Повесть о двух Кеннанах: американские представления и политика в отношении России, 1891–1991

Д.Э. Дэвис (Ун-т штата Иллинойс, США),
Ю.П. Трани (Ун-т Содружества, Виргиния, США)

Истоки американской дипломатии в отношении России и Китая в ХХ в. восходят к последнему десятилетию XIX столетия, когда в 1891 г. издательство «Сенчури» опубликовало книги Уильяма У. Рокхилла «Земля лам: Заметки о путешествии по Китаю, Монголии и Тибету» и Джорджа Кеннана «Сибирь и ссылка». Издатель способствовал формированию американского общественного мнения через серию публикаций в известном журнале «Сенчури Мэгэзин», в которых была дана положительная оценка впечатлениям дипломата Рокхилла и путешественника Кеннана после их знаменитых поездок в Китай и Россию в 1880-е годы. Под влиянием заметок Рокхилла американцы были очарованы обаянием и тайной Востока, позиция Кеннана, напротив, способствовала возникновению у них чувства неприятия России. Вследствие этого в Америке прочно сформировалось положительное восприятие Китая и негативное — России. Эти представления легли в основу американской политики, симпатизирующей Китаю и неблагосклонной в отношении России.

На протяжении длительного времени, после появления книги о Сибири Кеннана-старшего вплоть до публикации работ его дальнего родственника Джорджа Ф. Кеннана, политика США в отношении России носила враждебный характер. Президенты Теодор Рузвельт и Вудро Вильсон поддерживали атмосферу негативного восприятия России и проводили недружественную по отношению к этой стране политику. Исключение составил период правления Временного правительства в 1917 г., а также 1933—1945 гг., с момента установления дипломатических отношений между США и СССР до окончания Второй мировой войны. Т. Рузвельт выступил с резкой критикой дальневосточной политики России, а В. Вильсон поддержал военную интервенцию и установление блокады Советской России. По распоряжению министра юстиции М. Пальмера были проведены массовые полицейские рейды против радикалов, а подозреваемые в связях с коммунистами американцы были высланы из страны. В 1920-е годы министр торговли Герберт Гувер и государственный секретарь Чарльз Э. Юз резко ограничили торговлю с Советской Россией, что было с одобрением встречено американскими профсоюзами и различными религиозными организациями. Ученые-эмигранты из России влились в хор американских экспертов и способствовали подготовке целого поколения специалистов-советологов, выступавших с резкой критикой СССР. Их примеру последовали и многие американские журналисты, и только «великая депрессия» и экспансионистские притязания Японии заставили президента Франклина Д. Рузвельта пойти на установление дипломатических отношений с СССР и открыли путь к советско-американскому сотрудничеству в годы Второй мировой войны. Джордж Ф. Кеннан провел подготовительную работу по открытию американского посольства в Москве, заложив основы для деятельности первого посла в СССР Уильяма Буллита и его преемника Джозефа Дэвиса. С 1938 по 1944 г. Кеннан провел в Западной Европе, однако в 1944 г. вместе с послом Авереллом Гарриманом вернулся в Советский Союз. Впоследствии Кеннан пересмотрел свои взгляды в отношении СССР времен правления Сталина и дополнил их новыми соображениями. К концу войны он укрепил свою уверенность в том, что внешняя политика Ф. Рузвельта по отношению к Советскому Союзу носила неверный характер и неизбежно должна была потерпеть крах. В феврале 1946 г. он изложил свои взгляды в «Длинной телеграмме».

Прослеживается явная интеллектуальная преемственность между книгой Кеннана-старшего «Сибирь и ссылка», опубликованной в 1891 г., и «Длинной телеграммой» Кеннана-младшего, написанной в 1946 г. Весь этот период был наполнен негативными представлениями и политикой по отношению к СССР, прерванными на незначительное время дипломатическим признанием Советов, выделением помощи по программе ленд-лиза, а также ростом взаимопонимания на завершающем этапе Второй мировой войны, достигшем кульминации в Тегеране и Ялте. Однако после кончины Ф. Рузвельта 12 апреля 1945 г. путь к возможному послевоенному советско-американскому сотрудничеству был утрачен. Возросшая подозрительность президента Гарри Трумэна в отношении Советского Союза проявилась уже на Потсдамской конференции. За этим последовала эскалация обвинений в адрес друг друга с обеих сторон, разработка Джорджем Ф. Кеннаном доктрины «сдерживания», а затем его преемником на посту руководителя отдела планирования политики государственного департамента Полем Нитцем доктрины «массированного возмездия» — самой жесткой формулы в арсенале идеологического обоснования холодной войны. В результате негативные представления и враждебная политика в отношении России, истоки которой были заложены Кеннаном-старшим, нашли свое законченное оформление при Кеннане-младшем.

Только к 1990-м годам начался пересмотр сложившихся представлений и прочно укоренившейся политики. С одной стороны, произошел распад Советского Союза, повлекший за собой эксперимент по строительству демократии и капитализма. Формировавшийся новый облик России не мог не повлиять на изменение политики США, основные принципы которой были заложены столетие назад. С другой стороны, события на площади Тяньаньмынь, а также угрожающие темпы роста китайской экономики и военной мощи вынудили американцев пересмотреть свое отношение к этому коммунистическому режиму.

На протяжении ХХ в. и Китай и Россия в свойственной каждой из этих стран уникальной манере неоднократно представляли для Америки серьезную внешнеполитическую угрозу. К началу ХХІ в. американские представления о России стали более позитивными, в то время как в восприятии Китая все чаще теперь превалируют негативные ноты. Однако, несмотря на объявление так называемой войны против терроризма, а также ввод войск в Афганистан и Ирак, отношения с Россией и Китаем по-прежнему остаются сложными и продолжают являться приоритетными направлениями американской внешней политики Соединенных Штатов. В готовящейся в настоящее время к публикации монографии авторам предстоит проследить реакцию Америки на основные внешнеполитические угрозы ХХ в. как на уровне общественного мнения, так и при выработке внешнеполитического курса, а также показать, насколько предложенная США стратегия в отношении России и Китая может быть использована в будущем[1]. Цель данной работы — проанализировать, как складывавшееся в американском обществе восприятие России повлияло на формирование внешней политики США.

ПЕРВЫЙ КЕННАН

На протяжении длительного времени, начиная с 1880-х годов вплоть до революции 1917 г., признанным экспертом в области изучения России, оказавшем решающее влияние на формирование умов своих соотечественников, по праву можно считать Джорджа Кеннана. Взгляды Кеннана укладывались в общее русло американского мышления того времени и были хорошо востребованы политиками, дорожившими его мнением и оценкой ситуации. Неприязненное отношение Кеннана к России стало решающим при формировании и проведении американской внешней политики. Поэтому, если мы хотим понять, почему американцы и до 1917 г., и в дальнейшем не питали симпатий к России, представляется чрезвычайно важным изучить взгляды Кеннана. Американские представления о России были главным образом основаны на солидном, двухтомном исследовании Кеннана о тюремной системе для политически неблагонадежных лиц в Сибири, а также на множестве его статей, вышедших в свет как до публикации книги в 1891 г., так и после нее, вплоть до начала Первой мировой войны и в последующий период.

Сам Кеннан проделал путь от русофила до русофоба. Он с глубоким презрением относился к царскому режиму, однако при этом считал, что простой народ не несет никакой ответственности за происходящее в России. Вскоре после путешествия по Сибири в 1880-е годы Кеннан стал самым признанным в США славистом и заявил, что царский режим по существу является неприкрытым варварством, поскольку, с его точки зрения, именно он способствовал созданию бесчеловечной и несправедливой карательной системы, буквально пронизавшей всю страну. Мнение Кеннана всколыхнуло американское общество в отношении проводимой Соединенными Штатами дипломатии. Вскоре последовало и первое политическое последствие – антироссийская позиция президента Теодора Рузвельта на Портсмутской мирной конференции 1905 г., призванной подвести итоги русско-японской войны[2].

Книга Кеннана была основана на впечатлениях автора от путешествия по России. В мае 1885 г. он отплыл из Нью-Йорка в Ливерпуль вместе с художником из Бостона Джорджем Фростом. Конечным пунктом назначения двух путешественников была Сибирь, где они намеревались провести около года, после чего в августе 1886 г. вернуться в Нью-Йорк. Позже Кеннан отмечал, что его целью было представить американцам целостную картину жизни народа и его традиций, а также проанализировать систему ссылок в России и политику правительства Александра III по отношению к своим подданным. «Я отправился в Россию, — писал Кеннан, — с тем, чтобы изучить, как функционирует система карательных органов, познакомиться с системой ссылок, жизнью изгнанников и преступников и получить представление о том, как власти обращаются со своими врагами в тюрьмах и на рудниках Восточной Сибири»[3]. Кеннан утверждал, что его поездка носила самый пристальный, но вместе с тем беспристрастный характер и что большая часть полученной им информации была основана на сведениях из официальных источников, и по сравнению с этим доля откровений заключенных, а также личных наблюдений оказалась ничтожно мала[4].

В результате представленная Кеннаном картина ограничилась г. Тюменью в Западной Сибири. Личные впечатления от того, как функционировала пересыльная тюрьма в Тюмени, из которой осужденные в кандалах весом не менее пяти фунтов с наполовину выбритыми головами переправлялись на баржах вниз по Иртышу и вверх по Оби в г. Томск, повергли путешественника в глубокое уныние и еще более убедили его в мнении о жестокости и несправедливости карательной системы в России. Количество пересыльных в Тюменской тюрьме в четыре раза превышало допустимые нормы, а ее санитарное состояние не выдерживало никакой критики. Условия содержания больных в тюремном госпитале были невыносимы. «Никогда прежде в своей жизни до посещения этих больничных стен я не видел таких белых, изможденных и прозрачных лиц на фоне серых от грязи подушек», – заключал Кеннан. Власти сами признавали, что положение представляется им «исключительно сложным». Чрезвычайно высокий уровень смертности среди заключенных – около 30% — позволил Кеннану сделать вывод о том, что Россия не вписывается в рамки цивилизованного мира. На баржах с пересыльными осужденными царила полная антисанитария.

Из Тюмени Кеннан отправил несколько первых писем редактору «Сенчури Мэгэзин» Р. Смиту, в одном из которых описал процесс собственного превращения из апологета в критика России, в особенности системы ее карательных органов и властных структур в целом. Он начал свое письмо следующими словами: «Я должен честно признаться в том, что таких ужасных тюрем я никогда ранее не видел, и что если и в других частях Сибири содержание заключенных находится на столь же недопустимом уровне, мне придется пересмотреть ряд своих ранее высказанных соображений по поводу системы ссылок. Тюменская пересыльная тюрьма больше всего из того, что я видел до сих пор, напоминает ад»[5]. Перемены в позиции Кеннана в отношении системы функционирования карательных органов в России были очевидны. В одном из своих писем он следующим образом обобщил свою точку зрения: «Когда я приехал в Сибирь… то считал, что жизнь ссыльных и каторжан в общем мало чем отличается здесь от жизни осужденных в большинстве других стран… Теперь от этого впечатления не осталось и следа… Бесполезно пытаться защищать систему карательных органов, осудить которую готов любой русский офицер в Сибири, считая ее изнурительной, разрушительной и полностью непригодной как для самих преступников, так и для страны в целом»[6].

Выводы, к которым пришел Кеннан в своей книге о системе ссылок в России, в целом сводились к следующему: необходимость отказа российских властей от политики принудительного заселения Сибири ссыльными, перенос мест отбывания тюремного заключения на европейскую часть России, уничтожение системы судебного произвола за счет повышения компетентности суда и предоставления осужденным права на апелляцию. Однако при этом Кеннан был далек от оптимистических прогнозов. «Я искренне надеюсь на то, что система ссылок в Сибири может быть ликвидирована, однако у меня существуют серьезные опасения полагать, что это позорное пятно цивилизации XIX века сохранится еще на долгие годы»[7].

Реакция американцев на лекции, статьи и книгу Кеннана была ошеломительной. Лекции Кеннана повсеместно пользовались колоссальным успехом: на каждой из них присутствовало не менее тысячи человек, а в крупных городах аудитория его слушателей увеличивалась вдвое[8]. На тот момент никто не мог сравниться с ролью, которую Кеннан, пользовавшийся огромной популярностью у себя на родине, сыграл в распространении в Америке негативных представлений о России. В восприятии слушателей Кеннана Сибирь превратилась в синоним лишений и страданий, а сам он прославился тем, что выходил на сцену для чтения босой, в тюремной робе и кандалах. Царь и олигархия, испытывавшие ненависть к любым проявлениям свободы в стране, способствовали усилению ответной враждебности со стороны интеллигенции в России. Это обстоятельство давало Кеннану основание сделать вывод о том, что при определенных обстоятельствах даже Лев Толстой мог быть арестован и сослан властями в Сибирь. Если бы Толстой продолжал писать, его бы точно отправили на рудники. Кеннан считал, что российское правительство не имеет права оставаться у власти, и «долг русского народа — свергнуть его»[9]. В одном из своих писем он утверждал: «Российское правительство — это не больное дитя, нуждающееся в опекуне, и не впечатлительный молодой поэт, уничтожить которого могут несколько критических журнальных заметок. Это довольно крепкий организм, способный встать на защиту своих интересов»[10].

По мнению Кеннана, российское чиновничество являлось главным тормозом на пути исторически обоснованного процесса «неуклонного движения к либеральной демократии». Проводников этих идей он называл людьми «по природе либеральными и терпимыми», поборниками демократических идеалов. В поддержку этой точки зрения он рисовал красочные картины, живописуя как политические заключенные в тюрьмах Санкт-Петербурга просовывают в соединяющие камеры туалетные трубы куски красных фланелевых кальсон и сине-белые носовые платки, предоставляя таким образом сокамерникам возможность продемонстрировать открытое неповиновение властям: заключенные размахивали американскими флагами через тюремные решетки четвертого июля, в день независимости США. Другие путешественники, возвращавшиеся из России, находили более интересным обратить внимание американцев на широкий спектр характерных для русского народа черт, начиная с невежества и религиозного фанатизма до прекрасного чувства юмора и радушного гостеприимства. Однако и они, как, впрочем, и американская общественность в целом вынуждены были признать, что наблюдения и выводы Кеннана представляют куда более значимый для Америки интерес[11]. «Чикаго Трибьюн» констатировала: «“Сенчури” все более и более очевидно разделяет позицию своего обозревателя. История нашего времени представлена в этом журнале более достоверно, чем в каких-либо других изданиях, а опубликованные в “Сенчури” статьи Джорджа Кеннана о России привлекают внимание всего цивилизованного мира…»[12]. Кеннан открыто парировал любые критические возражения в свой адрес: “Я осведомлен о системе ссылок больше, чем кто-либо другой в Управлении содержания тюрем России… и если бы я смог предстать перед судом с целью дачи показаний и защиты свидетелей, я подтвердил бы истинное состояние дел в этой сфере и опозорил российское правительство в глазах всего цивилизованного мира, а Александра III заставил бы залиться краской от стыда!»[13].

В общем и целом помимо книг «Палаточная жизнь в Сибири» (1870) и «Сибирь и ссылка» (1891) Кеннан опубликовал порядка 190 работ о России: только около 40 статей были посвящены описанию его пребывания в Сибири, порядка 90 – различным аспектам жизни в стране в целом, а еще в почти 60 редакционных, неподписанных им статьях также поднималась российская проблематика[14]. Пользовавшиеся чрезвычайной популярностью лекционные выступления Кеннана ни в коей мере не отвлекали его от насыщенной публицистической деятельности. «Серия публикаций, принадлежащая перу Кеннана, способна заметно увеличить тираж журнала», – отмечал один из авторов[15]. Кроме того, благодаря пользовавшимся повышенной популярностью репортажам Кеннана из Японии о ходе русско-японской войны его первая книга «Палаточная жизнь в Сибири» была не только переиздана в 1910 г., но и переведена на многие иностранные языки[16].

Первый Кеннан внушил американцам, что Россия — это не экзотическая земля жар-птицы, а страна, где правят нищета, несправедливость и тирания. Мало кто осмеливался возражать ему и оспаривать эту позицию[17]. К числу немногочисленных оппонентов Кеннана принадлежали богатый чикагский промышленник Чарльз Крейн, а также пользовавшийся его поддержкой в академических кругах профессор Сэмюэл Н. Харпер. Однако, несмотря на различия в отдельных оценках, они в целом соглашались с Кеннаном, резко критиковавшим Россию за отсутствие в ней либерального вектора развития. После большевистской революции в этот хор влились новые голоса эмигрировавших из России историков — Михаила Карповича, Георгия Вернадского и Михаила Флоринского, а также их многочисленных последователей. Их общими усилиями была воздвигнута прочная стена неприятия России, как царской, так и большевистской, а через поколения переброшен идейный мост, обеспечивший преемственность взглядов Джорджа Кеннана и Джорджа Ф. Кеннана[18].

Приступая к рассмотрению взглядов Джорджа Ф. Кеннана, важно отметить, как он отзывался о своем знаменитом «кузене, старшем Джордже Кеннане…»[19]. Этот «чрезвычайно известный человек, — писал Джордж Ф. Кеннан, — на самом деле приходился кузеном моему дедушке». Он находил много сходств в своей биографии и жизненном пути своего дальнего родственника: оба родились в один день (но в разные годы. — Ред.), оба связали свою профессиональную карьеру с Россией, оба были высланы из этой страны, приняты в члены Национального института искусств и литературы, а позже открыто ратовали в поддержку улучшения восприятия Японии в Америке. Дж. Кеннан-старший признавал собственные заслуги перед своим «кузеном». «Я предполагаю, – указывал Дж. Ф. Кеннан, — что он (Дж. Кеннан-старший. – Ред.) был бы доволен, если бы у него был сын, который сумел сделать для него то, чего удалось добиться мне»[20]. Так, в написанном Дж. Ф. Кеннаном пространном предисловии к прославившей его «кузена» книге «Сибирь и ссылка» он воздал хвалу храбрости и честности своему знаменитому родственнику, особо отметив, что «влияние его работ на просвещенные умы того времени было неоценимым»[21]. Как сообщили Дж. Ф. Кеннану в беседе, состоявшейся в 1934 г. в связи с вручением верительных грамот между американским послом Уильямом Буллитом и Председателем ЦИК СССР Михаилом Калининым, «книга Кеннана была названа настоящей Библией первых революционеров»[22]. Кеннан-младший отмечал: «И президент Вильсон, и государственный секретарь Лэнсинг считали Кеннана (старшего.— Ред.) самым серьезным и опытным экспертом по России и потому, столкнувшись со сложными проблемами, порожденными русской революцией, целиком полагались на его мнение при выработке политического курса по отношению к этой стране»[23]. Он также высказал предположение о том, что если бы не преклонный возраст Кеннана-старшего, Вильсон и Лэнсинг предоставили бы ему «возможность в 1918 году апробировать свои взгляды в качестве главы американской миссии в Сибири»[24]. Вместо этого, пренебрегнув предостережениями Кеннана, Вильсон и Лэнсинг предприняли попытку примирить позиции союзников и большевиков при подписании мирного договора в Версале в 1919 г., однако эта затея обернулась провалом[25].

К 1920 г. президент Вильсон пришел к выводу о том, что нравится это Америке или нет, но большевики надолго закрепились у власти в России. Это заставило Вильсона и нового государственного секретаря в его администрации Бейнбриджа Колби заняться разработкой новой политической стратегии в отношении России и таким образом заложить основы возобладавших впоследствии доктрины холодной войны и политики «сдерживания». Конечно, в 1920-е годы речь еще не шла о серьезном усилении напряженности, вооруженном противостоянии США и России или гонке вооружений. Однако определенные признаки подобного сценария дальнейшего развития событий — атмосфера подозрительности и неприятия, отсутствие взаимопонимания, а также неприязнь, страх, идеологическая вражда и дипломатическая изоляция — уже были налицо. Еще задолго до прихода большевиков к власти Вильсон высказывал осуждение в адрес царского режима, выступал за отмену американо-российского торгового договора 1832 г. и призывал усилить американское давление на Россию в связи с «еврейским вопросом». Поэтому теперь ему не составляло особого труда взять на вооружение взгляды Кеннана-старшего, а также тех его сторонников, которые на рубеже веков, а потом в годы русско-японской войны и период борьбы вокруг отмены торгового договора между двумя странами способствовали насаждению в Америке атмосферы русофобии.

Противостояние США и СССР зиждилось на идеологическом противопоставлении капитализма и социализма. Каждая из стран стремилась переустроить мир по собственному образу и подобию. Когда мир сопротивлялся, можно было оказать давление. Всем этим идеям высокая интеллектуальная репутация Вильсона придала особую респектабельность и, если угодно, доверие. По мнению многих современных исследователей, именно Вильсон заложил основы и определил общую направленность развития американской дипломатии в ХХ в. Так, по мнению Фрэнка Нинковича, главные направления американской международной политики начиная с 1939 г. были воплощением принципов, заложенных Вильсоном: Атлантическая хартия, Декларация об освобожденной Европе, доктрина Трумэна, план Маршалла и так далее. Тони Смит заявляет, что победа Соединенных Штатов в холодной войне явилась наглядным подтверждением тезиса Вильсона о необходимости установления нового мирового порядка. Уильям Р. Кейлор в своем великолепном очерке доказывает, что «доктрина Трумэна была в сущности декларацией принципов Вильсона»[26].

ВТОРОЙ КЕННАН

К моменту прихода к власти президента Франклина Д. Рузвельта стало очевидно, что политика изоляции не приносит ожидаемых результатов. Переживавшая в то время период «великой депрессии» Америка нуждалась в торговле с Советским Союзом. Кроме того, обе страны могли оказать друг другу дипломатическую поддержку в деле обуздания экспансионистских притязаний Японии. Теперь интеллектуальную респектабельность Вильсона сменили надежды Рузвельта на установление новых, конструктивных отношений с большевиками. Обмен послами и советниками был частью большой игры, задуманной американцами. Что касается Советского Союза, то он со своей стороны не предпринимал никаких шагов, направленных на сближение с Соединенными Штатами. Казалось, что 1933 год мог стать переломным моментом в развитии отношений между двумя странами. Русские обещали отказаться от подрывной деятельности, обеспечить безопасность американских граждан на своей территории (именно эта проблема привела к отмене в 1913 г. российско-американского торгового договора 1832 г. – Авт.), а также начать переговоры о погашении долгов царского правительства. Немногие ожидания оправдались, и только упадок американской внешней торговли, вызванный депрессией, привел к сближению с СССР. Вероятно, Советы вдобавок рассчитывали заручиться поддержкой Соединенных Штатов в сдерживании возросшей мощи Японии[27].

Примечательным стало избрание на должность президента в 1932 г. Франклина Делано Рузвельта, человека, который и ранее проявлял интерес к перспективам улучшения отношений с СССР. Приход к власти президента, выступавшего в поддержку дипломатического признания Советского Союза, представлял реальный шанс для нормализации отношений между двумя странами в том случае, если бы глава Белого дома взял на себя инициативу в решении этого вопроса. Занимая должность губернатора штата Нью-Йорк, Рузвельт достаточно часто в неофициальной обстановке обращался к этой теме[28]. В то время как президентская избирательная кампания набирала обороты, в мае 1932 г., члены «мозгового треста» Рузвельта пришли к выводу о том, что «развитие торговли (с Советским Союзом. — Ред.) может быть обеспечено только при условии установления дипломатических отношений», и настоятельно рекомендовали тщательным образом рассмотреть такую возможность[29]. В разгар избирательной кампании, летом 1932 г., в частной беседе с Уолтером Дюранти, длительное время занимавшим пост корреспондента «Нью-Йорк Таймс» в Москве, Рузвельт вновь поднял вопрос о перспективах отношений с Советским Союзом[30]. В декабре 1932 г. Ф. Рузвельт уже официально заявил о своих намерениях пересмотреть политику непризнания сразу после вступления в должность главы государства[31]. Он проявлял большой интерес к перспективам развития американо-советской торговли, а также рассчитывал на то, что улучшение отношений с СССР будет способствовать упрочению мира и положит заслон агрессии со стороны таких стран, как Япония. На деле Рузвельт был куда сильнее обеспокоен необходимостью усиления роли США в системе международной безопасности, нежели интересами американской торговли. Тем не менее и тот, и другой вопрос сыграли первостепенную роль в процессе пересмотра политики в отношении СССР в сторону признания[32]. В ожидании поддержки собственной позиции в американском обществе, которая открыла бы дорогу началу переговоров с Советским Союзом, президент еще некоторое время не решался принять окончательное решение по этому вопросу.

В октябре 1933 г. Рузвельт пришел к выводу о необходимости согласования вопроса о пересмотре отношений с СССР на политическом уровне. 10 октября он направил письмо Председателю ЦИК СССР Михаилу Калинину, в котором заявил о желании лично встретиться с советскими представителями для обсуждения различных вопросов, представляющих наибольший интерес для обеих стран[33]. В ответном письме, датированном 17 октября, Калинин выразил готовность направить в США советскую делегацию для согласования проблем двусторонних отношений[34]. Начавшиеся вскоре переговоры между министром иностранных дел СССР Максимом Литвиновым и представителями американского политического руководства подвели черту под периодом шестнадцатилетней неопределенности в советско-американских отношениях.

Улучшение отношений с США не предотвратило внутренних бед, постигших Советский Союз в тридцатые годы, – коллективизации и массовых чисток. Трудно было ожидать, что Соединенные Штаты надлежащим образом будет информировать посол Америки Джозеф Дэвис, преемник Уильяма Буллита, первого американского посла в Советском Союзе. Сменивший Дэвиса Лоренс Стейнхардт разделял жесткую позицию тех, кто считал, что с Советами можно вести диалог только с позиции силы[35]. Вторая мировая война на время сблизила две державы. Это особенно ощущалось в период пребывания на посту посла Соединенных Штатов в Советском Союзе Аверелла Гарримана. Однако после окончания войны между двумя странами вновь встала стена неприятия. В годы холодной войны советско-американские отношения переживали нелегкие времена, однако их формальная нормализация в 1930-е годы оставляла возможности для маневра с обеих сторон. Ни в годы администрации Вильсона, ни в период правления республиканцев речь о дипломатическом признании Советов не заходила. В 1920-е годы в нем не было потребности, так как тогда никто, включая самих большевиков, не испытывал уверенности в успехе социалистического эксперимента.

На протяжении многих лет сохранялась определенная преемственность американской политики по отношению к России. Критика царского режима Кеннаном-старшим сменилась политикой «карантина» Вильсона, а впоследствии доктриной «сдерживания», разработанной Джорджем Ф. Кеннаном и другими политическими деятелями, в число которых входил советник Белого дома Кларк Клиффорд. Исключение составлял лишь период президентства Франклина Рузвельта (1933—1945). Наиболее интересным аспектом исследования Кеннана можно назвать его утверждение о бесполезности внутренней игры с целью завоевания доверия Советов и установления дружеских отношений с Россией, в поддержку которой выступали американский представитель Красного Креста Реймонд Робинс, военный атташе, генерал Уильям Джадсон, Уильям Буллит, и, впоследствии, президент Франклин Д. Рузвельт[36]. В двух нашумевших работах, в «Длинной телеграмме», увидевшей свет 22 февраля 1946 г., а также статье «Истоки поведения Советов», опубликованной журналом «Форин Эфферс» в июле 1947 г., Кеннан решительно отверг идею Рузвельта о необходимости поддержания партнерских отношений с СССР, заявив, что это представляется невозможным до тех пор, пока у власти в стране будет находиться диктатор Иосиф Сталин. Кеннан предостерегал Соединенные Штаты от сближения и признания общности целей с Советским Союзом. По его мнению, добрая воля, ранее проявленная США в отношении России, не принесла никаких результатов.

В «Докладе Клиффорда», составленном на основе рекомендаций Джорджа Ф. Кеннана и представленном на рассмотрение президента Трумэна в сентябре 1946 г., советская дипломатия была названа экспансионистской, нацеленной на «окончательное установление (любыми средствами. – Авт.) мирового господства Советского Союза путем усиления собственной мощи в ущерб другим государствам». «В целом, – отмечалось в “Докладе Клиффорда”, – ключ к пониманию современной внешней политики СССР лежит в приверженности советского руководства марксистской теории, предрекающей неминуемую гибель капиталистических государств…»[37]. Смерть Франклина Рузвельта 12 апреля 1945 г. знаменовала отказ от проводимой в годы Второй мировой войны политики советско-американского сотрудничества, на смену которой пришла доктрина «сдерживания».

Соблюдение принципов сдержанности, настойчивости и жесткости в отношении СССР, на чем в феврале 1946 и июле 1947 гг. настаивал Кеннан, было весьма созвучно политике, проводимой администрацией В. Вильсона. Лэнсинг как-то назвал эту политику выжидательной, а Колби именовал ее стратегией непризнания и карантина. Политическое окружение Вильсона первым пришло к выводу о том, что Россией правит меньшинство, которое следует отделять от народа. В этом тезисе не было и доли идеализма. Советская элита, по словам Кеннана, не выражает мнение народа. Вильсон считал бесполезным использовать вооруженную интервенцию и открытую конфронтацию в отношении России. Джордж Ф. Кеннан пришел к такому же заключению: «Термин “сдерживание», – утверждал он, – был подхвачен и с легкой руки прессы возведен до уровня “доктрины”, которая впоследствии была отождествлена с внешней политикой администрации (Трумэна. – Ред.). Таким образом, на наших глазах произошло рождение одного из несокрушимых мифов, который стал настоящим камнем преткновения для историков»[38].

Кеннан рассматривал сдерживание в качестве военной меры только в исключительных ситуациях. Особое значение он придавал «политическому сдерживанию в целях отражения политической угрозы». Дипломатии следовало сделать акцент на «долгосрочном, терпеливом, но решительном и бдительном сдерживании»[39]. Нота Колби 1920 г. указывала на угрозу подрывной деятельности и поддерживала стратегию непризнания России и карантина до тех пор, пока советская власть либо не пересмотрит свою политику, либо потерпит крах. Кеннан неоднократно высказывал серьезные опасения по поводу подрывной деятельности Коминтерна. Он придерживался убеждения о том, что США, обладавшие силой и ясно демонстрировавшие готовность ею воспользоваться, редко будут испытывать необходимость ее применять[40].

Дальнейшее развитие эти идеи получили в известной программной статье Кеннана «Истоки поведения Советов». Он назвал марксистскую идеологию «туманной, призрачной и непрактичной»[41]. Эти эпитеты были вполне созвучны замечанию Вильсона о большевиках как о «пустых фантазерах» и намеку Лэнсинга на то, что американцы имеют дело с «опасными идеалистами»[42]. В свое время Лэнсинг и Кеннан выступали с резкой критикой тех, кого Кеннан впоследствии назвал самонадеянными и двуличными апологетами марксизма. Вильсон обратил внимание на эти качества большевиков еще в статье, опубликованной в 1923 г. в журнале «Этлэнтик Мансли», а Кеннан позже охарактеризовал их как «агрессивных политических деятелей, отказывающихся идти на компромисс». Вильсон не понаслышке знал о том, что представляла собой политика большевиков, которую Кеннан назвал в высшей степени скрытной. Вильсон подчеркивал, что американцы первыми почувствуют перемены в политическом курсе Советов. Именно это впоследствии и произошло благодаря таким людям, как Франклин Рузвельт, Гарри Гопкинс, Генри Уоллес, и ряду других американских политиков и государственных деятелей. Кеннан в значительной степени разделял позицию Вильсона, хотя его вывод уже был адресован более сильному противнику. Вильсон признал правильной политику изоляции Советов, а также установление «карантина» вокруг России в целях защиты интересов соседствовавших с ней стран, даже если это означало активность политики союзников в Польше с целью не допустить победы Красной Армии в 1920 г., когда генерал Максим Вейган оказал поддержку маршалу Пилсудскому. Кеннан предложил программу «твердого и бдительного сдерживания»[43]. Он призывал к сдерживанию путем «умелого и неусыпного противодействия в различных, постоянно меняющихся географических и политических точках в зависимости от поворотов и маневров советской политики»[44]. В случае удачной реализации этой задачи советская власть вскоре осознает, что «взращивает в себе зерна собственной гибели, а… время всходов этих зерен заметно приблизится»[45].

Вскоре после появления работы Кеннана известный политолог и журналист Уолтер Липпман опубликовал в «Нью-Йорк Геральд Трибьюн» серию статей, объединенных впоследствии в книгу «Холодная война: очерк внешней политики США». Он подверг критике политику «сдерживания» Кеннана и косвенно доктрину «карантина» Вильсона. Взамен автор предложил совершенно иной вариант изоляции Советского Союза, который англичане стали именовать «кольцевым ограждением», будь то «санитарный кордон», «карантин» или «сдерживание». Липпман также ввел в широкое употребление термин «холодная война»[46].

С точки зрения Липпмана, идея сдерживания, которая была положена в основу доктрины Трумэна, провозглашенной президентом в речи американскому конгрессу 12 марта 1947 г., предполагала размещение сил по периметру границ СССР вместо их сосредоточения в атлантическом сообществе, включая регион средиземноморья. Целью этой политики должно было стать заключение договоров с Германией и Австрией, которые бы предусматривали вывод армий СССР и его союзников, даже если при этом потребовалось бы предоставить уступки Советскому Союзу в виде выплаты репараций, предоставления концессий, а также подписания с ним торговых соглашений. Красная Армия нанесла поражение Германии; теперь вывод ее войск должен был освободить Германию. Вывод помог бы также восстановить баланс сил на международной арене. В этом Липпман усматривал преемственность царской и советской дипломатии. Он называл вывод войск Красной Армии «серьезным испытанием», заимствовав эти слова из знаменитой речи «Четырнадцать пунктов», произнесенной Вудро Вильсоном 8 января 1918 г. «Нашей целью, — писал он, — не является организация идеологического крестового похода. Ею является не превращение восточноевропейских крестьян в джефферсоновских демократов… а военное урегулирование и восстановление независимости европейских государств путем вывода иностранных армий, включая нашу собственную»[47].

Лэнсинг и Вильсон с большой настороженностью относились к большевикам. Они осознавали, что их внешнеполитическая стратегия отличается от дипломатии царской России. Марксистская идеология внесла в нее серьезные коррективы. Фанатизм превратил Ленина и его окружение в несговорчивых оппортунистов, наградил, по словам Кеннана, «агрессивной непримиримостью». Липпман ошибался. Проанализировав доктрину марксизма-ленинизма, Кеннан пришел к выводу о том, что, по убеждению Ленина, «победоносный пролетариат… восстанет против капиталистического мира», а капиталистические страны представляют реальную угрозу для социалистического отечества. Советы таким образом, по утверждению Кеннана, преднамеренно распространяли «полумиф о непримиримой иностранной враждебности», впоследствии получивший известность в качестве доктрины двух лагерей. Вследствие «врожденного антагонизма между капитализмом и социализмом» Кремль обратился к политике секретности, двуличия, подозрительности и недружелюбия[48]. Кеннан указывал на отсталость России и на идеологические ошибки советской доктрины, порожденные диктатором. Решающим в исследовании Кеннана стал анализ деградации сталинской системы[49]. Липпман подверг критике позицию Кеннана.

В этом конкретном случае Кеннана можно по праву считать последователем идей Вильсона. Они оба были уверены в будущем крахе большевистской системы. При этом Вильсон, в отличие от Кеннана, считал, что это произойдет достаточно быстро. По мнению политиков, разделявших взгляды Вильсона, Америка обладала достаточным потенциалом для того, чтобы повлиять на расстановку сил в России и ускорить крушение советской власти. Необходимо отметить, что постепенно доктрина «сдерживания» в устах Кеннана утратила воинствующий тон, а его последователи, такие, как Дин Ачесон и Джон Фостер Даллес, напротив, заняли жесткую позицию и начали реализовывать ее на практике. Американские историки Айзексон и Томас следующим образом охарактеризовали эволюцию взглядов Кеннана: «Дипломат, так много сделавший в 1946 году для того, чтобы убедить официальный Вашингтон в необходимости сдерживания Советов – угрозой применения силы, а также при помощи политического и экономического давления, – к 1948 году почувствовал, что он породил чудовище»[50]. Кеннан положил начало пересмотру политики советско-американского сотрудничества, проводимой администрацией Ф. Рузвельта в годы Второй мировой войны[51].

Липпман подверг критике оборонительный характер доктрины «сдерживания», в соответствии с которой США и их союзники были призваны своевременно реагировать на угрозу агрессии со стороны СССР по всему периметру советской границы, а также со стороны других стран восточного блока. Фактически Советский Союз получал преимущества при нанесении первого удара, в то время как действия Соединенных Штатов и их союзников ограничивались оказанием отпора противнику, а также поддержанием уровня вооружения, достаточного для оказания противодействия агрессии. И тем не менее, несмотря на критику в адрес Кеннана со стороны более жестких оппонентов, именно его взгляды сыграли решающую роль в укреплении в Америке негативных представлений о Советском Союзе, согласно которым он должен был неизбежно распасться, либо, в соответствии с рейгановской интерпретацией доктрины «сдерживания», не выдержать гонки вооружений и смириться с военным господством США в мире. Начиная с первого Кеннана, дело которого продолжили вильсонисты, а затем в период деятельности второго Кеннана и вплоть до времени пребывания в Белом доме президента Р. Рейгана русофобия в Америке принимала различные очертания, наиболее враждебными из которых можно считать пальмеровские рейды в годы администрации Вильсона, а также кампанию маккартизма, когда расхожей в США стала фраза «лучше мертвый, чем красный».

Позиция Франклина Д. Рузвельта, которую, как показала встреча в Ялте в феврале 1945 г., разделяли Гарри Гопкинс, Эдвард Р. Стеттиниус, Джеймс Ф. Бирнс, Аверелл Гарриман и Джордж Маршалл, заложила основу для достижения компромисса в отношениях с СССР. Однако так называемые мудрецы из второго эшелона рузвельтовской администрации – Джордж Кеннан, Дин Ачесон, Чип Болен, Роберт Ловетт, Джон МакКлой – перечеркнули все надежды, связанные с дальнейшими перспективами налаживания конструктивных американо-советских отношений. Именно эти люди после кончины Рузвельта 12 апреля 1945 г. подтолкнули президента Гарри Трумэна предпринять коварный шаг по отношению к СССР, результатом которого стало провозглашение Соединенными Штатами в марте 1947 г. новой внешнеполитической стратегии — доктрины Трумэна. Новый президент заявил, что он не позволит Советскому Союзу «запугивать» США и призвал прекратить «нянчиться с Советами»[52]. В результате доктрина «сдерживания» получила более жесткое истолкование, и на первый план выдвинулась ее военная, а не политическая, как первоначально предполагал Кеннан, составляющая.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В течение двух лет после смерти президента Франклина Д. Рузвельта враждебное отношение к России, восходившее ко времени пребывания в пересылочных лагерях Сибири Дж. Кеннана-старшего, вновь стало лейтмотивом американского внешнеполитического курса. Гарри Гопкинс, входивший в «ближний круг» президента Рузвельта, в разговоре с Робертом Шервудом как-то заметил, что надежды Рузвельта, связанные с будущим сотрудничеством двух великих держав, безвозвратно утрачены:

«Мы искренне верили, что это событие (Ялтинская конференция. – Авт.) станет зарей нового дня, о котором мы долгие годы молились и который всячески стремились приблизить. Мы были абсолютно уверены в том, что одержали первую великую победу в деле укрепления мира — и под словом “мы” я подразумеваю всех нас (курсив авт.), все цивилизованное человечество. Русские доказали, что могут занимать разумную и дальновидную позицию, и поэтому ни у президента, ни у кого-либо из нас не было сомнения в том, что мы способны мирно сосуществовать и ладить с ними на протяжении столь длительного времени, какое только можно себе вообразить. Однако это возможно лишь при одном условии. Все мы должны помнить о том, что если что-нибудь произойдет со Сталиным, развитие событий может стать непредсказуемым. Мы всегда были уверены, что можем положиться на его разум и понимание, но при этом никогда точно не знали, какие силы стоят за ним в Кремле»[53].

Позиция Джорджа Ф. Кеннана, а также негативные рассуждения Липпмана в сущности являлись ошибочными и препятствовали проведению конструктивной и позитивной политики по отношению к Советскому Союзу, основы которой были заложены Ф. Рузвельтом[54]. После того как взгляды Кеннана трансформировались в политический курс администрации Трумэна, вторая холодная война, так же как и первая холодная война после ноты Колби от 9 августа 1920 г., стала неизбежной. В этой связи представляется удивительным, насколько в целом близки концепции Кеннана-старшего и Кеннана-младшего по отношению к царской России и Советскому Союзу[55]. Суть этих концепций можно вкратце сформулировать следующим образом — деспотическое государство, которое должно быть реформировано по образу и подобию американской демократии. Даже Липпман осознавал непреодолимые преграды на пути «процесса превращения восточноевропейских крестьян в джеферсоновских демократов». Взгляды первого Кеннана были положены в основу политики «карантина» В. Вильсона, позиция второго Кеннана нашла выражение в стратегии «сдерживания» правительства Г. Трумэна.

Ни в «Длинной телеграмме», ни в своей программной статье Кеннан не делал и намека на то, что со временем большевики могут смягчить свои идеологические установки и это позволит капитализму и коммунизму сосуществовать. С его точки зрения, две системы никогда не найдут общей почвы для широкомасштабного взаимодействия и сотрудничества. Любые признаки послабления советского режима для Кеннана неизбежно вели к его упадку, разрушению и ликвидации. Любопытно, что позиция Кеннана была созвучна сталинской доктрине противостояния двух лагерей – одна или другая система в конечном итоге вынуждена будет уступить место другой и, как утверждал Сталин, будет разрушена, или, по мнению Кеннана, резко ослабнет и взорвется изнутри. На праздновании пятидесятилетия «Длинной телеграммы» в феврале 1996 г. Кеннан отметил, что американское руководство лишь делало вид, что в годы войны ему удалось достичь дружественных отношений с русскими. Многие, с его точки зрения, искренне желали установления «радушных отношений» с СССР. Однако русские не проявили никакого интереса к таким западным инициативам, как создание Международного валютного фонда и Всемирного банка. Более того, оставался открытым вопрос о том, насколько достоверной являлась информация, поступавшая Сталину от его ближайшего окружения. Так, Кеннан допускал возможность того, что такие люди, как глава НКВД Лаврентий Берия, которого он называл «дикарем», могли дезинформировать Сталина[56].

На конференции, состоявшейся в Принстонском университете 20 февраля 2004 г. и посвященной 100-летию со дня рождения Дж.Ф. Кеннана, американский историк Роберт Такер, который оказал заметную помощь Кеннану при подготовке «Длинной телеграммы», обратил внимание собравшихся на слова Сталина о том, что столкновение двух систем неизбежно и Советский Союз должен приложить все свои усилия для наращивания вооружений с тем, чтобы быть готовым встретить все потенциальные угрозы враждебного мира. С точки зрения Такера, это означало, что Сталин не верил в силу дипломатии и стремился приблизить вооруженное противостояние – третью мировую войну. Как подчеркнул Такер, сославшись на речь Сталина от 9 февраля 1946 г., таково было невротическое видение Кремлем порочного, враждебного и полного угроз внешнего мира. Оно полностью исключало возможность установления modus vivendi в отношениях с Соединенными Штатами[57].

Эта позиция в корне противоречила оптимистическому подходу Ф. Рузвельта к отношениям с Советским Союзом, однако была весьма созвучна взглядам Вильсона и его окружения, в свое время испытавших на себе влияние идей Кеннана-старшего. Если заменить термин «коммунизм» на «царизм» в рассуждениях Кеннана-младшего, мы по существу не найдем каких-либо значительных различий со взглядами Кеннана-старшего. Джордж Ф. Кеннан совершенно откровенно сформулировал свою позицию по поводу будущего России, «которую нам легко себе представить: это будет капиталистическое либерально-демократическое государство, сходное по строю с нашей республикой»[58].

Оба Джорджа Кеннана на протяжении ХХ в. оказали чрезмерное влияние на формирование представлений и выработку американской политики по отношению к царской, а затем и большевистской России. Негативное восприятие России, реальным проявлением которого стали политика «карантина» и стратегия «сдерживания», оказало доминирующее влияние на теорию и практику американской внешней политики, препятствуя проведению взвешенного, прагматичного политического курса в отношении СССР. На конференции в Принстоне в феврале 2004 г. официальный биограф Дж.Ф. Кеннана, профессор Йельского университета Джон Л. Гэддис заметил, что для Кеннана распространение негативных представлений и формирование жесткой политики по отношению к Советскому Союзу были вынужденной мерой. В целях оправдания авторитарного режима в своей стране советское руководство нуждалось во враждебном внешнем окружении. Мир образца 1946 г. не был «безопасным миром». Отсутствовала свобода от страха уничтожения. По мнению Гэддиса, Кеннан проложил стезю между политикой умиротворения и перспективой начала третьей мировой войны. Кеннан призывал к долготерпению и считал, что Америка является «более привлекательным миром». Назвав Соединенные Штаты образцом исторического развития, он занял «высоконравственную позицию». Однако даже Гэддис вынужден был признать, что Кеннан был абсолютным пессимистом, человеком, «раздосадованным современным миром» и ощущавшим «отчуждение от своего общества». «Тревога», ставшая неотъемлемым атрибутом ХХ столетия, явилась решающим фактором в формировании негативного отношения Кеннана к России, которое, в свою очередь, предопределило позицию американского общества. Кеннан-дипломат превратился в Кеннана – общественного философа[59].

В наступившем ХХІ в., в условиях быстрого развития коммунистического Китая и растущей угрозы с его стороны, сложившиеся стереотипы в восприятии России, а также в политике, проводимой в отношении этой страны, должны измениться. Возможно, в будущем Соединенные Штаты и Россия будут нуждаться друг в друге даже в большей степени, чем в 1933 г., когда они столкнулись с японской агрессией и приходом к власти фашистов в Германии[60]. В ХХІ в. может произойти коренной пересмотр общей концепции восприятия американцами Китая и политики США по отношению к нему.

Перевод с английского А.А. Поршаковой