Советский Союз и Соединенные Штаты на пороге войны: разведывательные службы и информация, военно-политические решения (сентябрь 1938 – декабрь 1941)

В.В. Позняков

«…Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу родину, начатое 22 июня, – продолжается. Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии… враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы… Над нашей родиной нависла серьезная опасность», – сообщил Сталин в своем радиообращении к советскому народу 3 июля 1941 г. «Как могло случиться, что наша славная Красная Армия сдала фашистским войскам ряд наших городов и районов?» – спрашивал он далее. И вправду, как же могло случиться, что война началась «при выгодных условиях для немецких войск» и при том, что «170 дивизий, брошенных Германией против СССР и придвинутых к границам СССР, находились в состоянии полной боевой готовности… тогда как советским войскам нужно было еще отмобилизоваться и придвинуться к границам?» Из объяснения, почему начало войны имело для СССР катастрофический характер, данного советским диктатором в следующем абзаце обращения, следовало, что главной причиной этого было нежелание правительства Советского Союза «брать на себя инициативу нарушения пакта» Риббентроп – Молотов. Иными словами, как утверждал Сталин, правительство знало о намерении Германии начать войну против СССР и имело достаточную информацию о проводимой в этой связи подготовке, но связанное условиями договора, заключенного в августе 1939 г., не могло «стать на путь вероломства» (т.е. провести мобилизацию и сосредоточение войск в приграничных округах) и должным образом подготовить Красную Армию к отражению агрессии.

Как и всегда, Сталин говорил здесь лишь полуправду: хотя советское политическое и военное руководство действительно было достаточно хорошо информировано о военных, экономических и дипломатических приготовлениях Германии к войне на Востоке и сделало немало для «подготовки своих сил для отпора», все же вторжение нацистского вермахта в СССР и характер проводимых им в первые месяцы войны операций оказались для Кремля весьма неожиданными. В этой связи задачей предлагаемой статьи, основанной на документах, хранящихся в российских и американских архивах, мемуарах бывших разведчиков, офицеров Генерального штаба Красной Армии и работах российских, американских и британских исследователей, является показать, какой информацией о планах Германии и ее союзников Сталин и его окружение располагали в конце 1938 – первой половине 1941 г., как получаемые советским разведывательным «сообществом»* сведения влияли на принятие важнейших военно-политических решений, в каких условиях они добывались и что представляли собой в этот период советские военная и политическая разведки. Ту же задачу предполагается решить и в отношении обстоятельств вступления в мировую войну Соединенных Штатов.

* * *

Накануне второй мировой войны советские разведывательные службы: Разведывательное управление Генерального штаба РККА – ранее IV Управление штаба РККА, 1-е (Разведывательное) Управление Народного комиссариата обороны, 1-е (Разведывательное) Управление Наркомата Военно-Морского флота (РУ НК ВМФ), Иностранный отдел Главного Управления государственной безопасности Наркомата внутренних дел СССР (ИНО ГУГБ НКВД, позже ИНО НКГБ) и Служба связи Коммунистического Интернационала (СС КИ) представляли собой весьма печальное зрелище. «Большой террор», развязанный Сталиным в середине 1930-х годов и уничтоживший большую и лучшую часть командования Красной Армии, руководства Наркомата обороны и военно-промышленного комплекса, не обошел стороной и советское разведывательное «сообщество»: судя по данным некоторых современных исследователей оно потеряло в ходе только ежовских чисток «до 70%… разведчиков как в центральном аппарате НКВД и Наркомате обороны, так и работающих за кордоном, в том числе… и элиты разведки – нелегалов»[1]. На протяжении 1937–1939 гг. были арестованы и расстреляны руководившие ИНО в различные годы М.А. Трилиссер, А.Х. Артузов, А.А. Слуцкий, З.И. Пассов, начальники РУ Я.К. Берзин, С.П. Урицкий, С.Г. Гендин, А.Г. Орлов и И.И. Проскуров, начальники РУ НК ВМФ А.М. Якимичев, О.В. Мартинсон, Н. Зуйков, подавляющее большинство их заместителей и начальников отделов трех основных ветвей советской разведки. Под различными предлогами было вызвано в Москву, арестовано и затем расстреляно большинство легальных и нелегальных сотрудников ИНО и РУ, работавших в резидентурах РУ и ИНО за рубежом. Ряд резидентов-нелегалов: Игнатий Порецки/Игнас Рейсс (ИНО, Нидерланды), Александр Орлов/Лев Фельдбин (ИНО, Испания), Вальтер Кривицкий/Самуил Гинзберг (ИНО, Нидерланды) и Максим Штейнберг (ИНО, Швейцария) отказались возвращаться в Советский Союз и порвали со своими службами. Немалые потери понесла и Служба связи Коминтерна: в лубянских застенках погибли ее создатель И.А. (Осип) Пятницкий и руководившие СС КИ в 1926–1938 гг. А.Л. Абрамов/Миров, Б.Н. Мельников, Я. Антвельт, а также ряд ее сотрудников. Результатом «охоты» НКВД на офицеров разведки, работавших в 1936–1937 гг. за рубежом, стало почти полное прекращение связи с зарубежной агентурой и источниками и, как следствие, «информационный голод»: в критически важном для судеб Европы и Советского Союза 1938 г. Сталину и высшему командованию Красной Армии «в течение 127 дней подряд (!) из внешней разведки (ИНО НКГБ/НКВД. – В.П.) вообще не поступало никакой информации»[2].

Не замедлило сказаться влияние этой «охоты на ведьм» и на составе и уровне подготовки офицеров центральных аппаратов РУ, РУ ВМФ и ИНО ГУГБ: большинство кадровых сотрудников этих служб было заменено «партийными активистами и выпускниками Академии им. Фрунзе … пришедшими в разведку по партийному набору» или строевыми офицерами РККА и ВМФ, не имевшими к ней ранее никакого отношения, не получившими никакой специальной подготовки и мало разбиравшимися в особенностях работы разведки[3]. Поэтому меры, предпринятые для увеличения и усиления кадрового состава центральных аппаратов РУ ГШ и ИНО в конце 1938 – середине 1940 г.[4], не могли существенно изменить сложившееся положение: рост численности офицеров и вольнонаемных гражданских служащих этих служб никак не мог компенсировать их недостаточно высокий профессиональный уровень. Ускоренное обучение нового поколения советских разведчиков в 1938–1941 гг. на годичных разведывательных курсах РУ (в Центральной школе подготовки командиров штабов) и Школе особого назначения ИНО (ШОН) могли в определенной степени дать ему необходимые теоретические и практические навыки, но никак не могли компенсировать тот личный опыт, знания, связи за рубежом, которыми обладали их репрессированные предшественники. В разведывательных отделах военных округов, армий и региональных подразделениях ГУГБ ситуация с кадрами была и того хуже[5].

Особенно ощутимые и невосполнимые потери понес добывающий аппарат разведывательных служб: резидентуры и радиоразведка. Выше уже отмечалось, что большинство легальных и нелегальных резидентов РУ, РУ ВМФ и ИНО было в 1937–1938 гг. отозвано со своих постов. За ними последовало и подавляющее число их подчиненных. В результате за два года до нападения Германии на СССР в берлинской резидентуре ИНО работало лишь два сотрудника, один из которых не знал немецкого языка. Кадровые разведчики В.М. Зарубин, Е.Ю. Зарубина и ряд других, успешно работавшие в Германии в середине 1930-х годов, были возвращены в Москву и долго находились под подозрением. Серьезно пострадала и резидентура РУ; за короткий период из Берлина были отозваны в Москву и репрессированы или уволены из Управления такие опытные разведчики, как полковники А.М. Иодловский, А.М. Витолин, Довгалло, А.В. Гиршфельд и многие другие офицеры[6]. Из Великобритании были отозваны резиденты ИНО Г.Б. Графпен, А.С. Чапский (А.В. Шустер), резиденты-нелегалы ИНО Т. Малли, А. Дойч (все, за исключением последнего из них, расстреляны), в феврале 1940 г. лондонская резидентура ИНО была по личному указанию нового наркома НКВД Л.П. Берия вообще закрыта. Отозвано и репрессировано было и большинство работавших в Англии военных разведчиков.

Сильно пострадали резидентуры РУ и ИНО и в других странах: по неполным данным, на протяжении 1937–1938 гг. из них были отозваны и репрессированы Л.А. Анулов (резидент РУ во Франции и Швейцарии), Н.А. Семенов (военный атташе во Франции), С.М. Глинский – резидент ИНО в Париже в 1933–1937 гг., работавшие в Японии офицеры РУ А.Б. Асков, П.П. Краузе и А. Куусинен, военный атташе в Пекине Э.Д. Лепин и резидент РУ в Шанхае Л.А. Борович, резиденты РУ и ИНО в Чехословакии Л.А. Шнитман и П.Я. Зубов, помощник военного атташе в Швеции и Дании А.Р. Риттер и многие другие[7].

Практически обезлюдели и резидентуры РУ, РУ ВМФ и ИНО, действовавшие в Соединенных Штатах: были отозваны в Москву военный атташе СССР полковник В.А. Клейн-Бурзин и его помощник А.М. Якимичев, военно-морской атташе П. Орас, сотрудники военного и военно-морского атташата В.М. Бегунов, Болотников и Судаков, Н.В. Алявдин, работавший под прикрытием должности вице-консула СССР в Лос-Анджелесе[8]. В целом численность старшего персонала военного и военно-морского атташата полпредства менялась в 1936–1939 гг. следующим образом: в конце 1936 г. – четыре старших офицера (атташе и их помощники), в 1937 – три, в 1938 – два; один – в первой половине и никого во второй половине 1939 г.[9] Не лучше обстояли дела и в резидентурах ИНО: по неполным данным, в 1937–1939 гг. США покинули легальный резидент П.Д. Гутцайт, нелегалы Б.Я. Базаров и А.О. Эйнгорн (расстреляны в 1938 г.), К. А. Дунц, И.А. Ахмеров, оперативные работники Н.М. Бородин, А. Самсонов, В.П. Нотарьев, Степанян. В декабре 1938 г. в Лос-Анджелесе был арестован действовавший под прикрытием представителя АО «Интурист» сотрудник ИНО М. Горин[10].

Под подозрением оказался и агентурный аппарат, работавший в Америке. По обвинению в симпатиях к Троцкому и связях с его сторонниками в США были арестованы и репрессированы агент РУ д-р Ф. Розенблитт, Д. Робинсон/А. Рубенс, исчезла при таинственных обстоятельствах агент-вербовщик ИНО Джулиэт С. Пойнтз[11]. Некоторые из советских агентов (Д. Дубровски, Р. Питкофф) прервали контакты с разведкой и позже дали показания о своей работе на советские специальные службы Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности Конгресса под председательством Мартина Дайса или заместителю государственного секретаря США Адолфу Бёрли, как это сделал агент-связник РУ, а позже ИНО Уиттэкер Чэмберз[12].

Результатами демонтажа важнейших резидентур РУ, РУ ВМФ и ИНО, физического уничтожения руководителей и оперативных работников, действовавших в Европе, Азии и Америке многие годы и приобретших поистине бесценные опыт и источники, стали утрата контактов с множеством ценных агентов и источников. В частности, была надолго прервана связь с агентурными сетями РУ и ИНО в Германии, позднее получавшими общее имя «Красная капелла», «Кембриджской» (К. Филби, Д. Маклейн, Г. Берджесс, Э. Блант и Дж. Кернкросс) и «Оксфордской» группами в Англии, а равно и несколькими группами источников в различных федеральных агентствах Соединенных Штатах, находившихся на связи у И.А. Ахмерова и других советских разведчиков, работавших в Америке[13].

Не лучшие времена переживал в 1937–1939 гг. и второй по своему значению источник стратегической и оперативной информации, которым обладал Генеральный штаб РККА, – радиоразведка. К середине 1930-х годов ее роль резко возросла: судя по имеющимся документам, объем информации, получаемой за счет перехвата и расшифровки радиопередач вооруженных сил, правительственных и дипломатических ведомств стран – вероятных противников СССР, вырос в 1935–1938 гг. по меньшей мере в 2,5 раза: с 150 тыс. до 363 тыс. сообщений. Немногочисленные подчиненные РУ радиостанции специального назначения – ОСНАЗ к началу 1939 г. были явно перегружены работой. Так, по сообщению заместителя начальника Управления комдива А. Орлова, «на отдельную радиостанцию «ОСНАЗ», литер “Б” [район Киева] помимо существующих оперативных заданий намечается на 1939 г. возложить задачи по обеспечению перехвата военно-морской сети Италии, военных сетей испанских мятежников и полицейских сетей Германии, Румынии, Польши и Югославии. Отдельная р/ст «ОСНАЗ» литер “А”, будучи на Дальнем Востоке единственной радиоразведывательной станцией Главного Командования, не справляется с существующим объемом задач по перехвату радиокорреспонденции из-за недостаточного штата станции. Современные же условия требуют неотложного дополнительного увеличения заданий р/ст литера «А», в частности по линии военных сетей в Китае, а также по перехвату американских и французских консульских сетей»[14].

Работа по реорганизации и усилению радиоразведывательных частей РУ, начатая в 1938 г. на основании директивы Генштаба № 4/6/49558 и запланированная на 1939–1940 гг., осуществлялась медленно: из-за отсутствия средств и кадров некомплект профессионально подготовленного персонала отдельных радиодивизионов «ОСНАЗ» составлял в 1939 г. 25–30%. Общее число РД «ОСНАЗ» (14) не удалось увеличить и к середине 1940 г. Не могли не сказаться на эффективности работы радиоразведывательных частей РУ и РУ ВМФ (10-й отдел) недостаточная координация действий радиоразведки сухопутных сил и флота и пришедшиеся на этот период периодические аресты служивших в них офицеров и вольнонаемных специалистов[15].

Увы, информация, которую офицеры, агенты и источники советских разведывательных служб добывали, подвергая себя во многих случаях смертельному риску, далеко не всегда доходила до «потребителей», а во многих случаях доходила до них с изрядным опозданием. Не было в предвоенные годы и единой системы обработки, анализа и рассылки полученных сообщений. В то время как РУ и РУ ВМФ располагали специальными информационными подразделениями, такими, как Информационно-статистический отдел Разведывательного управления (ИСО), в политической разведке – ИНО подобная структура (ИНФО) была создана лишь 7 декабря 1943 г. В связи с этим обработка, систематизация и обобщение полученных данных производились там в предвоенные годы преимущественно на уровне региональных и «отраслевых» (внешняя контрразведка, научно-технически и т.п.) отделов, посылавших добытые за рубежом сведения и переведенные на русский язык документы своему руководству, которое, в свою очередь, включало их в еженедельные сводки и Специальные сообщения, рассылаемые затем по Особому списку главе НКГБ/НКВД и политическому руководству страны (Сталину и Молотову). Экономическая и научно-техническая информация рассылалась членам Политбюро, курировавшим вопросы обороны страны или те или иные отрасли военно-промышленного комплекса, и соответствующим народным комиссарам; военная – руководителям НКО, ГШ и РУ.

Подобная система не гарантировала того, что «потребители» получали всю необходимую им для принятия решений информацию: если РУ и РУ ВМФ все же сохраняли возможность посылать «наверх» обобщенную информацию и некоторые рекомендации (по крайней мере в рамках ГШ и НКО), то ИНО было практически лишено такой возможности. Зная о том, что Сталин и Молотов предпочитали иметь дело с копиями подлинных документов, руководители ГУГБ избегали посылать им обзоры, содержавшие обобщенные сведения или прогнозы. Мысль же давать Сталину какие бы то ни было рекомендации, учитывая обстановку, сложившуюся в стране, судьбу расстрелянного в 1937 г. начальника Информационного отдела РУ А.М. Никонова и ряда его коллег, едва ли могла возникнуть у кого-либо из руководителей разведывательных служб. Играло свою негативную роль и постоянно высказываемое Сталиным и Молотовым недоверие к представленной разведками информации, особенно ярко проявившееся в последние предвоенные месяцы, когда посланные им сведения противоречили их собственным представлениям и оценке ситуации. Боязнь сталинского раздражения и гнева, по-видимому, не раз заставляли руководителей разведывательных служб скрывать неприятные сообщения и факты или квалифицировать их как «недостаточно проверенные», а то и как заведомо ложную информацию, подброшенную противником, и не докладывать их «хозяину»[16].

Как же на основе имевшейся информации представляло политическое и военное руководство СССР ту ситуацию, которая сложилась в Европе и на границах Советского Союза накануне Мюнхенского кризиса?

Судя по содержанию доклада по вопросам стратегического развертывания РККА, представленного начальником Генштаба Б.М. Шапошниковым наркому обороны 24 марта и утвержденного Главным военным советом 13 ноября 1938 г., главными противниками СССР автор доклада и ГВС считали Германию и Италию в Европе и Японию в Азии. Польша – давний враг СССР и главный потенциальный противник РККА на всем протяжении 1920-х и в начале 1930-х годов, с точки зрения Шапошникова, вполне могла выступить в роли союзника Германии; участие в войне Румынии он считал маловероятным, однако не отвергал полностью. Что же касалось других сопредельных стран, то, как это подчеркивалось в докладе, Финляндия, балтийские лимитрофы, Турция и Болгария, находясь под воздействием проводимой Великобританией и Францией политики «умиротворения» и давлением, оказываемым на них Польшей и Германией, все более склонялись на сторону последней. И хотя в конце 1938 – начале 1939 г. главные вероятные противники Советского Союза еще не располагали необходимыми для нападения на него военно-экономическими потенциалами, стратегическими позициями и достаточной свободой рук, германо-итало-японский блок и союзная третьему рейху Польша в недалекой перспективе могли создать серьезную угрозу безопасности СССР и будущий конфликт неизбежно должен был превратиться в войну на два фронта[17].

Какой же из этих двух фронтов, по мнению руководства РУ и НКО, представлялся на рубеже 1938–1939 гг. наиболее опасным? Судя по имеющимся документам, и накануне и после разрешения Судетского кризиса оно полагало, что в краткосрочной перспективе им может стать Восточный ТВД, тогда как в более отдаленной – им несомненно будет Западный[18]. Руководству разведки и НКО было хорошо известно, что, несмотря на решение правительственной конференции в Токио от 10 октября 1938 г. о начале нового наступления японских войск в Китае, существенно снижавшего возможность крупномасштабного конфликта с СССР, верховное командование Японии все же имело три плана войны с Советским Союзом и держало в Маньчжурии не менее одной трети войск, авиации и тяжелого вооружения из тех сил, которые были развернуты им на азиатском континенте[19]. Один из них предусматривал ведение войны без помощи Германии. Имелась также информация и о регулярных перебросках в ноябре-декабре 1938 г. из Японии в Маньчжурию новых соединений[20]. Отметив реорганизацию управления войсками, сосредоточенными в Маньчжоу-Го, произведенную на рубеже 1938–1939 гг., руководство РУ пришло к выводу, что «японское командование переводит Квантунскую армию на военное положение»[21]. Столь же противоречивой была и информация, поступавшая в Москву от резидентур в Токио, Харбине и Шанхае в 1939 – первой половине 1941 г. Сообщения о том, что имперский генеральный штаб Японии и командование Квантунской армии считают, что в настоящее время они не располагают силами, достаточными для полномасштабной войны с Советским Союзом, и в ближайшие месяцы намерены избегать столкновений с Красной Армией[22], сменялись информацией о «лихорадочной подготовке Японией большой войны против СССР»[23], «подготовке новых провокаций на наших границах» и форсированных приготовлениях «к развязыванию войны», о том, что «японский генштаб еще не полностью отказался от надежды на будущую войну против СССР»[24].

Более чем весомым доказательством готовности Японии в любой момент напасть на советский Дальний Восток стали для руководства РУ, НКО и Сталина столкновение армий двух стран у о. Хасан, необъявленная война на маньчжуро-монгольской границе у р. Халкин-Гол в мае-сентябре 1939 г. и особенно заключение Тройственного пакта в сентябре 1940 г. (о ходе подготовки которого группа Р. Зорге неоднократно предупреждала Москву еще в период апреля-августа 1939 г.). Если о подготовке первого из них РУ и НКО были поставлены в известность за несколько недель до начала событий, то вторжение в Монголию началось для них достаточно неожиданно[25]. Это обстоятельство крайне беспокоило советское политическое и военное руководство, опасавшееся новых вооруженных столкновений с Японией. В этой связи созданная в июле 1939 г. фронтовая группа и сменивший ее в июне 1940 Дальневосточный Краснознаменный фронт продолжали оставаться одной из самых мощных группировок Красной Армии не только на протяжении последнего предвоенного года, но и после начала Великой Отечественной войны.

Пакт Мацуока-Молотова, подписанный в апреле 1940 г., снизил напряженность в отношениях между двумя странами и подозрения Кремля лишь на короткое время: информация о намерениях Японии, поступавшая весной 1941 г., была по-прежнему противоречива. В то время как из сообщений резидентур ИНО в Лондоне и Токио (от 10 марта и 17 мая 1941 г.) следовало, что в ближайшие месяцы Япония не планировала нарушить достигнутое соглашение, донесение РУ из японской столицы гласило: «…этот договор не сделал русско-японские отношения безопаснее»[26]. Более обнадеживающий характер информация о намерениях военно-политического руководства Японии стала приобретать только с конца июня и лишь в конце августа – начале сентября 1941 г. Группа Р. Зорге передала несколько сообщений о том, что если Красная Армия сумеет устоять, то вступления Японии в войну до весны 1942 г. можно не опасаться. 4 октября в одной из своих последних радиограмм в Москву Зорге окончательно подтвердил, что вступления Японии в войну против Советского Союза можно не опасаться по крайней мере до марта следующего года[27].

Сколь ни тревожно было то, что происходило в 1938–1941 гг. на Дальнем Востоке, главные события, последствия которых в перспективе создавали для Советского Союза опасность куда большую, нежели столкновение с Японией, разворачивались в эти годы в Европе. В сложившейся ситуации информация о ближайших планах главных вероятных противников СССР – Германии и Италии, а равно и о возможной политике Великобритании, Франции, Польши и сопредельных России малых стран приобрела критически важное значение. Сообщения о том, что «после разрешения Германией Судетского кризиса очередной проблемой является польская», что «нанесение удара …по Польше планировалось уже с 1938 г.» и что «Гитлер уверен, что ни Англия, ни Франция не вмешаются в германо-польский конфликт», начали поступать в РУ и ИНО уже с середины октября 1938 и продолжали приходить на протяжении всей весны следующего года[28]. Главная цель политики Германии – уничтожение Советского Союза просматривалась во всех этих и ряде других документов, полученных РУ в данный период (материалы совещания высшего командования вермахта в Ютеборге 19 августа 1938 г., запись беседы Гитлера с Верховным комиссаром Лиги наций в Данциге Л. Буркхардтом годом позже и др.), достаточно отчетливо[29]. Довольно четко прослеживался в этой информации и двойственный характер политики Великобритании и Франции, определявшейся, с одной стороны, ростом противоречий между ними и Германией, Италией и Японией, с другой – явным нежеланием Лондона и Парижа пойти на реальное соглашение с СССР и блокировать дальнейшую экспансию держав «оси».

И все же есть немало оснований для предположения о том, что, имея сравнительно большой объем информации о главных направлениях политики нацистского руководства, состоянии немецких вооруженных сил и степени их готовности к войне, ни РУ, РУ ВМФ и ИНО, ни НКИД, ни, соответственно, Сталин, Молотов и Ворошилов вплоть до начала августа 1939 г. не располагали точными сведениями о военных планах Германии на ближайшую осень и зиму. Свидетельством того, что советское военно-политическое руководство и его разведывательные службы не были убеждены в том, что война в Европе начнется именно вторжением вермахта в Польшу, являются «Соображения советской стороны по переговорам с военными миссиями Великобритании и Франции», подготовленные Генеральным штабом РККА на основе всей имевшейся к началу августа информации и представленные Сталину начальником ГШ маршалом Шапошниковым 4 августа 1939 г.

По мнению аналитиков РУ и ГШ, а равно и высшего руководства НКО и командования РККА (едва ли можно представить, чтобы этот документ был послан Сталину и Молотову без их предварительного одобрения), существовало пять возможных вариантов начала войны. Первый, «когда нападение агрессоров будет… направлено против Франции и Англии» и может повлечь за собой оккупацию Нидерландов и Бельгии, что приведет к «кризису на западном ТВД с первых же дней войны, давая преимущество главному агрессору» (Германии. – В.П.). Второй – предполагал нападение главных сил Германии на Польшу и возможное участие в войне против нее Венгрии. Третий – вторжение армий Венгрии и Болгарии при поддержке Германии в Румынию. Четвертый – вторжение Германии и Италии (и, возможно, Болгарии) в Турцию. Пятый – вторжение вермахта в СССР через территории Финляндии, Эстонии и Латвии. Если учесть традиционный порядок изложения возможных вариантов войны в документах Генштаба, трудно не прийти к выводу о том, что, по мнению советского военного руководства, наиболее вероятными вариантами начала военных действий в Европе в начале августа считались: нападение на Францию через территории Бельгии и Голландии и вторжение в Польшу. Как подчеркивали авторы «Соображений», «трудно предполагать, чтобы главный агрессор бросил часть своих сил против нас через Румынию». Однако, по мнению аналитиков РУ и ГШ, и «такой вариант не» мог быть «исключен»[30].

Три варианта начала войны, весьма схожих с теми, о которых говорилось выше, были приведены маршалом Шапошниковым и в его докладе о плане стратегического развертывания Красной Армии на западных границах Советского Союза 11 дней спустя, в ходе переговоров с британской и французской военными миссиями в Москве. Первый из них не претерпел никаких изменений, второй представлял собой синтез первого и второго вариантов, приведенных в «Соображениях»: вермахт атаковал Польшу и Румынию. Третий практически повторял пятый вариант начала войны, изложенный в «Соображениях»: немецкие войска вторгались в СССР через территории Финляндии, Латвии и Эстонии[31].

Сопоставление возможных вариантов начала войны в Европе, приведенных в этих двух документах, утвержденных высшим военно-политическим руководством Советского Союза в течение лишь двух недель, дает возможность прийти к выводу о том, что вплоть до завершения советско-германских переговоров и подписания пакта Риббентроп-Молотов (или по крайней мере до середины августа 1939 г.) РУ, РУ ВМФ и ИНО и, соответственно, высшее политическое и военное руководство СССР не имели достоверной информации о планах Германии на осень этого года. Если даже предположить, что порядок изложения наиболее вероятных действий Германии и ее союзников, приведенный в докладе Шапошникова в ходе переговоров с Великобританией и Францией в Москве в августе – тот, что предусматривал нападение Германии на эти страны, – был своеобразным способом давления на партнеров по переговорам и потенциальных союзников СССР, то совершенно невозможно представить, чтобы очередность вариантов начала войны, изложенная в «Соображениях» – документе, рассчитанном на «внутреннее употребление», отражала не реальные представления разведок, НКО и Кремля, а нечто иное.

События, произошедшие в Европе осенью 1939 – весной и летом 1940 г., полностью изменили геополитическую ситуацию на континенте и резко сократили время, оставшееся до решающего столкновения между Германией и Советским Союзом. Состав коалиции, с армиями которой Красной Армии предстояло воевать в самом ближайшем будущем, стал достаточно ясен: в нее теперь входили Германия, Италия, Румыния, Финляндия и Венгрия, а в наихудшем для СССР варианте – и Япония с марионеточным государством Маньчжоу-Го. В этой связи главными вопросами, на которые должны были ответить РУ, РУ ВМФ и ИНО, СС Коминтерна и НКИД стали: когда? и где? Еще одним вопросом, от ответа на который во многом зависело существование Советского Союза, был: какую политику в отношении него будут проводить Великобритания и Соединенные Штаты и на чьей стороне они будут воевать?[32]

Судя по документам РУ, РУ ВМФ, ИНО и НКО (в частности, тем из них, которые легли в основу плана стратегического развертывания РККА, разработанного осенью 1939 – весной 1940 г.), нападение на Советский Союз могло ограничиться его западными рубежами и участие в нем должны были принять Германия (главный противник), Италия (действующая главным образом на Балканах), Румыния и Финляндия (что после зимней войны 1939–1940 гг. и аннексии Советским Союзом Бессарабии и Северной Буковины в июне 1940 г. представлялось неизбежным) и, возможно, Венгрия. Иран и Афганистан, по расчетам аналитиков РУ и Генштаба, должны были придерживаться позиции вооруженного нейтралитета. Турция же под давлением Берлина и Рима могла открыто выступить против СССР. Общие силы этой коалиции оценивались в 233 дивизии, 10 550 танков, 13 900 самолетов и приблизительно 18 тыс. полевых орудий (Италия и Турция непосредственными противниками СССР не рассматривались, и их вооруженные силы в расчет не включались). Главный удар ожидался из Восточной Пруссии в общем направлении на Минск, вспомогательные – в направлении Барановичей, с юга Польши по Западной Украине и из Румынии по Южной Украине. В случае участия в войне Финляндии следовало также ожидать наступления ее армии с северо-запада в направлении Ленинграда[33]. В августе 1940 г. после смещения Б.М. Шапошникова и назначения начальником Генерального штаба К.А. Мерецкова, а также в связи с поступлением в РУ, РУ ВМФ и ИНО дополнительной информации этот план стратегического развертывания РККА был пересмотрен.

Новый вариант плана содержал прежний список противников, однако в нем имелось существенное отличие: участие в войне против СССР Японии считалось теперь гораздо более вероятным. Общие силы коалиции с учетом армии и ВВС Японии оценивались теперь в 280–290 дивизий, 11 750 танков, 18 тыс. самолетов и 30 тыс. полевых орудий. Главным ТВД по-прежнему считался западный театр. Существенным отличием нового плана развертывания от прежнего стало то, что основной удар противника РККА – вермахта – ожидался теперь на юго-западном направлении. Второй вариант наступления главных сил врага – на северо-западном направлении хотя и не был отвергнут, однако поддержки при обсуждении не получил. Особое внимание было уделено юго-западному направлению и в откорректированном варианте этого плана, разработанного весной 1941 г. после прихода в Генштаб нового начальника – Г.К. Жукова. Главной причиной того, что вопреки той информации о плане «Барбаросса», которой РУ располагало уже в начале 1941 г.[34], наиболее опасным для Советского Союза стало считаться юго-западное направление, являлось растущее убеждение Сталина в том, что в войне с СССР Германия будет в первую очередь стремиться овладеть Украиной и Донецким угольным бассейном[35]. Именно его мнение и оказалось решающим при составлении плана стратегического развертывания Красной Армии. В целом новый вариант не содержал никаких новых положений: перечень вероятных противников повторял их прежний список; необходимые изменения были внесены лишь в расчет сил, которыми, по данным разведки, располагали Германия и ее сателлиты. По уточненным данным, с учетом армий Японии и Маньчжоу-Го, они насчитывали 293 дивизии, 12 тыс. танков, 15 тыс. самолетов и 21 тыс. полевых орудий. По мнению аналитиков РУ и ГШ из этих сил на советских западных границах Германией, Финляндией, Румынией и Венгрией могли быть развернуты 268 дивизий, 11 810 танков, 11 600 самолетов и 20 050 орудий[36].

Последний предвоенный прогноз грядущего нападения на СССР был дан в подготовленных к середине мая 1941 г. «Соображениях по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками», единственном ныне известном документе, в котором излагалось предложение о нанесении Красной Армией превентивного удара по войскам потенциальных агрессоров, сосредоточенных к этому времени вдоль западных границ СССР. Перечень противников и направление главного удара – Юго-Запад остались в нем без изменений, изменилось лишь число дивизий (240), которое, по мнению разведчиков и аналитиков Генштаба, Германия, Финляндия, Румыния и Венгрия «могли развернуть против СССР». О возможном участии в войне Японии – ни в том случае, когда агрессии подвергался Советский Союз, ни в случае нанесения Красной Армией превентивного удара в «Соображениях» не упоминалось ни единым словом[37].

Что же касается даты возможного начала войны, то на протяжении второй половины 1939 – первой половины 1940 г. никаких определенных сроков нападения на Советский Союз по понятным причинам вообще не упоминалось. Ситуация резко изменилась во второй половине 1940 – первой половине 1941 г., когда от резидентур Разведывательного управления, РУ ВМФ и ИНО в Германии, Румынии, Венгрии, Финляндии, Болгарии и ряде других стран Европы и Азии, разведуправлений приграничных военных округов, пограничных войск НКВД и 2-го (контрразведывательного) Управления НКВД/НКГБ стало поступать все больше и больше сведений о массированных перебросках соединений вермахта к советским границам, формировании новых соединений и частей, подготовке экономики третьего рейха и его сателлитов к новой фазе войны. Судя по документам советских разведывательных служб (как опубликованных, так и все еще хранящихся в российских архивах), в период с начала июля 1940 по 22 июня 1941 г. только в РУ поступило не менее 60 сообщений, свидетельствовавших о форсированной подготовке держав «оси» к нападению на Советский Союз[38]. Еще большее число подобного рода донесений пришло к «соседям» – ИНО НКГБ. Зарубежная агентура ИНО, Главное управление пограничных войск, Главное транспортное управление НКВД и контрразведка получили за те же месяцы 1940–1941 гг. не менее 80 сообщений о концентрации соединений вермахта и армий союзников Германии на советских границах, высказываниях о предстоящей войне немецких и других иностранных дипломатов, личного состава вооруженных сил стран «оси» и тому подобных материалов. Часть этой информации была направлена руководством НКГБ/НКВД в Разведывательное управление, Генеральный штаб и НКО[39]. Предупреждения о грядущем нападении на СССР поступили и от политического руководства Соединенных Штатов и Великобритании, располагавшими немалой информацией на этот счет, полученной от своих разведчиков и дипломатов, а также по каналам НКИД и Коминтерна[40].

Значительная часть сообщений резидентур РУ, РУ ВМФ и ИНО содержали и предполагаемые даты нападения на СССР. На протяжении декабря 1940 – июня 1941 г. эти даты неоднократно менялись: «весна следующего года», «вторая половина 1941 г.», «май – июнь», «июнь», «вторая половина июня». Более точные даты начали поступать в Москву в марте: «между 15 мая и 15 июня». Но лишь в июне среди других сообщений Р. Зорге и Х. Шульце-Бойзен назвали их точнее – «около 15 июня», а затем – после 18 июня. 17 июня Шульце-Бойзен сообщил о том, что «удар можно ожидать в любое время». Через два дня источник ИНО в Риме «Тит» сообщил новые даты – «между 20 и 25 июня». И, наконец, 20 июня источник РУ в Софии П. Шатев/«Коста» передал, что вторжение в СССР ожидается 21 или 22 июня[41].

* * *

Соединенные Штаты оказались подготовленными к вступлению в мировую войну не лучше, чем Советский Союз. Длительный экономический кризис, который эта страна переживала на протяжении 1929–1933 и вновь в 1937–1938 гг., и политика изоляционизма привели к тому, что к началу военных действий в Европе и вооруженные силы и военная промышленность США совершенно не соответствовали тем вызовам, с которыми Америка неизбежно должна была столкнуться в самом ближайшем будущем. Сухопутные силы Армии США (в армию входил и воздушный корпус – US Army Air Corps; флот располагал собственной авиацией корабельного и берегового базирования) на ноябрь 1939 г. занимали 19-е место в мире и имели всего лишь 9 недоукомплектованных дивизий; общая численность солдат и офицеров вместе со вспомогательными частями составляла менее 175 тыс. человек[42]. И хотя общая численность и оснащенность вооружением сухопутных сил, военной авиации и флота в 1939–1940 гг. росли гораздо быстрее, нежели в предшествовавшие десятилетия (в 1940 г. в соответствии с программой «национальной обороны» Конгресс принял закон об увеличении их численности с 280 тыс. до 1,2 млн человек и выделил около 4 млрд долл. на модернизацию и усиление военно-морского флота)[43], к началу декабря 1941 г. Соединенные Штаты по своей военной мощи значительно уступали своим главным противникам – Германии и Японии и в этой связи вынуждены были придерживаться оборонительной стратегии и тактики. Не в лучшем состоянии вступало в войну и разведывательное сообщество США.

Как и их будущие союзники и противники Соединенные Штаты не располагали перед войной единой крупной разведывательной организацией, способной обеспечить добычу, обработку, анализ и распространение информации, необходимой для принятия военно-политических решений. Координация и обмен информацией между различными разведывательными службами также практически отсутствовали – единственным человеком, к которому теоретически стекались все добываемые сведения, был президент.

Основные разведывательные службы страны: Управление военно-морской разведки (Office of Naval Intelligence – ONI) Морского министерства, Отдел военной информации Военного министерства (Military Information Division – MID) и Отдел G-2 Корпуса Генерального штаба, созданные в 1882, 1885 и 1903 гг. и дополненные в период первой мировой войны отделами контрразведки (Negative Division), Бюро шифров (МІ-8, позже Cipher Bureau) и секцией радиоразведки (G2A6), входившими в структуру MID, мало изменились в межвоенные годы. Как и прежде, в начале XX столетия они решали ограниченные задачи и располагали весьма небольшими штатами и бюджетами. Основным источником собираемой ими информации по-прежнему являлись созданный в 1889 г. институт военных атташе, а также учрежденные в 1924 и 1930 гг. Отделение исследований Отдела кодов и сигналов (Research Desk, Code and Signal Section – RDCSS) Управления связи ВМФ и Служба разведки связи (Signal Intelligence Service – SIS) Корпуса связи Армии США, занятые перехватом радиосообщений вооруженных сил и дипломатических ведомств иностранных государств и дешифровкой используемых ими кодов и шифров, а также обработкой и анализом полученных таким образом сведений.

Определенный объем разведывательной информации поступал также от Федерального бюро расследований (FBI). Хотя основной задачей этого ведомства являлась борьба с организованной преступностью и подрывной деятельностью экстремистских (фашистских и коммунистических) организаций и иностранных агентов на территории Соединенных Штатов, его новое подразделение – Специальная разведывательная служба (Special Intelligence Service), созданное 1 июня 1940 г., получило право заниматься контрразведывательной и разведывательной деятельностью в Центральной и Южной Америке и на принадлежавших европейским державам островах Карибского моря[44]. Довольно значительный объем политической, экономической и военной информации собирался также американскими дипломатами, аккредитованными за рубежом; эти данные обрабатывались и анализировались как «географическими» подразделениями Государственного департамента, так и Отделом текущей информации и Отделом исследований и публикаций, подчиненными его Управлению общественной информации[45].

И все же важнейшие политические, экономические и, частично, военные сведения, необходимые для принятия решений, поступали к президенту Рузвельту в 1940–1941 гг. не столько по каналам Государственного департамента (глава Белого дома не доверял сообщениям ряда своих послов, в частности Джозефа Кеннеди, представлявшего интересы США в Лондоне), MID и ONI, сколько от специальных представителей президента. Наиболее ценная информация стекалась к нему прежде всего от заместителя госсекретаря Самнера Уэллеса, посетившего в феврале-марте 1940 г. Италию, Германию, Францию и Великобританию; Дж. Муни, вице-президента «General Motors Company», ездившего для зондажа намерений нацистского руководства в Германию в марте 1940 г.; Гарри Гопкинса, встречавшегося с Уинстоном Черчиллем и другими представителями британской политической, военной и экономической элиты в январе 1941 г.; будущего создателя Управления стратегических служб (OSS) полковника Уильяма Доновэна, изучавшего в июле и декабре 1940 г. положение Великобритании, а в январе-марте 1941 г. политическую и военную ситуацию, сложившуюся на Балканах, Ближнем Востоке и Иберийском полуострове, и некоторых других людей, которым президент полностью доверял. Одним из таких «личных агентов» Ф. Рузвельта был его старый друг, издатель и бизнесмен Винсент Астор. В 1933–1937 г. он на своей яхте «Nourmahal» совершил по просьбе президента несколько плаваний в Карибском море и вдоль атлантического и тихоокеанского побережий Южной Америки с целью получения информации о деятельности в этих регионах правительств Японии и ряда других стран. Год спустя Астор предпринял длительное путешествие по принадлежавшим Японии островам Тихого океана, собирая, наряду с другими военными сведениями, и данные о размещенных там японских радиостанциях, определяя их расположение с помощью новейшего навигационного и радиооборудования своей яхты[46].

Однако если с получением политической и военной информации относительно потенциальных союзников в 1940–1941 гг. дела обстояли в целом неплохо, то объем и качество сведений о военных приготовлениях, планах и состоянии вооруженных сил будущих противников Соединенных Штатов явно оставляли желать лучшего. Ограниченные возможности морской и военной разведок США и позиция Конгресса, члены которого считали, что «агентурные сети не смогли бы получить информацию, способную оправдать их усилия или тот потенциальный ущерб, который нанесет (репутации правительства США. – В.П.) их деятельность», не позволяли ONI и MID/G-2 иметь за рубежом собственный агентурный аппарат[47], и, как уже отмечалось выше, основным источником военной информации накануне войны были, как и в межвоенный период, американские военные атташе и подчиненные им офицеры. Следует отметить, что добываемые ими сведения далеко не всегда соответствовали реальному положению дел. Так, например, в то время как данные о немецком военном производстве и мощи вермахта и люфтваффе, поступавшие от ВАТ США в Берлине, майора Трумэна Смита, в 1939–1941 г., были довольно точны, его прогнозы относительно планов военно-политического руководства Германии и дальнейшего развития событий были, как правило, весьма далеки от истины. В частности, ни он, ни другие американские военные атташе не смогли предугадать осенью 1941 г. объявления Германией войны Соединенным Штатам вскоре после японского нападения на Пёрл-Харбор[48].

Ненамного лучше обстояли дела и с получением информации путем дешифровки дипломатической корреспонденции иностранных миссий и посольств, аккредитованных в США, передаваемой по коммерческому телеграфу: созданное для этой цели при Государственном департаменте Бюро шифров (СВ), так называемый «Черный кабинет», руководимый бывшим начальником МІ-8 Хербертом О. Ярдли, после десятилетней довольно успешной работы был упразднен. По мнению нового госсекретаря Г. Стимсона, тайно читать переписку послов было, по меньшей мере, неэтично, и он распорядился прекратить финансирование Бюро[49]. К счастью для американских военных, а впоследствии и для администрации Соединенных Штатов в целом, ликвидация СВ не привела к прекращению работы в этом направлении: дешифровкой военных и дипломатических шифров и кодов продолжали заниматься уже упоминавшиеся RDCSS флота (с 1940 г. OP-20-G) и армейская SIS. Несмотря на отсутствие координации работы обеих служб и хроническую нехватку квалифицированного персонала, к началу второй мировой войны OP-20-G и SIS все же сумели добиться определенных успехов и «вскрыть» ряд второстепенных шифров и кодов, используемых вооруженными силами и дипломатическими ведомствами Японии, Германии и некоторых других государств[50].

Серьезный прорыв был осуществлен в 1940–1941 гг., когда в соответствии с приказом начальника штаба Армии США Джорджа К. Маршалла SIS и OP-20-G начали сотрудничать со своими британскими коллегами из Правительственной школы кодов и шифров (Government Code and Cypher School – GCCS) в Блэтчли. Обмен сведениями о кодах и шифровальных машинах, используемых вооруженными силами и дипломатами держав «оси», и ряд собственных разработок сотрудников американских дешифровальных служб (в частности, «вскрытие» SIS 20 сентября 1940 г. новейшего японского дипломатического кода, условно названного Purple) значительно увеличили возможности получения военно-политическим руководством Соединенных Штатов информации, необходимой ему для принятия решений. Увы, из-за бюрократических проволочек и стремления сохранить достигнутые успехи в тайне, добываемая SIS и OP-20-G информация далеко не всегда вовремя доходила до тех руководителей, которым она была необходима[51].

Существенную и крайне негативную роль играл и еще один фактор – поразительная незаинтересованность в информации, поступавшей «из первых рук», проявляемая как высшим политическим, так и высшим военным руководством Соединенных Штатов. Звучит невероятно, но когда президент Рузвельт 13 июня 1940 г. поставил перед начальниками военной и морской разведок ряд вопросов, связанных с Германией и Японией, ни один из этих вопросов не касался планов держав «оси» и лишь один относился к сведениям об их военной мощи. Не больший интерес Франклин Рузвельт проявлял в начале 1941 г. и к дешифровкам японской дипломатической переписки, посылаемой ему SIS[52]. Еще более поразительным примером является задание представить оценку ситуации, данное MID начальником Отдела планирования штаба армии, в ходе подготовки в 1941 г. армией и флотом США объединенного плана войны с Германией и Италией – «Рэйнбоу-5». Единственным вопросом, непосредственно касавшимся стран противника, содержавшимся в этом задании, был следующий: какой эффект могут оказать на Германию и Италию постоянно усиливающиеся воздушные операции в сочетании с экономическим «голодом», вызванным блокадой?[53]

Сочетание всех этих факторов – разобщенности и конкуренции разведывательных служб, бюрократических барьеров, затруднявших обмен и своевременную рассылку полученной информации, отсутствия единого информационно-аналитического агентства, которое могло бы сопоставлять и анализировать ее, недоверия военных (и особенно разведчиков) к политическому истэблишменту страны (органически неспособному, по их мнению, предотвращать утечки информации) и, наконец, недостаточного интереса президента и военно-политического руководства Соединенных Штатов к сведениям, добываемым SIS, OP-20-G и другими ветвями разведки, повлекли за собой катастрофические последствия. Накануне нападения японского флота на Пёрл-Харбор SIS, благодаря дешифровке передаваемой по телеграфу японской дипломатической корреспонденции, располагала достаточной информацией о том, что отношения с Токио достигли кризисного уровня и переговоры, проходившие в Вашингтоне, могут быть прерваны Японией в любой момент. OP-20-G, «вскрывший» основные шифры военно-морского флота Японии, имел достаточно четкое представление о степени мобилизации основных соединений японского ВМФ. MID и FBI благодаря сведениям, полученным ими от британской разведки, знали о том, что Пёрл-Харбор является одной из основных целей японского флота. Однако вся эта ценнейшая, хотя и фрагментарная, информация либо вообще не была доложена верховному главнокомандующему – президенту и командованию Тихоокеанского флота, либо, проходя по обычным каналам, пришла к тем, кто должен был принять необходимые решения, слишком поздно[54].

* * *

Могли ли Разведывательное управление, РУ ВМФ и ИНО предоставить НКО, Генеральному штабу, Сталину и Молотову в последние предвоенные месяцы и дни более объемную и точную информацию о намерениях главных вероятных противников Советского Союза, их вооруженных силах, дислокации ударных соединений и объединений вермахта по периметру советских границ и дате начала их вторжения на территорию СССР? Так, как это удалось Разведывательному управлению Военно-Морского флота в отношении Японии, о планах и вооруженных силах которой Москва получала достаточную информацию даже в годы Большого террора, когда поток сведений, проходивших по каналам РУ и ИНО из других регионов мира существенно обмелел? Особенно учитывая тот факт, что к концу 1939 – началу 1940 г. и РУ и ИНО во многом удалось восстановить свои резидентуры и связь с агентурными сетями, развернутыми ими в Германии и других странах Центральной и Западной Европы, а также в Англии и Соединенных Штатах[55].

Думается, что, несмотря на значительное увеличение штатов военной и военно-морской разведок, создание новых резидентур и приобретение новых источников в Европе и других регионах мира, в чем особенно преуспели разведчики РУ и РУ ВМФ[56], а также ИНО в США, все три советские разведывательные службы не смогли бы сделать больше того, что им удалось. Сотни молодых офицеров, пришедшие в центральный аппарат РУ, РУ ВМФ и ИНО, разведывательные управления военных округов и флотов, легальные и нелегальные резидентуры за рубежом в 1939 – первой половине 1941 г., за редчайшим исключением, были, как об этом уже говорилось выше, новичками в разведке и не обладали необходимыми навыками и опытом, что не могло не сказаться на результатах работы разведывательных управлений. Существенный и крайне негативный отпечаток наложил на деятельность советских разведок и страшный опыт, приобретенный служившими в них офицерами и гражданскими специалистами в годы Большого террора.

По свидетельству многих ветеранов советских разведывательных служб, их коллеги, действовавшие за рубежом, и офицеры, служившие в разведотделах военных округов и флотов, центральном аппарате РУ, РУ ВМФ и ИНО, наученные горьким опытом 1936–1939 гг., часто боялись проявлять инициативу, высказывать свою точку зрения (особенно, если она противоречила позиции или точке зрения их непосредственных начальников, не говоря уже о высшем военном и политическом руководстве страны)[57]. Судьба многих офицеров РУ, РУ ВМФ и ИНО и прежде всего начальника РУ, генерал-лейтенанта И.И. Проскурова, осмелившегося публично возражать Сталину и поплатившегося за этот поступок жизнью, стали для них горьким и убедительным примером[58].

Не следует также забывать и тот факт, что наряду с информацией, свидетельствующей о предстоящем вторжении в СССР, приходившей по каналам РУ и ИНО в Москву весной и в начале лета 1941 г., советское политическое руководство получало и сведения совершенно другого рода. Кампания по дезинформации Кремля, осуществленная немецкой разведкой и МИД Германии, не могла не наложить своего отпечатка на восприятие Сталиным и Молотовым сложившейся ситуации и породить у них надежды и даже расчеты на то, что им удастся «переиграть» нацистское руководство и оттянуть начало войны по меньшей мере до весны 1942 г.[59] И все же, несмотря на атмосферу, царившую в главных управлениях РУ и других ветвей советской разведки, разведотделах округов и флотов, пограничных войск, многие офицеры периодически шли на смертельный риск и стремились донести до руководства своих служб, Наркомата обороны, Генерального штаба РККА и Кремля реальную информацию[60], а не ее «отредактированную» вер-сию, как это зачастую делали их начальники, в том числе и шеф РУ генерал-лейтенант Ф.И. Голиков, периодически занижавший в своих докладах Сталину, Молотову и НКО численность соединений вермахта, сосредоточенных на советских границах[61]. Именно благодаря этим военным разведчикам и их коллегам из ИНО собранная информация все же поступала в Народный комиссариат обороны и Кремль в более достоверном виде, чем могла бы, и впоследствии сыграла свою роль в принятии решений, определивших ход второй мировой войны и судьбу Советского Союза. В том, как эта информация была использована военно-политическим руководством СССР накануне немецкого вторжения, их вины не было.

Что же касается Соединенных Штатов, то и у президента Рузвельта, и у его администрации, и военных (как и у советского военно-политического руководства) не было никаких сомнений относительно того, с кем Америке придется воевать в ближайшие годы: американское военное планирование в 1939–1941 гг. основывалось на аксиоме, что главной угрозой для США является Германия и именно ее вооруженные силы должны быть разгромлены в первую очередь и лишь затем настанет черед Японии[62].

Главными причинами неготовности американского разведывательного «сообщества» к войне стали прежде всего его слабость и разобщенность, бюрократические междуусобицы и конкуренция между отдельными службами, в результате которых оно имело весьма ограниченные возможности довести добытую разведчиками информацию до сведения тех, кто в ней нуждался и мог принять необходимые решения. В равной мере сказалась и недостаточная заинтересованность в своевременном получении этих сведений высшего военно-политического руководства США. До июля 1941 г., когда президент Рузвельт наконец осознал необходимость объединения усилий имевшихся в Соединенных Штатах разведывательных служб и, назначив Уильяма Доновэна координатором информации, сделал попытку обеспечить Белый дом, Военное и Морское министерства и другие федеральные ведомства, от деятельности которых зависел исход грядущей войны, всей необходимой информацией, ее собиранием занималось тем или иным способом «около сорока различных агентств» (выше рассматривалась деятельность лишь нескольких, самых важных из них). Практически все эти службы «защищали занимаемые ими позиции от угрозы вмешательства извне с замечательным упорством и воображением»[63], явно достойными лучшего применения и, в конечном счете, серьезно осложнившими для правительства и военных Соединенных Штатов получение жизненно важной политической и военной информации накануне вступления страны в войну и в начальный период участия в ней. Весьма возможно, что лишь уникальное геостратегическое положение США, защищенных от своих противников огромными пространствами Тихого и Атлантического океанов и мощным военным флотом, сохранило вооруженные силы этой страны от поражений, сравнимых с теми, которые понесла Красная Армия в 1941 г. Вместе с тем именно в период 1938–1941 гг. военным и политическим руководством Соединенных Штатов были созданы многие из тех человеческих и материальных предпосылок, которые обеспечили успешную деятельность американской разведки на протяжении последующих лет второй мировой войны[64].