»; приходил в семейство Линевых, с которыми познакомился в США в начале 90-х годов XIX в., когда супруги жили в эмиграции, а теперь глава семейства был крупным инженером, занимался благоустройством и электрификацией Москвы[34].

Постоянно общаясь с этими людьми, Крейн проникался их восприятием окружавшей действительности, утверждаясь в своем неприятии революции, где царило убийство, разрушение, варварство. Крейн рассказывал о том, как во время пребывания в Петрограде посещал основанную до революции при содействии членов императорской фамилии художественную школу сестер Шнайдер. И после Февраля она продолжала работать исключительно плодотворно, готовя специалистов для развития кустарных промыслов; школа пользовалась поддержкой «наиболее просвещенных социалистов». Но ни они, ни хозяева (летом, во время каникул, сестры находились за городом — работали в госпитале), свидетельствовал Крейн, не смогли остановить произвол, когда расквартированные через улицу солдаты-социалисты чуть не учинили в здании разгром, заявив, что новой России нужно «не искусство, а сила». Школу «на время» спасло счастливое стечение обстоятельств: солдаты, собиравшиеся ее захватить, приняли участие в антиправительственном выступлении. Их часть расформировали[35]. Сколько таких примеров имел Крейн перед собой? Порой казалось, что, окружив себя кругом близких по духу людей, он просто прятался от реалий русской действительности, пытался не замечать неприглядного и враждебного мира мятущихся толп, шумных митингов, красных стягов, нищеты и очередей.

Не находя точки опоры для изменения русской ситуации летом 1917 г., Крейн пытается убедить и себя, и других в том, что либералы, кадеты по-прежнему «правят бал» в политической жизни России. 12 июля он отмечает: Милюков вне правительства, но близок к власти и ею востребован; это «единственный человек», который владеет полной информацией о происходящем в разных регионах России. Правительство не может не проконсультироваться с ним, делая «великую работу переустройства»[36]. Ч. Крейн чувствует себя очень комфортно в общении с буржуазными политиками, которые его с удовольствием принимают. В Москве в июле он встретился с «одним из наиболее значимых» людей России, бывшим городским головой Н.И. Гучковым, обсуждая с ним, как будут представлены землевладельцы в будущем Учредительном собрании; беседовал с «братом графини Бобринской», видимо, А.А. Бобринским, а также с Н.Н. Львовым (одним из организаторов в мае 1917 г. Всероссийского союза земельных собственников и сельских хозяев)[37].

Послания и мемуары американца дают слабое представление о том, сколь тесными были его контакты с дипломатами США в России. Сам Ч. Крейн выделил прекрасную работу консульства в Москве под управлением М. Саммерса[38]. Он воздержался от характеристики Д. Фрэнсиса. Можно лишь предполагать, что, когда Крейн находился в Петрограде, предприниматель и дипломат общались весьма часто; что посол, регулярно информировавший Вашингтон о ситуации в России, не пренебрегал мнением о ней друга президента и многие телеграммы в Вашингтон несли отпечаток бесед и информации Крейна. Куда уютнее чувствовал он себя в общении с друзьями: приехавшим в Россию в июне С. Харпером, находившемся в стране с середины мая чешским профессором Томашем Масариком. Последний прибыл из Лондона не только наблюдать за развитием русской ситуации, но и решать практические вопросы создания чешских воинских формирований. Крейн считал Масарика, которого знал полтора десятка лет (в 1902 г. он читал курс лекций в Чикагском университете) крупнейшим знатоком России, понимавшим динамику событий «как никто». Мнение чешского профессора, едва ли могло внушить Крейну оптимизм[39].

Складывается впечатление, что американский предприниматель не без сожаления был вынужден в середине июня ограничить свои контакты с друзьями: в Россию пребывала специальная американская миссия во главе с известным политическим деятелем сенатором Э. Рутом. Когда Крейну заблаговременно сообщили о его включении в ее состав, он восторга не обнаружил. Мне придется присоединиться к делегации, “членом которой, как выяснилось, я являюсь”, — не без иронии писал он. Однако, отработав с миссией, Крейн весьма высоко оценил входивших в ее состав людей. Он отметил представлявшего крупнейшее профобъединение США – Американскую федерацию труда Дж. Дункана, который произвел “прекрасное впечатление”, был “исключительно полезен”. Однако среди всех он особо выделил своего друга Дж. Мотта, назвав его “наиболее умным и способным”[40].

Именно с Моттом, ставившим перед собой цель изучить состояние русской церкви и перспективы церковной реформы в России, Ч. Крейн совершил путешествие в Москву в середине июня. Он уютно чувствовал себя в этом городе, считая его подлинным хранителем культурных традиций русского народа и его духовности, отмечая степенность древней столицы и ее консерватизм. Упорядоченное течение жизни здесь казалось весьма отличным от «социалистического, материального карнавала», которым был постоянно охвачен Петроград[41]. Поэтому Крейн полагал естественным, что именно в Москве происходили главные события, связанные с позитивными изменениями, переживавшимися русской церковью. Американцы побывали на епархиальном съезде. Крейн не мог сдержать своего воодушевления, сообщая о выступлении Дж. Мотта «на двух выдающихся собраниях старообрядцев и представителей православной церкви, избранных всеобщим голосованием мужчин и женщин со всех концов великой империи», подчеркнул почет и уважение, которыми были окружены американские гости. В послании Вильсону от 6 июля с упоением сообщает как, очарованный пышностью, величием происходящего, наблюдал за выборами нового митрополита. Одновременно отметил и демократичность новой процедуры, в которой участвовали «делегаты, избранные всеобщим голосованием епархии»[42].

Вместе с тем поведение Крейна невольно наводило на мысль, что он не случайно уходит в церковную тему, найдя удобную нишу, куда можно спрятаться от бушевавшего кругом хаоса. Церковь, объяснял он, может быть, — единственная организация, объединявшая миллионы граждан огромной империи, разорванной социально-политическими, национальными, идейными конфликтами; островок стабильности в огромном море переменчивости. Да, церковь переживает период демократизации, за один май 1917 г. она претерпела больше изменений, чем пережила «за две сотни лет»[43]. Но эта как раз та реформа, которую Крейн ожидал от всего российского общества по всем направлениям — последовательная и конструктивная, рожденная в ученых дискуссиях и спорах, мирная и прогнозируемая, без острейших социально-политических столкновений.

Считая, однако, что развитие событий в России определяется революционной, разрушительной тенденцией, Крейн в послании на имя сына от 21 июня (переданном Вильсону через Лансинга четырьмя днями спустя) развивает пессимистическую линию своих рассуждений. Россия, по его мнению, пребывает в состоянии хаоса. Обрушились основы общества, еще недавно казавшиеся незыблемыми. Первый “энтузиазм революции” у граждан России прошел. Возникла “тревога” по мере осознания “огромной ответственности”, которую взяли на себя свергнувшие самодержавие люди, родился страх перед масштабностью проблем, с которыми пришлось столкнуться. В словах Ч. Крейна звучало очевидное сомнение, что русскому народу, не нажившему опыта демократического строительства, самому удастся справиться с грандиозными задачами. Поэтому логично выглядел сформулированный им почти “по-вильсоновски” обтекаемо призыв к широкому участию США в решении русской проблемы; он признавал вероятность того, что после войны Америке придется расширить зону своей «ответственности» за судьбы демократии, распространив ее на весь мир. «Мы вступили в войну ради освобождения Кубы, а вышли из нее с большей ответственностью за Филиппины. Нынешняя война — куда более значительная, и мы можем завершить ее, неся куда более тяжелое бремя ответственности за судьбу России», — писал посланник президента[44]. Подобные откровения можно было трактовать как допущение самых крайних форм участия США в решении «русской проблемы», вплоть до интервенции. Положение в России казалось Крейну достаточно безнадежным — иначе он не стал бы проводить мысли, что ее нужно «спасать».

Однако уже следующее его послание Вильсону 6 июля звучит более оптимистично, сообразно переменчивой русской политической погоде. «Русский корабль попал в морскую впадину, и я очень хотел бы видеть до отъезда (из России), как он встанет на новый, твердый курс», — писал Крейн[45]. Изменение своего тона он объясняет в письме, отправленном двумя днями спустя. Адресат его неизвестен, однако пройти мимо него едва ли целесообразно. Крейн признает, что Временное правительство погребено под тяжестью свалившихся на него проблем. И тем не менее наблюдателю кажется, что тучи над Россией постепенно рассеиваются, что после событий 18—19 июня (1—2 июля) в сознании людей обозначился перелом. Начало было мало обнадеживающим: американец собственными глазами видел грандиозную демонстрацию под антиправительственными, антивоенными лозунгами. В двигавшейся по улицам толпе было немало убежденных анархистов, часть которых, как показалось Крейну, приехали из США; вместе с ними шли вооруженные солдаты. Участники манифестации выглядели «усталыми». Впрочем беспорядков отмечено не было.

А на следующий день столицу облетело сообщение об успешном начале и развитии наступления на фронте; поведение людей решительно изменилось. Их охватил «здоровый энтузиазм» в поддержку войны. Крейн осознавал, что наступление решало не только (и не столько) военные задачи, что Временное правительство играло «ва-банк», стремилось укрепить свое положение, стабилизировать ситуацию в стране. Как полагал Крейн, все большее число граждан России, что особенно важно – рабочих, отказывалось от увлечения социалистическими, радикальными идеями. Они все более отчетливо осознавали, что их будущее не связано во всяком случае «с социализмом и германской интригой». Крейн полагал, что этот процесс можно было бы ускорить разумными и жесткими действиями властей. Весьма кстати пришелся бы небольшой, недолгий экономический кризис; он заставил бы рабочих вернуться к станку. К этому их могла бы подтолкнуть и позиция, как ему казалось, более здравомыслящего и консервативного сельского труженика, который перестал бы снабжать хлебом города. Впрочем неясно, насколько адекватно представлял Крейн ситуацию в русской деревне, где горели барские поместья и крестьяне самочинно делили помещичьи земли.

Дальнейшие размышления Крейна рисовали его человеком, готовым в условиях переживаемого Россией глубочайшего кризиса оправдать использование правительством самых жестких, даже жестоких мер во имя достижения «закона и порядка». Возможно, размышлял он, необходимо «небольшое кровопускание» в тылу, силовой разгром леворадикалов, анархистов. Время пришло. Временное правительство долго проявляло выдержку, не использовало репрессивных мер, давая людям самим понять, что проповедуемая радикальными социалистами доктрина не работает, а ее пропаганда оплачена германскими деньгами. И позитивные сдвиги в сознании людей были налицо. Но леворадикалы, большевики упорствовали, пропагандой своих вредоносных идей сбивали народ с толку, превратились в угрозу и для военных усилий России, и для ее внутреннего спокойствия. После благополучного начала наступления они, как казалось Крейну, были обескуражены, но оружия не сложили. Обещания «вызвать беспорядки» вновь и вновь раздавались из Кронштадта — главной цитадели бунтарей.

Возможность леворадикального мятежа Крейн увязывал с другой, не менее серьезной, нависавшей над Россией в смутное время угрозой — сепаратизма, целостности государства. Американец же был решительным сторонником его сохранения. Да, он поддерживал мысль о предоставлении большей автономии населяющим Россию народам. А вот идею достижения отдельными регионами, в частности Финляндией, независимости Крейн отвергал, увязывая ее с германской интригой, нацеленной на расчленение и ослабление России. «Финны, – указывал он, — ведут грязную игру, теряя поддержку и революционной России, и Америки». По его мнению, в момент наивысшего напряжения сил, как и в отношении леворадикалов, Временному правительству следовало бы употребить силу против финского удара в спину.

Крейн полагал, что все еще можно поправить, если правительство будет действовать решительно. «Весьма тревожные тенденции последних шести недель» не убили его оптимизма. Россия “не разваливалась на куски”. Наоборот, страна «сосредотачивалась”, “собиралась” (was pulling together). Но процесс этот происходил столь болезненно и трудно потому, что революция и внутреннее переустройство застали Россию на этапе битвы с внешним врагом. Первое время после Февраля русскому народу, поглощенному внутренними проблемами, пришлось “отвлечься” от решения военных задач. Теперь наступало время сосредоточиться на них. Крейн проводил ту мысль, что Россия сама себя может вытащить. Америка же должна проявить понимание, терпение, «веру в ее будущее» и русского народа. В целом послание Крейна дышало надеждой. Но большой уверенности в благополучном развитии русских событий у него, видимо, все же не было. Поэтому он зарекал лидеров США «не потерять» Россию. Как это сделать, в послании не указывалось. А вот предостережение было. Если Россия «попадет в руки Германии, — предсказывал посланец президента, — то следующему поколению придется платить цену другой войны»[46].

Это было последнее из известных нам посланий Ч. Крейна, относившихся ко времени пребывания в России миссии Э. Рута. В целом предприниматель оценивал ее деятельность весьма позитивно и сдержанно — именно в силу нестабильности, изменчивости русской ситуации. «Мы переживаем здесь трудные времена, — писал он после того, как сенатор и его коллеги в начале июля выехали в США. – К тому времени, когда наша миссия вернется домой, интерес к тому, что они видели и делали, пройдет. В России произойдут новые события, и их хорошая работа будет забыта»[47]. Крейн знал, что, вернувшись в США, члены миссии подробно доложат Вильсону обо всем, что видели и слышали. Не исключено, что, отправив их домой, Крейн посчитал свою задачу политической разведки выполненной.

Уверовав на время, что в России все образуется, он, казалось, готов был признать влияние и силу умеренной части русских социалистов, примириться с необходимостью их широкого участия в коалиционном министерстве. Конечно, при условии, что им удастся «умиротворить страну и одновременно наращивать военные усилия России. 12 июля в письме жене Крейн бросает в их адрес реплику, не отдающую неприятием: «Социалисты — лучше всего образованные и наиболее трудолюбивые (hardest working) люди здесь, с ними придется считаться»[48]. Затем последовали бурные июльские события: кризис, вызванный выходом из правительства кадетов 2(15) июля; кровавые выступления леворадикалов 3—4 (16—18) июля в Петрограде; отставка главы Временного правительства Г.Е. Львова и превращение А.Ф. Керенского в министра-председателя 7—8 (20—21) июля, мучительный процесс формирования нового коалиционного правительства. Видимо, к концу июля Крейн потерял веру в решительность Керенского[49], его способность навести порядок в стране, в плодотворность альянса кадетов с социалистами. В послании президенту от 21 июля он с горечью называет коалиционное правительство “дискуссионным обществом” (Cooper union). Отмечает, что на важные посты во властных структурах (places of large amount of power) попадают случайные люди, вернувшиеся на Родину вчерашние политэмигранты. Их назначают, вероятно, в надежде, что они, пребывая за границей, смогли постичь, как в странах Европы и Америки решаются сложные социально-экономические и политические проблемы. А на деле, полагал Крейн, эти люди такого опыта не приобрели, а вот связь с отечеством и понимание его нужд утратили. Управление страной – в руках “любителей”, констатировал Крейн. Правительство же, приближая людей случайных, делает себя особо уязвимым, беззащитным против враждебных интриг, в первую очередь германских[50].

Высказывая те же идеи в письме жене на следующий день, Крейн дополнял их другой мыслью. Поскольку многие занявшие высокие посты люди получили высокие должности «без надлежащим образом проведенных выборов», по назначению, они были лишены чувства ответственности перед обществом и народом за то, что совершают. Поэтому социалисты и ведут себя более «самоуправно и жестоко», чем чиновники свергнутого в Феврале режима. Как ему казалось, левые в России пытались «провести свою крайне радикальную программу», не утруждая себя заботой дождаться созыва Учредительного собрания, где и обсудить ее с легитимно избранными народными представителями[51].

Крейн ощущал нарастание левой угрозы и был полон самых печальных предчувствий относительно будущего России. Размышляя о перспективах созыва Учредительного собрания, он в письме жене в конце июля обронил слова: «если оно вообще соберется», видимо, полагая, что судьба его в условиях фактической власти левых предрешена. Как нам кажется, американца все чаще посещала мысль: Россия больна безнадежно, и здесь уже ничего нельзя сделать, бессмысленны любые попытки ей помочь. Жаль, что как раз сейчас пребывает миссия Красного Креста во главе с Ф. Биллинзом, писал он. Когда в стране хаос, правительство дезорганизовано, то “я не вижу, как ему (т.е. Биллинзу. — С.Л.) удастся за что-нибудь зацепиться”, чтобы начать полезно работать. «Мне не хотелось бы наблюдать, как такая прекрасная комиссия… окажется разочарованной, а это кажется неизбежным”, — пишет Крейн. К тому же путешествия по огромной, бурлящей России небезопасны. Членам миссии Американского Красного Креста следовало бы вернуться домой, где им предстоит большая и полезная работа, – завершал он свой опус весьма разумным советом[52].

Здравый смысл подсказывал ему, однако, что при всем трагизме положения в России не следует терять надежду. Хаос, безвластие не могли продолжаться бесконечно; в обществе происходил процесс поляризации социально-политических сил, столкновение которых казалось неизбежным и могло разрешить затянувшийся кризис. Думается, что Ч. Крейн, общаясь с лидерами кадетов, лучше многих в России представлял себе, как происходил процесс собирания правых, консервативных сил русского общества накануне решающих битв. Предчувствием надвигающихся событий было проникнуто послание Крейна, направленное сыну через консульство в Москве (М. Саммерс) в начале сентября. С точки зрения очевидца событий, состоявшееся 12–15 (25–28) августа в Москве Государственное совещание открыло новый этап “развития революции”, четко определив линию «политического раскола» между “социалистами, анархистами, рабочими, некоторой частью солдат и безземельным крестьянством, с одной стороны, и владельцами промышленной собственности и землевладельцами, большими и малыми; украинцами, казаками, другой частью армии, включая значительное большинство офицеров, георгиевскими кавалерами, дворянством, старообрядцами, подавляющей частью представителей православной церкви, профессиональными просвещенными классами, с другой”. Крейн еще раз подчеркивал противостояние Петрограда и Москвы, последняя становится центром притяжения всех сил, «осознающих свою ответственность» перед Россией[53].

Во время выступления Л.Г. Корнилова симпатии Крейна были безоговорочно на его стороне. Дело, однако, оказалось проигранным. Позже в своих мемуарах он назвал позицию Керенского по отношению к Корнилову «предательской». Их столкновение американец посчитал трагедией для России и всех, кто болел за ее судьбу. Для Корнилова — этого «мужественного, идейного, преданного патриота» — поскольку он не смог спасти Россию от леворадикалов. Для Керенского — поскольку, «победив» генерала, он подготовил почву для собственного падения в ноябре, помог нанести поражение единственной реальной силе, на которую сам бы мог опереться в борьбе с большевиками. Наконец, проиграла Россия, поскольку утратила последнюю надежду на спасение — путь большевикам к власти был открыт[54]. После поражения Корнилова Крейн счел положение в России безнадежным, а свое дальнейшее пребывание в ней нецелесообразным. 12 сентября он через посольство информировал сына о намерении вернуться домой через Англию[55].

Миссию Крейна в Россию нельзя было назвать успешной. Такое, как нам представляется, вполне обоснованное суждение уже после прихода большевиков к власти высказывал находившийся в России с лета 1917 г. журналист, доверенное лицо Э. Хауза, Артур Буллард. Попав в Россию, отмечает он, Крейн обнаружил полную беспомощность в понимании ситуации, “упустил момент”, его небольшая группа друзей-либералов потеряла себя в круговерти революционных событий, и американец потерял себя вместе с ними. Это непонимание стало важнейшей причиной, почему посланец Вильсона не справился со своей главной задачей. Направленный в Россию для того, чтобы подсказать Вашингтону, какие коррективы ему следует внести в американскую политику, он не выполнил своей миссии. Впрочем, считал Буллард, была и другая причина неудачи Крейна. Просто удивительно, размышлял журналист, насколько “меньшими демократами” становятся за границей те, кто на родине являются истинными демократами. Крейн, улавливая господствовавшие в Вашингтоне настроения, предпочел, ничего не меняя и никому не переча, просто плыть по течению[56].

Думается, что вынесенный Буллардом приговор был даже слишком суров, поскольку во время пребывания в России Крейн высказал не одну интересную, перспективную мысль. Чего стоят его размышления о возможности заключения мира на основе status quo ante bellum, чтобы демократическая Россия могла получить время для передышки и решения внутренних проблем; предсказание, что, потеряв этого союзника, западные демократии посеют семена войны для будущего поколения. Однако в обоих случаях Ч. Крейн предлагал либо слишком крутой, неприемлемый для Вильсона поворот в американской политике, либо не находил средств для достижения поставленных целей.

Большинство же сообщений Крейна (в том числе переданных с Л. Стеффенсом, членами миссии Э. Рута) утверждали Вильсона во мнении, что лучшая политика в России — выжидать, внимательно следить за развитием событий, но не делать никаких серьезных усилий, которые могли бы помешать достижению главной цели: военной победы над Германией вместе с союзниками. Информация Крейна была удобна Вашингтону, она поддерживала то, говоря словами Булларда, “изумительное терпение”, с которым Вильсон, мало что предпринимая, наблюдал за развитием событий в России.

Определяя линию своей «русской политики» в 1917 г., Вильсон, как нам представляется, действительно оказался в весьма сложном положении. Некоторые его советники по внешнеполитическим вопросам — Э. Хауз, Р. Лансинг — Россию и развитие событий в ней представляли явно недостаточно. Те, кого президент слушал: Ч. Крейн, С. Харпер, постоянно общавшийся с государственным департаментом Д. Фрэнсис, ничего оригинального предложить не смогли. Другие, в том числе те американские дипломаты, которые лучше других разобрались в русской ситуации – консулы Н. Уиншип в Петрограде и М. Саммерс в Москве — не входили в круг лиц, которым президент доверял. И так случилось, что никто из американцев, ученых и дипломатов, находившихся в России и за ее пределами, не смог предложить вильсоновской администрации рецепта, как попытаться удержать пораженную хаосом революционных событий страну от опасного скатывания влево. Поскольку Крейн был ближе к Вильсону, чем кто-то другой, доля вины за неудачу американской политики в России неизбежно падала на плечи бизнесмена. Его опыт был неудачен, и президент предпочел не афишировать поездку своего посланника.

По возвращении в США Крейн, однако, ничем своих чувств не обнаруживал. Он восстанавливал прерванные длительным отсутствием связи с Вильсоном и его окружением, делал весьма радикальные выводы на будущее из русской ситуации. Главный из них, писал Крейн Вильсону в декабре 1917 г., – ставшее «достаточно убедительным» для человечества понимание бессмысленности революции русского образца, крутой социально-политической ломки. Крейн противопоставлял эту разрушительную, «завершенную русскую» модель другой, конструктивной, американской, «эволюционной». Россия доказала, утверждал он, что избранный ею революционный путь не способен обеспечить прогресс стране, обществу, благополучие людей. Для граждан — это «ужасающее несчастье», пагубное для жизни миллионов. Для государства революция русского образца, писал Крейн, видимо, учитывая неизбежность выхода России из войны, — путь краха внешнеполитических начинаний, ведущий к постыдному миру. Сегодня каждый находящийся в плену в России немец говорит, что не хотел бы для своей страны революции, подобной русской: она поставила бы Германию в «унизительное положение»[57].

Через полгода, уже после начала американской интервенции в России, Ч. Крейн согласился с выводом Л. Стеффенса: революционные события в этой стране более всего напоминали мексиканские, только «умноженные десятикратно» — ведь Россия раз в десять больше Мексики и по территории, и по численности населения. Сходство между революциями в России и Мексике усматривалось в том, что они были хаотичны, непредсказуемы, не поддавались «экспертной оценке», не позволяли американцам строить какой-либо разумной, расчетливой политики. Бессмысленно, полагал Крейн, искать объяснение настоящих событий в прошлом: “старая Россия, как и старая Мексика”, ушли безвозвратно, не оставив путеводных нитей для объяснения происходивших событий. Рассыпался тот социально-политический «цемент», который склеивал общество, и едва ли кто-то возьмется предсказать, кто и когда его вновь «замесит”, – так образно пытался передать Крейн свои невеселые мысли о будущем России. Во всяком случае в середине 1918 г. территория бывшей огромной российской империи представлялась Крейну «огромной человеческой пустыней»[58].