Национально-религиозный вопрос в российско-американских отношениях в период Первой мировой войны

В.И. Журавлева

Историю российско-американских отношений в период Первой мировой войны, а точнее в 1914–1917 гг., вряд ли можно назвать темой, обделенной вниманием как в отечественной, так и в американской историографии. Достаточно указать на ставшие классическими труды Р.Ш. Ганелина и В.В. Лебедева, вышедшие в России в 1960-е годы[1], на недавнюю статью В.Л. Малькова и главу в коллективной монографии Б.Д. Козенко[2], а также на опубликованные в США авторитетные работы обобщающего характера У.Э. Уильямса и Дж. Гэддиса, специальное исследование темы Б.Л. Грейсона, новейший фундаментальный труд Н. Сола, главы в книге Д. Дэвиса и Ю. Трани[3].

Основное внимание историков привлекали вопросы, связанные с военно-политическим и экономическим аспектами взаимоотношений России и Соединенных Штатов и отражающие в целом позитивный, хотя и противоречивый характер их эволюции: проблема кредитов, займов и поставок стратегических материалов, переговоры о заключении нового торгового договора во взаимосвязи с «паспортным вопросом», реакция правительства Николая II на деятельность вашингтонской администрации по защите интересов Германии и Австро-Венгрии на территории России (проблема военнопленных), политика американского посредничества в 1915–1916 гг., влияние Февральской революции и вступления США в войну на развитие межгосударственного сотрудничества и рост взаимных симпатий на общественном уровне, роль идеологического фактора в обосновании внешнеполитических приоритетов.

Тем не менее остается дискуссионным вопрос о степени сближения двух стран в годы мировой войны, о причинах, препятствовавших встречному движению России и США в указанный период, при том, что восходящая линия военного, политического, экономического и гуманитарного сотрудничества достигла кульминации в своем развитии летом 1917 г. и была прервана в результате прихода к власти большевиков. Кроме того, введение в научный оборот материалов, обнаруженных в архивохранилищах, создает возможность для поиска новых и, порой, неожиданных ракурсов исследования столь сложной и многогранной темы.

Источники русского и американского происхождения[4] свидетельствуют о существовании национально-религиозной проблемы во взаимоотношениях России и США в период мирового противостояния. Ее первая составляющая – «славянский вопрос» – остается малоизвестной страницей истории российско-американских отношений в годы войны. Второй аспект обусловлен деятельностью православной церкви на территории заокеанской республики. И, наконец, третий сюжет связан с «еврейский вопросом», на протяжении трети века обострявшим двусторонние контакты.

Избранный подход позволяет уточнить отношение России к политике нейтралитета США, обнаружить дополнительные факторы, влиявшие на позицию американского общества и эволюцию межгосударственных отношений в 1914–1917 гг., а также более полно представить то видение послевоенного устройства мира, которое складывалось по обе стороны Атлантики, заострив внимание на принципах вильсоновской дипломатии в контексте российско-американских отношений.

Сведения по «славянскому вопросу» проскальзывали в донесениях русских дипломатов в США с начала ХХ в.[5] Но лишь в период Первой мировой войны, когда возникла необходимость противодействия антирусской по своей сути агитации Германии и Австро-Венгрии среди славянского населения Соединенных Штатов, а также была поставлена задача привлечь его симпатии на сторону России, эта проблема оказалась в центре внимания внешнеполитического ведомства на берегах Невы и российских посольства и консульств в Северной Америке. Деятельность представителей славянских групп в США (чехов, словаков, южных славян и поляков), ориентированная на формирование здесь влиятельного общеславянского движения и поиск сочувствия со стороны американского правительства и общества, вызвала ответную реакцию правительства Николая II с учетом программы панславизма.

В марте 1915 г. в Соединенные Штаты прибыл учредитель «Московского чешского комитета» С. Коничек-Горский, энергичные действия которого привлекли внимание российского посла Ю.П. Бахметева. Приезд известного панславистского деятеля стал причиной созыва двух крупных чешско-славянских митингов (17–18 марта) в Нью-Йорке и Чикаго с целью продемонстрировать «русские» симпатии. Коничек-Горский планировал решить вопрос о создании гуситских и американо-славянских дружин для отправки на театр военных действий и предпринял попытку организовать прорусскую пропагандистскую кампанию в противовес действиям агентов Германии, стремившихся оказать влияние на американцев и давление на вашингтонскую администрацию[6].

Активизация деятельности славянских групп вызвала неоднозначную реакцию Ю.П. Бахметева. Пока английский посол в США и близкий друг экс-президента Т. Рузвельта С. Спринг-Райс прилагал немалые усилия к созданию антигерманской славянской лиги в Соединенных Штатах[7], российский дипломат пришел к выводу о том, что «всякое воздействие или даже более откровенное моральное покровительство польским и славянским кругам в Америке было бы не только бесполезным, но и весьма рискованным делом». Когда МИД обратилось к послу с просьбой высказать свое мнение о намерении правительства Великобритании противостоять австрийской и германской пропаганде в среде поляков и вообще славян, используя их политическое движение в интересах держав Согласия, Бахметев четко обозначил возникшие трудности: участие посольства в политической организации славян — американских граждан, а также всякое воздействие на славянских иммигрантов будет истолковано как вмешательство во внутреннюю политику США, а главное, нарушение американского нейтралитета[8]. В своем ответе на циркулярное письмо товарища министра иностранных дел А.А. Нератова от 6/19 июня 1916 г., в котором указывалось на заинтересованность МИД в получении максимально полных сведений о политическом движении среди славян в Америке[9], Бахметев продолжал настаивать: «От здешних славян мы ничего полезного ожидать не можем», и «посольству и консульствам следует весьма осторожно относиться к их запросам и предложениям услуг», так как полученная информация может быть использована немецкой пропагандой с целью обвинить Россию в нарушении нейтралитета и опорочить ее действия в глазах американского общества[10].

Параллельно военный агент в США полковник Н.Л. Голеевский в своем рапорте в штаб Верховного главнокомандующего пришел к выводу о необходимости организовать работу по изучению взглядов и намерений представителей славянства в Соединенных Штатах с целью получения чрезвычайно ценного осведомительного материала. Голеевский возмущался бездействием посольства в то время, когда решался вопрос о будущем России и славянства вообще, и предлагал направить в США специального уполномоченного агента для сбора сведений политического и национального характера, указывая на обширное и совершенно не использованное Россией поле политической разведки[11].

В отличие от посла в Вашингтоне русский консул в Чикаго А.М. Волков (он же А.М. Вольф) придерживался иного мнения и развернул чрезвычайно активную деятельность в подведомственном ему округе по созданию Всеславянского союза. Донесения Волкова, имевшего разнообразные связи в славянских кругах, представляют особый интерес и привлекают внимание своей информативностью. Наиболее полные и ценные сведения о действиях славян в Америке посольство получало из консульства в Чикаго, где находился крупнейший центр славянской иммиграции и располагалось большинство ведущих славянских организаций. В апреле 1916 г. здесь был создан Славянский союз под председательством Джеймса Степины, который поддержали представители различных славянских групп в США, за исключением болгар и поляков. А.М. Волков получил предложение стать почетным председателем Союза, а секретарь консульства Ю.С. Романовский вошел в дирекцию и составил конституцию организации. Уже в следующем месяце она опиралась на Чешский национальный союз Америки, Словацкую лигу и Югославянский союз, включив в орбиту своего влияния часть этнической прессы (около 10 газет). Цели Славянского союза были сформулированы следующим образом: «ознакомление американцев с сущностью славянства и его ролью в современном мире», а также сбор средств на благотворительность. Среди проблем, наиболее интересовавших его создателей, значилась славянская программа российского правительства — от взглядов на югославянский вопрос до позиции по вопросу о независимости Польши. Политическая пропаганда не входила в задачи Союза, что, с точки зрения Волкова, позволяло консульству развернуть активную деятельность[12].

Однако посольство не согласилось с мнением консула в Чикаго, указав на необходимость прекратить всякое участие в любых националистических союзах, митингах и иных манифестациях и ограничиться лишь общим выражениям сочувствия представителям американского славянства[13]. После выхода из состава Союза, Волков писал Бахметеву в мае 1916 г.: «…по моему мнению, было бы предпочтительным для нас не отталкивать от себя тянущиеся к нам руки славян, столь многочисленных в районе моего Консульства. Лишенные отечества славяне основали в Европе комитеты (в Лондоне, Париже, Петрограде, Москве и т.д.), где работают их лучшие представители. Но самая масса славян живет в Штатах, непосредственно в связи со своими комитетами, посылает комитетам деньги и всячески их поддерживает и, как только славянский вопрос получит свое достойное разрешение, – сотни тысяч преданных нам людей вернутся в Европу и унесут с собой то впечатление о России, которое мы сами же создадим здесь в этот тяжелый переходный момент»[14].

Возникшие разногласия стали предметом разбирательства между посольством и внешнеполитическим ведомством России. Неожиданно для Ю.П. Бахметева МИД встало на защиту консула, действия и помыслы которого вызвали живейший интерес и всяческое одобрение на берегах Невы, о чем свидетельствуют пометы на полях его донесений, сделанные рукой министров иностранных дел С.Д. Сазонова и Н.Н. Покровского[15]. Особое внимание, учитывая планы России в отношении народов Балканского полуострова, привлекли сообщения А.М. Волкова о настроениях в среде южных славян. В январе 1917 г. Н.Н. Покровский, отдавая должное его успешной деятельности, призывал посольство всеми возможными средствами облегчить работу русских консулов в среде американских славян, сообразуясь при этом «со щепетильным и, быть может, не всегда даже вполне беспристрастным толкованием права нейтралитета американским правительством»[16].

Ю.П. Бахметеву пришлось оправдываться, обвиняя консула в нарушении служебной этики и указывая на завышенную оценку возможностей чикагского союза, а также повторять доводы в пользу соблюдения нейтралитета[17]. В своем донесении А.А. Нератову в декабре 1916 г., комментируя сообщение консула в Питтсбурге Г.В. Чиркова о Втором югославянском съезде, посол писал: «…все эти шумные демонстрации и противудемонстрации в строго нейтральной стране едва ли могут считаться полезными»[18]. Сотни тысяч славянских эмигрантов, любящих громко провозглашать свой патриотизм и свои «надежды», на деле до сих пор не выказали желания пожертвовать собой или своими средствами… и, за исключением одних черногорцев, преспокойно сидят здесь, продолжая зарабатывать деньги и не рискуя проливать кровь за родину»[19].

В свою очередь Волков, объяснив неудачу деятельности Славянского союза действиями посольства, подчеркивал принципиальную значимость настроений славян не только для будущих геополитических интересов России, но и для российско-американских отношений, так как в Соединенных Штатах славяне являлись весомой частью электората. В качестве подтверждения последней мысли Волков ссылался на президентскую кампанию 1916 г., в ходе которой хорваты создали известный «калифорнийский перевес» В. Вильсона над его конкурентом. «И если бы в свое время г. Вильсон не оттенял в речах своих симпатий к иммигрантам, не говорил бы о правах мелких национальностей и не отвечал бы любезно на все посылаемые ему приветствия от различных славянских организаций, — констатировал консул, — легко могло бы статься, что “калифорнийского перевеса” у него и не было бы»[20].

Русскому консулу в Чикаго нельзя отказать в проницательности. В подтверждение высказанного им мнения можно указать, например, на письмо полковника Хауза В. Вильсону от 5 октября 1916 г., где упоминалось о 125 тыс. голосах иностранцев, которые очевидно будут поданы за президента. Подавляющее большинство составляли поляки, славяне, евреи и итальянцы, причем 75 тыс. голоса польских избирателей (60% против 25% в избирательную кампанию 1912 г.)[21]. Роль Волкова в сборе и обобщении информации по славянскому движению исключительна. Именно он обратил внимание посольства на готовящийся в Питтсбурге Второй югославянский конгресс, после чего было дано указание консулу Г.В. Чиркову представить в Вашингтон необходимые сведения[22]. 29 ноября 1916 г. делегаты съезда обратились к президенту с приветственной телеграммой. Они выражали глубокую благодарность за готовность Соединенных Штатов выступать в защиту прав малых народов и, прежде всего, их права на обретение суверенитета в той форме, которая ими самими будет избрана в качестве наиболее приемлемой[23]. Подобные случаи как раз имел в виду Волков в своем донесении о значении славянского движения в США.

Высказанные консулом соображения послужили основой для аналитической записки «Славяне в Америке», составленной Н.Н. Кратировым в 1917 г. В ней подчеркивался вклад славян в разоблачение действий австрийского посла К.Т. Думбы и немецкого посла И.-Г. фон Бернсторфа, а также высоко оценивалась результативность энергичных коллективных протестов словаков против предложения о «несвоевременном мире», сделанном В. Вильсоном в декабре 1916 г., что ставило под угрозу внешнеполитическую программу России. Кроме того, привлекает внимание раздел записки, посвященный чехам. В нем говорится о росте влияния Национального чешского союза и в целом чешской колонии, а также ее значимой роли в следующих президентских выборах[24].

Ю.П. Бахметев в своем донесении от 12/25 января 1917 г. характеризовал «чешско-словакский элемент» как «наиболее сплоченный и влиятельный из всех славянских групп в Америке, на симпатии которого мы в настоящее время можем рассчитывать». Словаки и чехи в США с восторгом восприняли ответ Союзных держав на декабрьскую ноту Вильсона (среди прочего в заявлении стран Антанты прозвучал призыв к «освобождению итальянцев, славян, румынов и чехословаков от иностранного господства»), и российское посольство в Вашингтоне телеграммами с выражением благодарности за поданную им надежду на освобождение Чехии. По убеждению посла, наиболее представительные члены чешской общины имели возможность оказать реальное влияние на формирование американского общественного мнения «в нужном для нас направлении»[25].

Настроения славянских групп в Северной Америке были действительно важны для России, учитывая тот факт, что Соединенные Штаты даже после вступления в войну все еще надеялись на заключение сепаратного мира с Австро-Венгрией. Вашингтон и Лондон совместно выступали против раздробления империи Габсбургов, стремясь отколоть ее от германского союзника и стимулировать процесс преобразований на основе демократических принципов (широкая автономия национальных меньшинств)[26]. Подобные установки вашингтонской администрации подрывали российскую политику патронирования славян, сохранявшую преемственность и после Февральской революции.

Однако в дальнейшем Россия окончательно упустила контроль над чешско-словацкими организациями за океаном. Б.А. Бахметев, прибывший в США во главе чрезвычайной миссии для ведения переговоров о займах и военных поставках и одновременно аккредитованный в качестве посла Временного правительства, сообщал о многотысячном чешско-словацком митинге, организованном в Нью-Йорке в сентябре 1917 г. Тревогу Б.А. Бахметева вызвали выступления официальных представителей союзных держав, которые «в сопоставлении с нашей … сдержанностью в вопросе о самостоятельном бытии австрийских славян, ставят нас в трудное положение перед последними и создают невыгодное для России впечатление»[27].

В период Первой мировой войны в связи с участием католической церкви в пропагандистской кампании, развернутой Германией и Австро-Венгрией в заокеанской республике, особую актуальность приобрела деятельность русской церкви по распространению православия в США. Вот почему МИД поддержало предложение обер-прокурора Синода В. Саблера об учреждении Североамериканского православного братства в Петрограде с целью единения славянских народностей за океаном с русским народом. Саблер обращал внимание на важность мероприятия, учитывая военные успехи России и присоединение в пределах Австрии многомиллионного населения, которое должно оказаться в «одной церковной ограде» с русским народом. В таких условиях частная помощь России делу православия за океаном представлялась обер-прокурору Синода настоятельной необходимостью[28]. Внешнеполитическое ведомство на берегах Невы увидело в создании Североамериканского православного братства дополнительную возможность для сбора информации о славянском движении в Соединенных Штатах. Полковник Голеевский в своем рапорте подчеркивал роль религиозного фактора для укрепления русского влияния в среде западного славянства в США, указывая на самоотверженную работу архиепископа Алеутского и Североамериканского Евдокима[29], которая была направлена против действий дипломатических и консульских представителей Австро-Венгрии по распространению католичества.

В августе 1915 г. Православная миссия начала издавать газету «Русская земля» и позже открыла собственную типографию. После того как С.Н. Сыромятников[30] не сумел создать в Америке собственную газету, «Русская земля» фактически перешла под контроль Посольства в Вашингтоне. Ю.П. Бахметев осуществлял цензуру, по его предложению подбирались сотрудники газеты (в частности, посол настоял на отстранении от работы преосвященного епископа Александра), кроме того, на страницах издания печатались официальные распоряжения консульств. Североамериканскому православному правлению в Нью-Йорке еще в 1915 г. была обещана субсидия на издание газеты и содержание типографии, которая так и не поступила, несмотря на переписку между посольством и архиепископом Евдокимом, продолжавшуюся в течение 1916–1917 гг. Это привело к росту задолженности и полному расстройству финансов Православной миссии[31]. Подобная ситуация осложняла деятельность православной церкви в Америке, которая к тому же дискредитировалась коммерческой активностью отдельных ее представителей. Консул в Питтсбурге Г.В. Чирков в своих донесениях сообщал о скандалах, связанных с коммерческими затеями «нашей Духовной Миссии»: открытием конторы по оказанию финансовых услуг, работой «Трансконтинентальной экспортной и импортной компании», гарантировавшей доставку посылок в Россию в 2-месячный срок, что было неосуществимо в условиях военного времени, арестом во время совершения литургии православного священника Крохмального за мошенничества в роли «президента» учрежденного им в Филадельфии «Первого русско-славянского банка»[32].

Между тем официальные представители России в США продолжали сообщать о не снижающейся прогерманской активности католического духовенства. Генеральный консул в Номе и Сиэтле Н.В. Богоявленский писал директору Второго департамента МИД А.К. Бентковскому 23 августа / 5 сентября 1916 г.: «Патеры искренне радуются успехам немцев и огорчаются их неудачам, к искреннему огорчению их пасомых, принадлежащих к союзникам. Католическая печать, например, до неприличия progerman»[33]. Ю.П. Бахметев, в свою очередь, увидел в действиях католической церкви главное препятствие к формированию прорусски ориентированного всеславянского движения в США[34].

Одним из важнейших направлений деятельности представителей различных славянских групп в Америке в период войны стало создание на национальной основе вооруженных формирований, что расценивалось в качестве серьезного шага на пути обретения независимости. При этом главной проблемой в решении немаловажного для России вопроса о комплектовании славянских воинских соединений с целью их отправки на Восточный фронт являлся нейтралитет Соединенных Штатов.

Ю.П. Бахметев напрасно столь резко обвинял славянских эмигрантов в отсутствии желания «проливать кровь за родину». Весной 1915 г. чехи и южные славяне начали предпринимать энергичные шаги по организации военных частей для отправки на театр боевых действий. Бахметев получил письмо от князя С. Лазаровича-Хребельяновича, принадлежавшего к старой сербской династии. Он был женат на внучатой племяннице Джона Кэлхуна, крупнейшего идеолога предвоенного Юга, и являлся автором нескольких солидных трудов по истории Востока, Сербии и славянства. Лазарович-Хребельянович сообщал о своем проекте формирования югославянских воинских соединений, который находился на рассмотрении правительства Великобритании. Россия же, будучи заинтересована в использовании таких полков в военных действиях против Австро-Венгрии и Турции, могла бы, по его мнению, способствовать реализации плана. Предполагалось мобилизовать 100 тыс. югославян (выходцев из Австро-Венгрии), прошедших 3-годичную военную подготовку и не являвшихся американскими гражданами, перебросить их в Канаду, экипировать, а затем направить в зону боевых действий[35]. Параллельно С. Коничек-Горский ставил в известность российского посла о результатах своей успешной работы по формирования гуситских дружин из американцев и славян при содействии подпоручика американской службы доктора Моравека и выражал готовность поручиться за благонадежность принимаемых в дружины добровольцев[36].

Вопрос о создании воинских соединений американских славян, по сообщениям А.М. Волкова, намечался к негласному обсуждению на Втором югославянском конгрессе в Питтсбурге. «Само собой разумеется, — замечал консул, — американские югославяне, связанные по рукам американским законодательством о нейтралитете, смогут сделать факт существования готовых сокольских отрядов общеизвестным лишь тогда, когда, скажем, сокола будут находиться за североамериканской границей, например, в Канаде, с другой стороны, быть может частные переговоры приведут к иным выводам и практическая помощь югославян выразится хотя бы в посылке санитарных отрядов, госпиталей и проч. на союзные фронты»[37].

Таким образом, в условиях необходимости соблюдения американского нейтралитета предполагалось проводить работу тайно, привлекать ненатурализованных американцев и переправлять военные отряды в Канаду. Согласно американским законам и правилам о нейтралитете, подчеркивал А.А. Нератов в письме на имя начальника Генерального штаба М.А. Беляева, из пределов Соединенных Штатов могли уезжать на родину для поступления на военную службу лишь военнообязанные. При этом все попытки завербовать английских добровольцев на территории заокеанской республики вызвали трения на уровне внешнеполитических ведомств и послужили причиной арестов и штрафов[38].

Основное внимание военного ведомства России привлекли планы по формированию польских легионов в США. Данный сюжет напрямую связан с «польским вопросом», ставшим важнейшей составляющей «славянского аспекта» российско-американских отношений в указанный период.

Война способствовала интернационализации «польского вопроса», превратив его из проблемы внутриполитического развития в предмет международных разбирательств. Основными вехами этого процесса стали: манифест вел. кн. Николая Николаевича от 2/15 августа 1915 г., в котором в качестве одной из целей войны признавалось образование единой, свободной, автономной Польши; манифест Центральных держав от 5 ноября 1916 г. о создании независимой Польши на русской территории, оккупированной Австро-Венгрией и Германией; декларации периода двух русских революций; заявления западных союзников о единой и независимой Польше. Особою роль сыграли речь В. Вильсона, произнесенная в сенате 22 января 1917 г. с призывом к «миру без победы», и знаменитые «14 пунктов», так как эти выступления перевели «польский вопрос» на уровень высокой дипломатии[39].

Если для правительства Николая II «польский вопрос» мыслился в рамках национально-религиозной проблемы внутриполитического развития, для вильсоновской дипломатии он стал способом реализации идеи об особой миссии США по защите прав малых наций Европы выбирать ту форму суверенитета, которую они сочтут наиболее достойной. Выступления В. Вильсона в пользу принципа национального самоопределения наносили удар по геополитическим программам МИД России, осуществлявшимся С.Д. Сазоновым, Н.Н. Покровским и П.Н. Милюковым (главой внешнеполитического ведомства в первом составе Временного правительства) и нацеленным на сохранение территориальной целостности многонациональной России, что истолковывалось как вопрос политического могущества страны. Либерал-патриоты продолжали отстаивать избранный курс и после Февральской революции, а его идейное обоснование было дано идеологом кадетского движения и лидером его правого крыла П.Б. Струве. В свою очередь администрация Вильсона добивалась отмены вето российских либералов правой и левоцентристской ориентаций на обсуждение темы о самоопределении[40].

26 января / 8 февраля 1917 г. член совета МИД И.Я. Коростовец в своей записке о перспективах сближения России и США указывал на разное толкование «польского вопроса» Петербургом и Вашингтоном как на одно из препятствий встречного движения двух стран[41].

Деятельность 4-миллионной польской колонии в Америке, неоднородной по своему составу и расколотой на два крупных лагеря с преобладанием соответственно русофильских или германофильских настроений, приобрела особое значение в условиях военного времени. Эти две группировки ориентировались на разные воюющие блоки, создавали различные филантропические организации и занимались формированием воинских соединений для участия в боевых действиях на стороне стран Антанты или Центральных держав. Последняя проблема оказалась в центре внимания польской общины в Соединенных Штатах с первых месяцев войны и нашла отражение в российско-американских отношениях.

Осенью 1914 г. от американских поляков начали поступать предложения о создании польских корпусов в США с целью их отправки через Канаду на Восточный фронт, где эти формирования могли бы стать важной пропагандистской силой для привлечения на русскую сторону недовольных поляков в германской и австрийской частях Польши[42]. Продемонстрированная поляками готовность принять участие в военных действиях на стороне Антанты объяснялась их надеждами на то, что в случае победы Россия присоединит к себе все польские земли и предоставит им автономию.

Между военным и внешнеполитическим ведомствами началась длительная переписка по вопросу о комплектовании польских воинских соединений на территории США. В декабре 1914 г. в ответ на сообщение министра иностранных дел С.Д. Сазонова о желании проживавших в Америке военнообученных молодых людей бороться за дело союзников в составе особого польского легиона военный министр В.А. Сухомлинов заявил, что американские поляки могут вступать в ряды русской армии лишь в качестве добровольцев[43]. Изменение ситуации на Восточном фронте[44] способствовало активизации деятельности военного министерства, так как после оккупации немецкими войсками территории Варшавского генерал-губернаторства Германия развернула в России и США пропагандистскую кампанию с целью убедить поляков отказаться от участи в боевых действиях на стороне русской армии. Кроме того, августовский Манифест вел. кн. Николая Николаевича создавал необходимую почву для выступления американских поляков. В январе 1916 г. начальник Генштаба М.А. Беляев обратился к А.А. Нератову с письмом, где, ссылаясь на рапорт полковника Голеевского, сообщал о готовности польского союза в Чикаго отправить на театр военных действий отряд численностью до 30 тыс. человек. От российского правительства требовалось лишь обеспечить доставку указанного воинского контингента на Восточный фронт. Беляев оценивал ситуацию в США как благоприятную для урегулирования проблемы, напрямую связанной с интересами действующей армии. В ответ МИД в очередной раз указало на серьезные трудности набора польских добровольцев в Северной Америке в связи с необходимостью соблюдать американский нейтралитет и существованием в польской среде антирусских настроений, которые всячески поддерживались Австро-Венгрией и Германией[45]. Военное министерство, не оставлявшее надежды на успешное разрешение вопроса, вновь активизировало свои усилия после ноябрьского демарша центральных держав.

5 ноября 1916 г. Германия и Австро-Венгрия заявили о создании «самостоятельного государства» из польских земель, «вырванных из-под русского господства». Ю.П. Бахметев с удовлетворением отмечал, что американская печать единогласно высказала свое недоверие к искренности данного обещания и сомнение по поводу возможности его реализации. Мнение же поляков в США, как полагал посол, можно было не брать в расчет, ибо эти люди не являлись подлинными представителями польского народа[46]. Бахметев явно недооценивал значение деятельности лидеров польской общины, в то время как они оказывали реальное воздействие на позицию В. Вильсона и Э.М. Хауза в «польском вопросе», а также вносили свой вклад в формирование общественного мнения в заокеанской республике и создание образа России в сознании американцев. В 1916 г. под влиянием представителей польской колонии, и в частности Я.Ф. Смульского, президент обратился к главам воюющих держав с просьбой поддержать инициативу США по оказанию помощи голодавшему населению Польши. И хотя проект не удалось реализовать из-за противодействия Германии, гуманитарное начинание В. Вильсона стало предметом достояния общественности, что в совокупности с его рассуждениями о принципах самоопределения малых наций способствовало укреплению роли Соединенных Штатов в качестве защитника польских интересов[47].

Оппонентом Ю.П. Бахметева в этом вопросе выступил осведомленный русский консул в Чикаго, представивший подробный отчет о настроениях, существовавших в польской общине. А.М. Волков разделил ее на три партии в зависимости от отношения к манифесту императоров центральных держав: прорусски ориентированную во главе с Н.Л. Пиотровским[48], осуждавшую Манифест, который, по их мнению, был нацелен на укомплектование польской армии для борьбы с Россией, привлечение симпатий поляков в нейтральных странах, а также продление войны на неопределенный срок; партию Я.Ф. Смульского, увидевшую в демарше центральных держав кроме конъюнктурных соображений важный вклад в обретении польским вопросом международного статуса; и, наконец, отличавшуюся русофобской позицией партию польских социалистов, с восторгом приветствовавшую Манифест двух императоров. Консул, ссылаясь на интервью с Пиотровским, подчеркивал: «Манифест центральных императоров был сильным ударом по нервам поляков. Он, правда, не создал в мыслящей польской среде любви к Германии и Австрии, но нельзя скрыть того, что манифест дал толчок польскому разочарованию в России». Волков указывал на необходимость ответного заявления российского правительства, которое бы «исправило впечатление от немецко-австрийского манифеста, и дало бы полякам веру в непреложность русского слова, и прекратило бы невыгодные для союзников нападки прессы на Россию в странах нейтральных, и поставило бы Россию не только по праву, но и на деле высоко во мнении прочих славян, ожидающих от ее заступничества столь многого»[49].

12 декабря 1916 г. ответ России прозвучал в форме Высочайшего приказа по армии, где в качестве одной из главных целей войны Николаем II провозглашалось «создание свободной Польши, состоящей из всех трех частей, до сих пор разделенных», на началах автономии и при сохранении единой с Россией государственности. Военное министерство посчитало момент подходящим для нового обсуждения вопроса о польских воинских формированиях на территории Соединенных Штатов. В конце декабря военный министр Д.С. Шуваев в письме министру иностранных дел Н.Н. Покровскому рассматривал прибытие нейтральных американских поляков в ряды русской армии в качестве возможности поднять значение приказа Николая II и оказать воздействие на поляков, сражавшихся в составе германских и австрийских войск. Прикомандированные к штабу Польской стрелковой бригады офицеры сообщали, что польская колония в США располагает хорошо обученными сокольскими дружинами, представлявшими добровольческую армию численностью до 60 тыс. человек (может быть удвоена), полностью экипированную и вооруженную, за исключением артиллерии. Участие польских дружин дало бы державам Согласия от 3 до 5 свежих хорошо обученных дивизий и могло бы иметь большое моральное и политическое значение. Военный министр обращался к министру иностранных дел с просьбой высказать принципиальное согласие на эту меру при условии комплектования польских легионов на территории Канады[50]. В январе 1917 г. в Генштабе была составлена записка, в которой рассматривались следующие меры предосторожности при формировании в условиях американского нейтралитета добровольческих отрядов из лиц польского происхождения, проживавших на территории США: операционная база для деятельности высылаемых из России офицеров должна находиться не в Чикаго, Буффало или Нью-Йорке, а в Монреале; в качестве добровольцев необходимо приглашать исключительно русских подданных, а не американских граждан; агитацию следует проводить через польско-американскую прессу и путем созыва специальных митингов, а комплектование и отправку военного контингента при содействии руководителей сокольских дружин, но без участия посланных из России агентов[51].

Ситуация наконец разрешилась после свершения Февральской революции и вступления в войну Соединенных Штатов в апреле 1917 г. Революционные события в Российской империи были с восторгом восприняты в США, которые, как известно, по настоятельной рекомендации посла в Петрограде Д. Фрэнсиса, первыми признали Временное правительство. Изменение политического строя в России давало администрации В. Вильсона принципиально важный идеологический аргумент для обоснования военного выступления Соединенных Штатов на стороне стран Антанты во имя торжества демократии в мире. В итоге этих двух событий появилась реальная основа для сближения стран.

В марте 1917 г. Временное правительство опубликовало воззвание «К полякам», в котором шла речь о создании независимого польского государства, находящегося в «свободном военном союзе с Россией», и, следуя пожеланиям союзников, пошло на превращение польского вопроса в предмет международного обсуждения. Вскоре было принято решение о формировании польского добровольческого корпуса и чехословацких полков из числа военнопленных чехов и словаков. Параллельно, уже в мае 1917 г., одобрение Временного правительства получила обсуждавшаяся в то время на Западе идея организации польских войск во Франции[52].

В июне французский президент Р. Пуанкаре издал декрет о создании самостоятельной польской армии на территории страны, а в Соединенных Штатах еще с апреля начались переговоры с представителями польских кругов о формировании воинских соединений из числа американских поляков[53]. В конце июня 1917 г. Б.А. Бахметев телеграфировал об этом в МИД, сообщив содержание своего разговора с лидером польского движения в США И. Падеревским, поддерживавшим личные контакты с В. Вильсоном и полковником Хаузом. Речь шла о помощи со стороны русского правительства в деле подготовки стотысячной польской армии для переброски ее во Францию в начале августа 1917 г. По сообщениям Бахметева, США с особым сочувствием отнеслись к подобному начинанию, рассматривая формирование польской армии в качестве важного шага по укреплению принципа независимости Польши. Посол, встретившись с госсекретарем Р. Лансингом, пришел к заключению, что вашингтонская администрация считает голос русской стороны решающим в этом вопросе, ибо России принадлежит инициатива создания независимой Польши и она выделяет часть своей территории для осуществления данного обещания. Беспокойство Р. Лансинга вызывала возможная негативная реакция России. И на этот момент он обращал внимание президента. По мнению госсекретаря, Временное правительство может поначалу неохотно пойти на выделение польских воинских соединений из состава русских армий. Следовательно, необходимо обратиться прежде всего к тем полякам, которые пока не призваны на военную службу. Когда этот шаг будет сделан, подчеркивал Лансинг, вопрос разрешится сам собой[54]. В России осенью 1917 г., действительно, приступили к формированию польского добровольческого корпуса, а зимой планировалось образование нескольких соединений преимущественно из поляков, но при непременном сохранении этих частей в составе русской армии.

Бахметев, являвшийся горячим сторонником идеи российско-американского сближения, расценивал содействие процессу формирования польской армии в качестве необходимого условия для встречного движения двух стран[55]. В секретной телеграмме от 14/27 сентября 1917 г. посол, находившийся в постоянном контакте с И. Падеревским, сообщал, что план организации польского войска начинает реализовываться. Причем вашингтонская администрация, оказывавшая поддержку начинаниям поляков, не разрешила создание отдельной польской армии в составе вооруженных сил США и не дала согласия на вступление в ряды национального польского легиона американских граждан, не желая создавать прецедент в стране с полиэтническим составом населения. Набор должен был проводиться с молчаливого согласия американского правительства из среды не натурализованных поляков (2,5 млн из 4 млн) с тем, чтобы их как можно быстрее перебросить в Канаду для обучения[56].

Временное правительство одобрило формирование добровольческой польской армии в США, а Генштаб ускорил решение вопроса об отправке за океан польских офицеров, взятых в плен русскими войсками[57]. Б.А. Бахметев, со своей стороны, продолжал настойчиво проводить мысль о непременном участии России в организации польского войска, что позволило бы ей укрепить свой авторитет среди поляков и привлечь симпатии американцев[58]. Кроме того, в августе 1917 г. Временное правительство продемонстрировало готовность поддержать инициативу сербского правительства, обратившегося к В. Вильсону с просьбой о формировании югославянского корпуса на территории США для отправки его на Салоникский фронт[59].

Параллельно западными союзниками активно обсуждался вопрос о признании Польского национального комитета (ПНК), созданного в Париже 15 августа 1917 г. во главе с Р. Дмовским. 2 октября в день памяти Костюшко М.И. Терещенко, министр иностранных дел, сменивший П.Н. Милюкова на посту главы внешнеполитического ведомства после Апрельского кризиса, в ответ на очередную декларацию Австро-Венгрии и Германии о Польше подтвердил мартовское воззвание Временного правительства к полякам, выступив от имени стран Антанты. Таким образом, международный характер «польского вопроса» был окончательно признан русской стороной. Этот шаг России, по сообщениям Б.А. Бахметева, нашел живейшее сочувствие по другую сторону Атлантики. В своих телеграммах посол обращал особое внимание на стремление вашингтонской администрации выступить совместно с Россией в вопросе о признании ПНК. Посол действовал на основе телеграммы МИД от 28 июня / 11 июля 1917 г. В ней сообщалось об одобрении Временным правительством идеи создания во Франции Национального польского комитета в качестве выразителя объединенных польских интересов в союзных странах, но при условии, что он не будет представлен на будущей мирной конференции, где планировалось решение общего вопроса о политическом устройстве Польши[60]. По заключению Бахметева, участие в Комитете И. Падеревского, пользовавшегося неограниченным доверием президента, являлось достаточным условием для признания Комитета вашингтонской администрацией[61]. Посол справедливо отмечал серьезную политическую значимость для России позиции, занятой США, что могло бы послужить основанием к дальнейшей совместной деятельности в международных вопросах[62].

В этой ситуации Соединенные Штаты оказались единственной державой, пытавшейся скоординировать свои действия с русской стороной, так как уже в сентябре-октябре 1917 г. ПНК был признан Францией, Англией и Италией. Несмотря на давление Великобритании, настойчивые просьбы Падеревского и Городиского, Вашингтон ожидал согласия Петрограда при условии присоединения русских поляков к Парижскому комитету[63]. Послу США в России Д. Фрэнсису были даны соответствующие инструкции. Однако правительство А.Ф. Керенского затягивало с ответом, уклоняясь от признания Комитета единственным официальным представителем польских интересов. Через три дня после начала Октябрьской революции Соединенные Штаты признали ПНК. Официальное заявление в прессе появилось 1 декабря 1917 г.[64]

Наряду с «польским вопросом» второй важнейшей составляющей национально-религиозной проблемы во взаимоотношениях России и США в период Первой мировой войны стал «еврейский вопрос», имевший давнюю традицию и с начала 80-х годов XIX в. оказывавший негативное влияние как на межгосударственные контакты, так и на процесс восприятия американским обществом заокеанской империи. Денонсация Русско-американского торгового договора 1832 г., инициированная в 1911 г. еврейской общиной в США из-за неуважения прав американских граждан иудейского вероисповедания правительством России (так называемый паспортный конфликт), массовая российско-еврейская эмиграция в Америку в первое десятилетие XX в., политика дискриминации еврейского меньшинства, продолжавшаяся в Российской империи, не способствовали смягчению противоречий, возникших в двусторонних контактах в связи с «еврейским вопросом». Война внесла в него свои коррективы, сместив акценты и добавив новые существенные нюансы. Причем два основных аспекта национально-религиозной проблемы – «польский» и «еврейский» – оказались тесно взаимосвязаны.

С первых месяцев войны истории об «ужасах еврейских погромов и бесчинствах в Польше», территория которой вскоре стала театром военных действий, превратились в козырную карту немецкой пропаганды, развернувшейся в Соединенных Штатах. В своей телеграмме в МИД от 13/26 августа 1914 г. посол в Великобритании А.К. Бенкендорф сообщал, что по полученным из надежного источника сведениям «правительство Германии развертывает энергичную кампанию в прессе и контролируемых евреями периодических изданиях США с целью привлечь симпатии общественного мнения на свою сторону»[65]. Тон задавала нью-йоркская газета «The Day», редактором которой был еврей австрийского происхождения Герман Бернштейн, в прошлом секретарь Американского еврейского комитета, организовавшего кампанию за денонсацию торгового договора 1832 г. Он действовал в тесном контакте с послом Германии в США И.-Г. фон Бернсторфом и выражал интересы американцев немецкого происхождения, и в частности евреев.

В январе-феврале на страницах американских газет (прежде всего нью-йоркской «Sun») появилось письмо Бернсторфа, адресованное Бернштейну, в котором сообщалось о крупномасштабных еврейских погромах в 215 городах русской Польши, о бесчинствах русских солдат, вешавших и расстреливавших евреев без суда и следствия. Здесь же публиковались письма жертв насилия из Варшавы, Кибарт, Брод, а также свидетельства американских евреев, находившихся в качестве наблюдателей в составе германской армии во время боевых действий[66]. Ю.П. Бахметев в секретной телеграмме в МИД еще в январе (после появления первой информации) писал о том, что с Бернштейном и Бернсторфом «не стоит входить в полемику на этой почве, но было бы желательно для просвещения серьезной американской печати, не раз обращавшейся ко мне с просьбой объяснить, на чем основываются подобные нападки, дать какой-нибудь авторитетный ответ на эти голословные клеветы»[67]. Премьер-министр России И.Л. Горемыкин опроверг сообщения о еврейских погромах в Польше в своем ответе на запрос Г. Бернштейна, опубликованном в прессе США. Тем не менее информация об этих беспорядках была умело препарирована и преподнесена американской публике в необходимом для Германии свете.

О том, что подобные сообщения имели резонанс в обществе, свидетельствует переписка между американским евреем русского происхождения И.С. Хирургом, представлявшим ту часть еврейской общины, которая сочувствовала России, и Ю.П. Бахметевым. В письме от 25 января 1915 г. Хирург обращал внимание посла на крайне негативное влияние деятельности Г. Бернштейна, поддерживаемой немецким посольством в Вашингтоне и направленной на формирование враждебного по отношению к России общественного мнения в Соединенных Штатах. Хирург предлагал Бахметеву обсудить вопрос о финансировании его поездки в Польшу с целью сбора достоверной информации и ее последующей публикации в солидных газетах Нью-Йорка, Бостона и Чикаго (речь шла о сумме в 10 тыс. долл.). Предложение это не вызвало доверия и не получило поддержки на берегах Невы. У России нашлись более авторитетные защитники[68], к тому же бесплатные. Однако уверенность автора проекта в необходимости его реализации свидетельствует об успехах организаторов пропагандистской кампании[69].

В начале войны действительно произошли антиеврейские беспорядки в Польше, и среди русского населения обострились антисемитские настроения. Н. Сол в своей монографии ссылается на сообщение американского консула в Варшаве Г. де Сото о том, что насильственная эвакуация еврейского населения из областей, охваченных военными действиями, привела к их массовому наплыву в Варшаву и другие крупные города Польши. Это, в свою очередь, вызвало крайнее недовольство русских и поляков, проявлявших недоверие к лояльности еврейского населения, и спровоцировало по отношению к нему акты насилия. В еврейском гетто Варшавы нашли временное убежище и те американские евреи, которые прибыли в Россию летом для посещения своих родственников. Впоследствии им было разрешено вернуться домой[70]. В 1915 г. Американский еврейский комитет в США, располагая информацией о бедственном положении еврейских беженцев в Польше, организовал сбор средств в их пользу. Поддержка осуществлялась при посредничестве Русского еврейского комитета помощи, возглавляемого бароном Д. Гинзбургом. По мнению Н. Сола, в целом проблема еврейских беженцев оказывала пагубное влияние на взаимоотношения двух стран[71].

Однако, несмотря на усиление антисемитских настроений среди русского и польского населения, вызванное «исходом» еврейских беженцев сначала в крупные польские города, а затем в районы Центральной России, информация о «крупномасштабных еврейских погромах в 215 городах» была явной провокацией. К тому же своевременной, так как в начале войны в среде еврейства по обе стороны Атлантики возникли надежды на либерализацию дискриминационной политики в России, усилившиеся в связи с обещаниями, прозвучавшими в адрес Польши. Николай II благосклонно принял еврейскую депутацию, русские генералы посещали синагоги, евреи стали получать от правительства награды. Ю.П. Бахметев с удовлетворением сообщал об этом одному из лидеров американской еврейской общины и бывшему министру труда в администрации Т. Рузвельта О. Штраусу. Последний посетил посольство в декабре 1914 г. в ожидании услышать от Бахметева заявление о том, что его единоверцам за океаном будут даны обещания наравне с поляками. Штраусу пришлось согласиться с объяснением посла о невозможности сходного решения «польского» и «еврейского» вопросов, а в заключение заверить Бахметева в готовности американских и европейских евреев прекратить агитацию против России в надежде на предстоящее решение проблемы правительством Николая II. Посол, подводя итог состоявшейся встречи, констатировал: «Это последнее заверение небезосновательно, так как американские евреи действительно замолчали. В печати не слышно о каких-либо митингах и демонстрациях, и само обращение Штрауса ко мне указывает на намерение заслужить желаемые ими льготы, а уже не пытаться вырвать их»[72].

Однако информация о противоправных действиях в отношении русских евреев периодически появлялась на страницах как американских, так и европейских газет на протяжении всей войны[73]. Г. Бернштейн продолжал свою активную деятельность, получая финансовую поддержку от Б. Дернбурга, который в 1914–1915 гг. руководил прогерманской пропагандистской кампанией в США. В марте 1915 г. Бернштейн опубликовал в газете «Sun» свои воспоминания о встречах с С.Ю. Витте и письма последнего к нему за период с 1909 по 1914 г., где содержалась резкая критика режима П.А. Столыпина и выражались сожаления по поводу невозможности изменить положение еврейства в России к лучшему[74]. Затем Бернштейн выступил с комментариями по поводу манифеста императоров центральных держав. Любопытно заметить, что ни он сам, ни его единомышленники не видели в обретении Польшей независимости в какой бы то ни было форме радужных перспектив для будущего евреев, ибо их в Познани притесняли сильнее, чем в России, и, следовательно, оставался единственный выход — обретение евреями равноправия до отделения польских земель[75]. Впрочем, Ю.П. Бахметева не слишком тревожили инсинуации Бернштейна, и посол сообщал в МИД следующее: «Эта мелкая газета (“The Day”. – В.Ж.) теперь единственная даже из жидовских, которая ведет против нас злостную пропаганду, и более умеренные и образованные евреи от нее отказываются, называя ее революционной и анархистской»[76]. К тому же в прессе стали появляться статьи в защиту политики России по отношению к еврейскому меньшинству, что еще больше убеждало посла в его выводах о спаде антирусской агитации[77].

Однако, несмотря на оптимизм Бахметева, «еврейский вопрос» продолжал оказывать негативное влияние как на межгосударственные отношения, так и на процесс восприятия России по другую сторону Атлантики. Об этом сообщал специальный агент министерства финансов Г.А. Виленкин[78], на этот же факт указывал в своей записке «О мерах воздействия на общественное мнение в Соединенных Штатах» агент министерства торговли и промышленности М.В. Рутковский, подчеркивая, что американцам с их практическим умом представляются ненормальными и бесцельными меры по лишению части населения возможности заработка путем ограничения свободы передвижения вне известной черты оседлости[79]. С.Н. Сыромятников на страницах газеты «New York Tribune» в ноябре 1915 г. вообще открыто заявил: «Еврейская агитация в печати и обществе подвергает опасности возможность близкого соглашения между Великой Республикой и Великой Империей, так как она внушает русским государственным людям ошибочную мысль, что Соединенные Штаты Америки не имеют ни своей политики, ни своего правительства и что выгоднее и практичнее вести переговоры с “Еврейским Союзом”»[80]. Резкий выпад русского публициста вызвал недоумение и крайнее раздражение Ю.П. Бахметева.

Посол, в свою очередь, выразил озабоченность в связи с возможными негативными последствиями действий, предпринятых военным министерством России. По его распоряжению лица иудейского вероисповедания лишались льгот, дарованных другим военнообязанным. В случае появления подобной информации на страницах американской прессы она могла быть использована немецкими агентами для раздувания антирусской истерии. Такой поворот событий расценивался Бахметевым как крайне невыгодный, с точки зрения перспектив развития российско-американских отношений[81].

В марте 1916 г. первый секретарь российского посольства в США И.Г. Лорис-Меликов составил записку «О сближении России с Америкой», уделив особое внимание «еврейскому вопросу». По мнению автора, следовало убедительно доказать американцам, что эта проблема не имеет международного статуса, а является аспектом внутриполитического развития России, и что русские евреи не нуждаются в иностранных заступниках, так как у них достаточно могучих адвокатов на Родине. Выступления американских евреев в защиту равных прав их единоверцев за океаном, многолюдные митинги и произнесение пылких речей, подчеркивал Лорис-Меликов, оказывают пагубное влияние на положение русских евреев[82], которым, в свою очередь, необходимо отказаться от германофильских настроений[83].

Интерес американцев к «еврейскому вопросу» в России поддерживался давними американскими друзьями русской свободы, такими, как Дж. Кеннан[84], а также стимулировался рассказами еврейских беженцев[85]. Например, консул в Номе и Сиэтле Н.В. Богоявленский сообщал в апреле 1916 г. во Второй департамент МИД о массовом наплыве в подведомственный ему округ русских евреев. Среди них было немало мужчин, уклонявшихся от призыва, и дезертиров. Беженцев встречали представители специально созданного еврейского комитета помощи и репортеры газет, которые затем тиражировали рассказы об ужасающем обращении с евреями на фронте и в тылу. Вновь прибывшие поведали также о том, как им удавалось нелегально покидать пределы России при содействии русских полицейских чинов на границе с Маньчжурией[86].

Член совета МИД И.Я. Коростовец, подводя итоги конфликта и рассуждая о принципах будущего устройства мира, констатировал: «Параллельно с польским вопросом Америкой в свое время, несомненно, будет выдвинут на обсуждение не менее щекотливый вопрос – еврейский, в котором русский и американский взгляды до сих пор довольно серьезно расходились»[87].

Существовавшее несоответствие установок так и не позволило заключить новый российско-американский торговый договор. Ни послу США в России Дж. Мари, занимавшему свой пост с июля 1914 до марта 1916 г., ни новому американскому послу Д. Фрэнсису не удалось сдвинуть решение вопроса с мертвой точки, хотя последний прилагал к тому немалые усилия[88]. С одной стороны, позиция правительства Николая II в «паспортном конфликте» не изменилась, а государственный департамент достаточно быстро отказался от попыток вести переговоры о торговом соглашении без учета вопроса о паспортах американских граждан-евреев, ибо Р. Лансинг совершенно обоснованно опасался того, что договор не будет ратифицирован в Сенате. Достаточно сослаться на деятельность одного из лидеров американских евреев Дж. Шиффа, который по-прежнему использовал все возможные методы политического и финансового давления[89], дабы блокировать подписание нового договора до тех пор, пока американским евреям не будет разрешен свободный въезд на территорию Российской империи[90]. С другой стороны, по мнению Р.Ш. Ганелина, Вашингтон и Петроград в период войны не проявили достаточной активности в деле заключения торгового соглашения, так как до окончания военных действий оно потеряло актуальность. Экономические и торговые отношения успешно развивались и без договора. Экспорт России в США сократился, а ввоз из Америки производился почти исключительно правительственными ведомствами.

Альтернативной программой в тот период стали временные и краткосрочные соглашения. Прибывший в Россию весной 1916 г. Д. Фрэнсис нашел, что в «еврейском вопросе» ничего не изменилось в лучшую сторону. Напротив, правительство полностью отказалось от всяких намеков на либерализацию политики в отношении еврейского меньшинства в империи, а антисемитские настроения глубоко укоренились в различных слоях русского общества, а также в армии[91]. Дипломатические представители Великобритании и Франции в США, в свою очередь, в разговорах с послом России не раз указывали на необходимость каких-нибудь заверений в адрес русских евреев, дабы успокоить американское общественное мнение и укрепить за океаном сочувствие к союзникам.

Февральская революция вселила надежды на решение «еврейского вопроса» в России. Однако в апреле 1917 г. посол Д. Фрэнсис сообщал: предрассудки против евреев настолько сильны в обществе, и особенно в среде крестьянства, что они могут стать грозным оружием в руках оппонентов существующего режима при условии его чрезмерной благосклонности к еврейскому меньшинству страны[92]. Лансинг информировал посла США в Петербурге о посещении госдепартамента лидерами американских евреев Маршаллом, Моргентау, Штраусом, Шиффом и Розенвальдом, обеспокоенными слухами о заключении сепаратного мира между Россией и Германией. По их мнению, такой поворот событий грозил реставрацией автократического режима и резким ухудшением без того бедственного положения русских евреев. П.Н. Милюков через Д. Фрэнсиса заверил американских граждан еврейской национальности в готовности Временного правительства вести войну до полной победы над германским милитаризмом[93].

Таким образом, ни до, ни после Февраля не удалось избавиться от всего комплекса противоречий, возникших в российско-американских отношениях в связи с «еврейским вопросом».

Подводя итог и оценивая значение национально-религиозной проблемы для развития двусторонних контактов в период Первой мировой войны, следует обратить внимание на тот факт, что, не являясь доминирующей, она в целом отражала негативную тенденцию, существовавшую во взаимоотношениях стран.

«Паспортный конфликт» не был решен, а политика антисемитизма в России стала одной из козырных карт немецкой пропаганды в США, ориентированной на поддержание антирусских настроений в американском обществе, которое неизменно реагировало на известия о нарушении прав еврейского меньшинства за океаном. Еще в начале XX в. противоречия в «еврейском вопросе», послужившие причиной денонсации русско-американского торгового договора, стали поводом для интернационализации проблемы прав человека, в результате чего началось движение Соединенных Штатов к принципам вильсоновской дипломатии. Во время войны обнаружилось стремление американской стороны сделать предметом международного разбирательства одновременно и «польский», и «еврейский» вопросы (хотя в последнем случае инициатива в большей степени исходила от общества и акцент делался не на права нации, а на права личности). Свой вклад в этот процесс внесла деятельность сионистов, активизировавшаяся в рассматриваемый период. Центр сионистского движения к концу войны начал перемещаться в США, где находился Комитет, соперничавший по своему влиянию с главной организацией в Лондоне. В 1915 г. был создан еврейский батальон, который вместе с английскими войсками прошел всю галлипольскую кампанию, а в мае 1917 г. правительство Великобритании разрешило организацию еврейского легиона в Лондоне, расценивая это как важнейший шаг к созданию независимого еврейского государства в Палестине. Летом того же года Временный комитет инициативной группы еврейского легиона развернул кампанию на территории России[94].

В мае 1917 г. министр иностранных дел М.И. Терещенко направил телеграммы послам в Париже, Риме, Лондоне, Вашингтоне и Берне с просьбой сообщить информацию о сионистском движении в тех странах, где они аккредитованы. В донесении управляющего посольством в США К.М. Ону говорилось о расширении масштабов деятельности сионистских организаций в заокеанской республике и подготовке Американского еврейского конгресса, где среди делегатов преобладали сионисты. Главные вопросы предстоящего форума были сформулированы следующим образом: достижение равноправия евреев во всех странах, судьба Палестины и создание органа, который мог бы выступать от имени американского еврейства. Все сионистские группы, по заключению Ону, сочувствовали делу союзников, так как победа последних рассматривалась в качестве обязательного условия для реализации программы сионизма[95]. Президент В. Вильсон заверил посетившего Белый дом лидера американских сионистов Дж. де Хааса в стремлении вашингтонской администрации оказать поддержку движению еврейского народа за обретение собственного «дома» в Палестине в соответствии с «принципом национальностей»[96].

Если говорить о «славянском аспекте» национально-религиозной проблемы, то следует подчеркнуть, что любые попытки русской стороны оказать влияние на славянское движение по другую сторону Атлантики или способствовать решению вопроса о создании вооруженных формирований южных и западных славян на территории заокеанской республики до апреля 1917 г. наталкивались на необходимость соблюдения условий нейтралитета, объявленного США. Это усиливало недовольство Петрограда, истолковывавшего позицию, занятую Вашингтоном в начале войны, как желание нажиться на трудностях военного времени и «скрытое германофильство».

«Польский вопрос», в свою очередь, стал одним из самых сложных в российско-американских отношениях. Усилия Вашингтона по его интернационализации и выступления Вильсона в защиту прав малых народов вызывали недовольство правительства Николая II, а после Февраля представителей правоцентристских политических сил. Этот вопрос считался сугубо внутренним делом, частью национально-религиозной проблемы, не подлежащей международному обсуждению. Кроме того, политика в «польском», а также в «югославянском» и «чехословацком» вопросах, превратившаяся в механизм реализации принципов вильсоновской дипломатии, привела к столкновению российского мессианства, основанного на идее этнорелигиозного пафоса и панславизма, и американского, питавшегося идеей освободительной миссии и распространения демократических идеалов.

И наконец, недовольство России посредническими усилиями президента США в инициировании «несвоевременного мира» укреплялось подходом вашингтонской администрации к решению вопроса о судьбе австрийских славян. Сначала, как пишет В.Л. Мальков, в Вене и Петрограде одновременно озаботились деятельностью близкого друга и советника президента по восточноевропейским делам Ч. Крейна, который, опираясь на Школу славянских исследований при Чикагском университете, развернул просветительскую и политическую кампанию в защиту прав национальных меньшинств Габсбургской империи на обретение собственной государственности[97]. Затем США превратились в сторонника сохранения целостности Австро-Венгрии. Обе позиции были одинаково опасны для русской стороны. В первом случае вызывала тревогу мысль, что вмешательство во внутриполитическую жизнь империи Габсбургов может обернуться подобным же вторжением в национально-религиозную политику России (тем более по мере того, как обнаружилось стремление Вильсона придать своему взгляду на вопрос о правах больших и малых народов универсальный характер). Во втором – наносился удар по славянским программам сначала царского, а затем Временного правительств.

В то же время вследствие сближения славянской политики России с установками союзных держав вообще и США, в частности, как результат изменения позиции русской стороны по вопросу о независимости Польши (в особенности после прихода к власти второго состава Временного правительства и отмежевания дипломатии Керенского-Терещенко от линии Милюкова), высветилась дополнительная возможность для политического сотрудничества. Достаточно указать на дебаты о признании Польского национального комитета в Париже и формировании добровольческой польской армии, а также югославянского корпуса в США.

Анализ источников позволяет сделать вывод о том, что ни правительство Николая II, ни Временное правительство не смогли по достоинству оценить влияния славянского движения за океаном на позицию администрации В. Вильсона и в целом его роли в деятельности славянства в период Первой мировой войны. Это объяснялось европоцентристской ориентацией внешнеполитического курса России, а также эгоистичной установкой Временного правительства на использование США в качестве кредитора и заимодавца. В свою очередь на берегах Потомака оценивали ситуацию по другую сторону Атлантики сквозь призму возможностей России продолжать военные действия на Восточном фронте, так как в 1917 г. опасения чрезмерного усиления Российской империи в Европе[98] уже сменились страхом перед вероятностью ее выхода из войны.

В то же время славянское движение в Америке оказалось своеобразной «лакмусовой бумажкой», ибо настроения представителей славянских групп за океаном явились достаточно яркой иллюстрацией падения авторитета России в среде славянства, разочарования ее медлительностью и неготовностью к решительным действиям. Это возникшее ощущение обманутых надежд стало частью исторической памяти славянства и проявилось в послевоенных событиях.

Что же касается Соединенных Штатов, то в данном случае совершенно очевидно укрепление их роли в качестве защитников интересов славян, чему способствовала позиция В. Вильсона в иммиграционном вопросе, его неизменное внимание к обращениям различных славянских организаций, рассуждения о правах малых наций, привлекавшие к нему голоса славянских иммигрантов. Активная позиция польских кругов в Америке во главе с И. Падеревским способствовала ранней активизации В. Вильсона в «польском вопросе». Параллельно деятельность югославян и чехословаков принесла свои позитивные результаты. И если в 1916–1917 гг. обещания в их адрес со стороны президента США не обрели никакой конкретной программы, уже в июне 1918 г. исполнявший обязанности консула в Сан-Франциско Ю.С. Романовский констатировал: «Американское общественное мнение, а за ним и правительственное будет поддерживать не нытье, а эффективное национальное движение… Американское правительство… ныне всячески старается поощрить такого рода движение»[99].

Октябрьская революция вызвала к жизни появление ленинского Декрета о мире, в результате чего наряду с «миром без победы» В. Вильсона возникла еще одна программа о всеобщем демократическом мире без аннексий и контрибуций, основанном на принципах равенства, честного сотрудничества и отказа от тайной дипломатии. Оба эти обращения, адресованные правительствам и народам воюющих стран, провозглашали в качестве одного из основополагающих принципов право наций на самоопределение. Парадокс заключался в том, что, несмотря на восторги в США по поводу Февральской революции, которая поначалу воспринималась и американским послом Д. Фрэнсисом, и советниками Белого дома по «русскому вопросу» Ч. Крейном и С. Харпером, а вслед за ними вашингтонской администрацией как политическая, ориентированная на либерализацию национальных отношений в духе установок Вильсона и присоединение к его формуле мира, только после Октября произошло совпадение по основным принципам новой дипломатии[100].

Взаимоотношения России и США вступали в новую стадию своего развития.