Дж. Фенимор Купер как социальный критик*

М.М. Сиротинская

Нельзя сказать, что в России Фенимора Купера знают плохо. Но широкой общественности он известен главным образом как писатель для детей и юношества, автор пенталогии о Кожаном Чулке, морских и некоторых исторических романов, что во многом объясняется тем, что на русский язык переводились в основном эти его произведения[1]. Купер – автор ряда романов, публицистических сочинений, таких, как «Представления американцев, как их наблюдал путешествующий холостяк» (1828), «Письмо соотечественникам» (1834), «Американский демократ» (1838), «Нью-Йорк» (рукопись неоконченной работы «Города Манхеттена»), долгое время оставался в тени.

Перу писателя также принадлежат пять томов путевых очерков о Европе. Они были написаны по следам его пребывания в Старом Свете в 1826–1833 гг. (формально до осени 1828 г. он выполнял необременительные обязанности генерального консула США в Лионе) и опубликованы в 1836–1838 гг. Наибольший резонанс вызвали «Европейские заметки: Швейцария» и «Европейские заметки: Франция», где автор чаще выступал от первого лица, живо описывал нравы и обычаи людей. Купером планировались еще несколько книг, в том числе о Германии. Но издатели не проявили интереса – страна переживала тяжелый экономический кризис, рынок был насыщен литературой путешествий. Путевые заметки были переизданы в США лишь в конце XX в. в рамках полного, отвечающего современным требованиям текстуального анализа собрания сочинений Фенимора Купера в 48 томах, известного как «Сооper Edition»[2].

В последние годы предпринимаются попытки представить российскому читателю Купера во всей полноте. Научно-издательским центром «Ладомир» начата программа под названием «Неизвестный Фенимор Купер», охватывающая 19 томов. Уже изданы восемь его произведений, в том числе утопия «Кратер…» (1847). Тексты снабжены справочным аппаратом, примечаниями и приложениями[3]. Готовятся к публикации романы «Домой», «Дома» (1838), трилогия о земельной ренте, памфлет «Американский демократ» и другие работы, которые либо вообще не издавались в России, либо переводились давно и потому стали библиографической редкостью, либо были неполными и далеко несовершенными с точки зрения перевода.

Отечественные исследователи, главным образом литературоведы и журналисты, внесли весомый вклад в изучение жизни и творчества писателя. О нем написаны прекрасные биографии. Получили всестороннее освещение проблемы роли и места Купера в американской национальной литературе, особенностей его творческой манеры, восприятия его романов в России. Анализировались темы американского фронтира, общества и природы в прозе писателя, рассматривались некоторые общие принципы, связывавшие его творчество с исканиями современных ему американских художников. Внимание уделялось и Куперу, автору социальных романов. Правда, значительно менее изучены европейская трилогия писателя, его путевые очерки[4].

В целом после ознакомления с трудами российских исследователей может сложиться впечатление о демократизме Фенимора Купера, пусть ограниченном и непоследовательном. Проводятся параллели между ним и Т. Джефферсоном. В творчестве Купера нередко выделяются несколько периодов. Вначале он пытается в лучшем свете представить Соединенные Штаты европейцам. В этом смысле показательна его работа «Представления американцев». После приезда из Европы на первый план выдвигается критическое начало в прозе писателя. Он разочаровывается в американской действительности, становится одним из наиболее решительных критиков американского буржуазного общества. В результате происходит стремительное падение его популярности на родине. Купер, вступивший в «политическую схватку с долларом», ощущает свое одиночество перед лицом нуворишей и демагогов.

«Представления американцев» нередко противопоставляют политическому трактату «Американский демократ». Действительно, цели этих произведений разные. Известно, что первое было написано в ответ на просьбу маркиза Ж. Лафайета. «Герой Старого и Нового Света» попросил Купера рассказать о его триумфальном путешествии по США в 1824–1825 гг. Писатель развил идею, решив создать книгу о самой Америке в ее восприятии европейским туристом, совершавшим поездку по заатлантической республике в то же время, что и Лафайет. Он стремится развеять предубеждения относительно американцев, показать, каким должен быть непредвзятый взгляд образованного иностранца на Соединенные Штаты (в качестве иностранца выступает не англичанин, а благоразумный холостяк-бельгиец, к которому в роли гида приставлен житель Нью-Йорка). При этом невольно американская действительность несколько приукрашивается.

«Американский демократ», отражавший чувства Купера после возвращения на родину, планировался как учебное пособие для школьников старших классов штата Нью-Йорк. Характерны названия глав этого памфлета: «О собственно американских принципах», «О равенстве», «О свободе», «О преимуществах демократии», «О недостатках демократии», «Об американской печати» (последние два раздела были переведены на русский язык[7]), и т.д. Книга была написана, как признавал сам автор в предисловии, «более с целью осуждения, нежели похвалы, с целью исправления создавшегося положения»[8].

Все же некоторые оценки жизни и творчества писателя, свойственные отечественной историографии, представляются одномерными, упрощенными. Купер, безусловно, — фигура сложная, неоднозначная. Сразу оговоримся, что за пределами данной статьи останутся Купер-маринист, Купер – автор индейского цикла и исторических романов.

В период пребывания в Старом Свете (1826–1833) Фенимор Купер оказывается в центре общественно-политической и культурной жизни Европы, в частности Франции. Писатель овладевает французским языком, перед ним открыты двери высшего парижского общества. Педагог, реформатор системы женского образования в США Э. Уиллард, находившаяся в конце 1830—начале 1831 г. в Париже, в своих письмах домой обращает внимание на высокую оценку творчества Купера во Франции[9].

Американский писатель поддерживает либеральное движение в Европе. Значительное влияние на его отношение к происходящему имеет Лафайет, который становится, несмотря на разницу в возрасте (Лафайету было около 70 лет, в то время как Куперу не исполнилось и сорока), его близким другом. Купер часто посещает ветерана революции в его загородном имении Лагранж неподалеку от Парижа – эти визиты писатель описывает с большой теплотой в своих путевых заметках.

Купер живо откликается на польские события. 9 июля 1831 г. в Париже он является председателем на собрании американских граждан, где одобрена резолюция в поддержку польских повстанцев и проведен сбор денежных пожертвований. Каждую неделю в парижском доме писателя собирается созданный в октябре 1831 г. проживающими в столице Франции американцами Американский польский комитет. Двери его дома постоянно открыты для беженцев; здесь они могут найти временный приют и горячую еду[10].

Проницательный наблюдатель, Купер, уже вскоре после прибытия во Францию, начинает осознавать, что престиж королевской власти не столь велик, как это пытается представить правительственная пресса. Во время скачек на Марсовом поле в октябре 1826 г. он обращает внимание на то, что французы в подавляющем большинстве проявляют полное равнодушие к членам королевской семьи. Их приветствуют главным образом иностранцы. А 1 января 1827 г. писатель с женой присутствуют на торжественном обеде (grand couvert) королевской семьи в Тюильри. По установленной Людовиком XIV придворной традиции на данный обед дважды в год приглашается широкая общественность. Купер разочарован: он приходит к выводу о том, что «королевская власть не должна выставляться напоказ во время поглощения пищи»[11]. В дальнейшем он отмечает распространение настроений недовольства во Франции, непрочность установленного Бурбонами режима, подчеркивает необходимость уступок либералам. В апреле 1830 г. он пишет своему другу Ч. Уилкесу о приближении кризиса во Франции. Французский народ, имеющий право голоса, считает он, либо будет управлять страной, либо разразится революция. Позднее в «Европейских заметках» Купер признает, что в 1830 г. оппозиция объединилась в своей ненависти к Старому порядку, хотя большинство «капиталистов», опасаясь последствий политических потрясений, выступали против революции. Победа завоевана благодаря мужеству и напору «молодых людей, связанных с прессой», а также поддержавших их «рабочих классов» Парижа[12].

Июльская революция 1830 г. застала Купера в Саксонии. Он срочно покидает Дрезден, где находятся его жена и дети, и отправляется в Париж (куда прибывает 20 августа), чтобы быть свидетелем «необычайных», по его словам, событий. Непосредственное отношение к ним имеет Лафайет, теперь самый влиятельный человек во Франции (он – главнокомандующий национальной гвардии). Однако Купер, хороший знаток людей, видит и определенный идеализм своего друга. Писатель быстро распознал подлинную сущность Луи Филиппа Орлеанского, провозглашенного в августе 1830 г. королем Франции. В сентябре 1830 г. Купер вместе с Лафайетом и другими американцами приглашен на прием у нового короля. Он замечает, что присутствие генерала смущает многих присутствующих. Вначале, рассказывает писатель, Луи-Филипп чисто официально приветствовал гостей-американцев. Затем он принял их отдельно, но характер приема показался Куперу «дурным предзнаменованием» для его друга. Король «выглядел мрачным, если не сказать недовольным», он всем своим видом демонстрировал, что мог бы обойтись без оказания дополнительного внимания американской группе. Показательным, в смысле отношения королевского двора к Лафайету и его сторонникам, Купер находит поведение молодого камергера. Покидая королевский дворец, писатель немного отстал от своих друзей и смог явственно услышать отчетливые слова придворного: «Прощай, Америка!». Эта нечаянно сорвавшаяся с уст фраза еще раз продемонстрировала, по мнению Купера, неискренность Луи-Филиппа, его показное внимание к ветерану революций. В политическом смысле, приходит к выводу писатель, дни Лафайета сочтены. Последующие события подтвердили правильность его догадок. Действительно, в декабре 1830 г. пост главнокомандующего национальной гвардии был ликвидирован без согласования с Лафайетом. Последний стал заложником собственной добропорядочности и доверия к королю[13]. В дальнейшем, после февральской революции 1848 г. во Франции, в письме редактору газеты «Albany Argus» Купер снова сделает акцент на лицемерии и хитрости Луи-Филиппа. Своим восшествием на престол, заключает он, король «обязан обстоятельствам, а своему падению – только самому себе»[14].

Купер остро ощущает нестабильность Июльской монархии, «крайнюю непрочность» трона. В марте 1832 г. в письме У. Данлепу он сравнивает Францию с вулканом, готовым взорваться в любой момент. В «Европейских заметках» он большое место отводит событиям 5–6 июня 1832 г. Несмотря на усилия правительства похороны бывшего главы кабинета К. Перье, умершего от свирепствовавшей в Париже холеры, не вызвали сочувствия народа. Напротив, похороны генерала Империи, лидера республиканской оппозиции, непримиримого противника Бурбонов М. Ламарка в июне 1832 г. окончились прямым противостоянием между народом и правительством, свидетелем которого был сам писатель. Купер понимает, что в существующих условиях невозможно в течение длительного времени проводить политику «золотой середины», приверженность которой объявили орлеанисты[15]. Сходным образом, кстати, высказывается и один из современных английских историков. Действительно, в целом политическая база Июльского режима оставалась крайне узкой (корпус избирателей составлял около 200 тыс. человек); к тому же после отставки кабинета Ж. Лаффита в 1831 г. темп реформ замедлился[16].

По просьбе «героя Старого и Нового Света» Купер вступает в дискуссию о финансовых расходах Франции, в сравнении с расходами республиканского правительства США. Эта дискуссия имела ярко выраженный политический характер. Ряд статей Купера 1832 г. во французской газете «National», наряду с брошюрами Лафайета и генерала С. Бернара, явились ответом на материалы, опубликованные в 1831 г. в журнале «Revue britannique». Последние принадлежали перу основателя и директора журнала С.-Л. Солнье, выполнявшего после революции 1830 г. функции префекта полиции. Солнье пытался опровергнуть заключения о правительстве Соединенных Штатов как о «дешевом» (a bon marché) правительстве, равно как и о том, что американцы не несут такого тяжелого бремени налогов, как подданные монархической Франции[17]. Купер на конкретных фактах пытается показать превосходство республиканской формы правления. Аргументы двух сторон использованы в политической борьбе между сторонниками Лафайета и правительством при обсуждении в палате депутатов бюджета 1832 г.[18]

После выступления Купера на стороне Лафайета, выхода в свет первого романа европейской трилогии «Браво» (1831) появляется ряд критичных рецензий в американской прессе. В июле 1833 г. редактор нью-йоркской вигской газеты «Commercial Advertiser» У. Стоун упрекает писателя в пропаганде республиканизма в Европе. Купера уличают в якобы корыстных побуждениях, плагиате. Писатель и его парижский друг С. Морзе, будущий изобретатель телеграфа, долгое время были убеждены в том, что рецензия в вигской газете «New York American» в июне 1832 г. инспирирована французскими правительственными кругами (в конечном итоге оказалось, что ее автором был проживавший в то время в Париже молодой американский журналист Э. Гоулд)[19].

В опубликованной в 1832 г. в Париже на французском языке фантастической аллегории «Нет пароходов – видение» и в «Письме соотечественникам» писатель вновь обращается к финансовой дискуссии, излагая собственную позицию по данному вопросу, цитируя пространные выдержки из американских и французских газет. Правда, в последние годы жизни он подвергает сомнению тезис о сравнительной дешевизне республиканской формы правления. В работе «Нью-Йорк» он отмечает огромные расходы на президентские выборы в США[20].

В конце 1820 — начале 1830-х годов Купер нередко рассуждает в духе ортодоксального либерализма. События в Старом Свете он рассматривает в контексте борьбы за свободу тех, кто стремится «возвратиться к прежним нормам или … злоупотреблениям», и тех, кто желает продолжать реформы или революцию. С его точки зрения, тенденция политического развития Европы – в сторону «естественных прав» народа; и его победа не вызывает сомнений. В результате революции 1830 г., считает он, французы приобрели больше прав и, что гораздо важнее, лучше осознали эти права. Говоря о «нарушении естественного права в английской конституции», он делает акцент на правах индивида, свободе личности[21].

Однако многие заключения Фенимора Купера отражают влияние классического республиканизма. «Классическое республиканское» мировосприятие еще опиралось на коммунитарную ментальность традиционного общества. В его основе – учения античности, философия флорентийских теоретиков эпохи Возрождения, английская политическая традиция. В отличие от классического либерализма классический республиканизм отдает предпочтение не конкретному индивиду, а обществу в целом, подразумевает подчинение личных интересов общественным. Особое внимание уделяется республиканскому стандарту морали, прежде всего гражданской добродетели, отстаивается принцип самоограничения. Идеальной формой государственного устройства признается так называемое смешанное правление, соединяющее элементы трех «чистых» форм: монархии, аристократии и демократии. Необходимыми условиями стабильного существования республики являются ее небольшие размеры, высокая степень однородности общества. Классические республиканцы с подозрением относятся к многопартийности, к коммерции[22].

Понятие «республика» Купер воспринимает в духе классицизма: она обозначает «общее дело», отражает представительство «общих интересов», стремление к общественному благу. В своей неоконченной работе «Нью-Йорк» он говорит о «тесной связи» «аристократии» с республиканизмом[23].

Собственно, оценки Купером политической системы США перекликаются с его взглядами на государственное устройство Франции 1830-х годов. 31 июля 1830 г. в парижской ратуше Лафайет в беседе с герцогом Орлеанским (которую в дальнейшем стали называть «программой ратуши») выразил приверженность концепции «монархии, окруженной республиканскими институтами». Луи-Филипп с радостью поддержал ее, что открыло ему путь к короне. Позднее Лафайет рассказал, что он имел в виду под республиканскими институтами. Это – возможность избрания нацией короля, принцип выборности офицеров национальной гвардии, расширение полномочий местных органов управления, и т.п.

Впоследствии Лафайет объяснял американскому другу свои действия в июльские дни невозможностью провозглашения республики во Франции в 1830 г. Поддержанный народом Парижа и национальной гвардией, он мог бы стать президентом. Но в условиях Европы тех лет французская республика не смогла бы просуществовать длительное время; к тому же и республиканская партия была еще малочисленной и не обладала реальной политической силой. Значительным влиянием пользовались так называемые нотабли — крупные землевладельцы, богатые предприниматели. Генерал отрицал приписанные ему слова, обращенные к Луи-Филиппу: «Вы – лучшая из республик». Его формулировка звучала так: «Вот лучшая из республик, для нас!». При этом «герой Старого и Нового Света» оценивал Конституцию США как «самую совершенную из всех, какие только существовали»[24].

В концепции «республиканской монархии», монархии по форме, предусматривающей ограниченные полномочия короля и обеспечивающей определенное расширение конституционных свобод, республики, «прикрывающейся мантией короля», Купер, как и Лафайет, не усматривает ничего абсурдного и противоестественного. Ведь с точки зрения американского писателя, понятие «республика», «хотя и не исключает, но необязательно включает идею демократии». Принцип всеобщего избирательного права для Франции он не одобряет, развивая мысль о необходимости возведения на престол под именем Генриха Ѵ ставленника Бурбонов герцога де Бордо (Лафайет, знающий настроения в стране, пытается уверить друга, что правлению Бурбонов во Франции пришел конец, «страна устала от них»). Основными ошибками, допущенными в 1830 г., Купер считает чрезмерное доверие Луи-Филиппу и то, что не были созданы условия для успешного функционирования республиканских институтов. Главной ошибкой «было установление трона до учреждения республики; доверие людям, а не институтам» (курс. авт.)[25].

Весной 1848 г., после учреждения Второй республики во Франции, Купер говорит о скрытых монархических симпатиях французов и снова высказывается в поддержку Генриха V, отводя фактическому главе Временного правительства Франции поэту А. Ламартину роль генерала Дж. Монка в период Английской революции XVII в. (как известно, Монк способствовал восшествию на трон Карла II и реставрации монархии). Идею «демократической» республики во Франции он отвергает, склоняясь в пользу «аристократической» республики. В апреле 1848 г. он под псевдонимом «путешественник» пишет в газете «Albany Argus»: «мы слышим только голос революционеров — остальная часть нации временно хранит молчание». В стабильное будущее Французской республики он не верит[26].

Безусловно, в середине XIX в. эти заключения имели оттенок предвзятости. Купер-республиканец проявляется и в нравственных, этических оценках. В его описании отцы-основатели — Дж. Вашингтон, Джон Джей[27], так же как и Ж. Лафайет, предстают наделенными многими добродетелями, мудрыми джентльменами. В «Представлениях американцев» подчеркивается бескорыстие Вашингтона, его постоянное следование долгу, а не собственным эгоистическим интересам, умеренность в потребностях. Создается образ Вашингтона — величественного римлянина: его характер «полностью дорический». Подобным образом изображены и Джон Джей, а также «честный» республиканец Э. Джексон. Те же величественность, «романскую суровость», непредубежденность отмечает Купер и в «герое Старого и Нового Света». Республиканская простота, искренность Лафайета противопоставляется лицемерию Луи-Филиппа, который появляется на прогулке в белой шляпе и с красным зонтиком, «сама приветливость и простота, снисходящий во всем величии к простому народу»[28].

Интересно, как меняется восприятие Купером Т. Джефферсона. В 1823 г. портрет третьего президента США кисти художника Т. Салли (репродукцию данного портрета можно увидеть в книге С. Иванько) наводит писателя на размышления. Купер признается, что был воспитан в том кругу, где имя Джефферсона упоминалось редко. Оно ассоциировалось в основном с якобинцами, «нелояльностью и политической ересью». В картине же Салли он видит другого Джефферсона. Это – «джентльмен во всей своей республиканской простоте». В Европе Купер начинает серьезно изучать бумаги Джефферсона, который представляется ему «величайшим человеком»[29].

Исследователи неоднократно обращали внимание на то влияние, которое оказывали на творчество Купера современные ему американские художники, например живописцы романтического направления так называемой школы Гудзон-Ривер, в частности ее лидер Т. Коул (он приехал в США из Англии в 1818 г. и стал приобретать известность в Нью-Йорке как пейзажист). Хотя писатель был не очень хорошо знаком с Коулом, он восхищался его талантом, в особенности циклом полотен «Поступь империи»[30], над которым художник работал с 1833 по 1836 г. Куперу близка теория Коула о цикличности исторического процесса, которая в значительной степени отражала воздействие классического республиканизма. Поскольку, как считали классические республиканцы, добродетель не может полностью побороть эгоистические устремления граждан республики, нравственный упадок общества необратим. Поэтому республики чрезвычайно слабы, они не могут существовать длительное время. Отсюда – необходимость повторения исторических циклов, мысль о неизбежном взлете и падении цивилизации[31].

Космология Купера, согласно американскому исследователю А. Аксельраду, включает идею циклического развития общества, от эпохи «варварства» к цивилизации, «роскоши», «пороку» и, наконец, к гибели, разрушению, запустению. Социальная утопия «Кратер…» отражает мировосприятие писателя. Главный герой романа Марк Вулстон отправляется в дальнее плавание, переживает кораблекрушение в Тихом океане и основывает на необитаемом рифе колонию. Марк, конечно же, джентльмен, наделенный многими добродетелями и здравым умом, становится прекрасным правителем, управляя ради общего блага. В первоначальной стадии своего развития Общество и Природа находятся в полной гармонии. Колония процветает, но по мере развития цивилизации растет отчуждение человека от Божественного промысла, его стремление поставить себя впереди Природы и Бога. Равновесие между Цивилизацией и Природой нарушается, создаются предпосылки для будущего разрушения. Почва для этого подготовлена утратой колонистами многих добродетелей, «почитанием себя прежде Бога», охватывающим большинство стремлением к «роскоши», порожденным леностью. В конце концов колония погибает. Сам Вулкан выступает в качестве символа: с одной стороны, это – Пик, вершина горы, предел человеческих устремлений, с другой, — кратер, бездна. Купер обеспокоен «перерождением» американского общества в годы так называемой джексоновской демократии, отходом от идиллического состояния общества и природы периода его молодости[32].

Влияние на Купера-мыслителя традиции классического республиканизма очевиднее всего в его восприятии конституционно-политического устройства США как союза небольших, суверенных республик, наподобие греческих полисов, управляемых добродетельными гражданами. Он по существу проводит идею малой республики, сходной с английскими «тауншипами» (часть графства), «окружной республики», которую защищал и Т. Джефферсон[33]. Как показывают «Письмо соотечественникам», «Американский демократ», «Представления американцев», республика Купера децентрализованная, в ней большая роль отводится штатам, местному самоуправлению. Североамериканский Союз рассматривается как «договор между отдельными общностями», как конфедерация, «конфедеративная республика». Роль «конфедеративного правительства» США в отношении отдельных штатов сведена к минимуму[34].

Купер признает, что источник власти — народ. Но идею прямых выборов он не одобряет. Концепцию народного суверенитета он трактует по-своему, заменяя формулировку «мы, народ…» на понятие «избирательный округ» (constituency). По его словам, «высший субъект власти, согласно конституции, — это штат, то есть легислатура штата»[35]. Поскольку народом называют людей, которым предоставлены политические права, в этом качестве выступают округа штатов, а именно правительства самих штатов. Конституция США, по Куперу, была принята не народом, а штатами, не отдельными делегатами конституционного конвента, а правительствами штатов, которые существовали в то время[36].

Эти заключения, однако, не свидетельствуют о том, что Купер является защитником доктрины «прав штатов». В период нуллификационного кризиса 1831–1833 гг.[37] он поддерживает президента Э. Джексона, выступает за сохранение Союза. Сторонники «прав штатов», полагает он, одержимы страстью, а не благоразумием; южнокаролинских радикалов он называет «сумасшедшими» (сентябрь 1832 г.). В «Европейских заметках» писатель пересказывает свою беседу с Лафайетом в библиотеке Лагранжа по поводу нуллификаторов и будущего Соединенных Штатов. Генерал, по его словам, признался, что распад Союза разобьет ему сердце. «Я надеюсь, они хотя бы позволят мне умереть, — добавил он, — перед тем как совершат это самоубийство наших институтов» (курс. авт.). Купер же был настроен оптимистично и не усматривал особых причин для беспокойства, находя, что в Америке не существовало влиятельной политической силы, реально заинтересованной в расторжении Союза[38].

В целом отношение писателя к проблеме рабства в США противоречивое. Среди его близких друзей были и противники рабства (Джеи), и южане, например, южнокаролинец У. Шубрик. Под некоторыми высказываниями Купера о рабстве, думается, могла бы подписаться и Г. Бичер-Стоу. В «Представлениях американцев» он приходит к заключению о безнравственности и порочности института рабства, выражает уверенность в конечном освобождении рабов. Он подчеркивает огромные преимущества свободного труда[39].

Вместе с тем некоторые заключения писателя созвучны доводам южан и выдержаны в откровенно расистском духе. Известным американским исследователем Р. Спиллером были обнаружены в Британском музее чрезвычайно интересные материалы. Это оригинальная рукопись статьи Купера на английском языке, направленная редактору французского журнала «Revue encyclopedique» Жюлльену. Она была опубликована в журнале на французском языке в апреле 1827 г. анонимно, под подписью «гражданин Соединенных Штатов» и явилась ответом писателя на статью экономиста С. де Сисмонди, посвященную проблеме рабства в Северной и Южной Америке и изданную в январском, того же года, номере «Revue encyclopedique». Заключительный абзац статьи Сисмонди говорит сам за себя. Французский экономист убежден: «Все просвещенные, гуманные и религиозные люди в обеих частях Америки должны стремиться к тому, чтобы уничтожить этот ужасный и позорный предрассудок», все люди, независимо от цвета кожи, должны быть признаны «братьями». Он – сторонник слияния двух рас; первые шаги на пути к амальгамации – освобождение и образование рабов. Купер, хотя и не выступает радикальным апологетом института рабства в Америке, тем не менее выдвигает аргументы в его защиту. С его точки зрения, на Севере черные уже пользуются практически равными с белыми правами, а Конгресс США не имеет права вмешиваться в вопрос о рабстве — это прерогатива отдельных штатов. Он высказывается против европейских «филантропов», обвиняя Старый Свет в поощрении работорговли. Подобно южным рабовладельцам, автор статьи проводит сопоставление положения американских рабов и крестьян Европы, не в пользу последних. Он делает поправки о «мягкости» системы рабства в Северной Америке. Хотя черные иногда являются депутатами законодательного собрания штата, адвокатами (он приводит конкретные примеры), Купер уверен: в целом они невежественны, бедны и глупы. Он находит маловероятной возможность смешения в Америке белой и черной рас в обозримом будущем. Многие выводы данной статьи повторяются в «Представлениях американцев», памфлете «Американский демократ». Некоторые рассуждения писателя об особом месте и роли рабовладельцев в обществе перекликаются с аргументами южан. Рабовладелец предстает подобием «аристократа», «высшей кастой»; его отличает независимый характер[40].

В романе «Веяния времени» (1850) 60-летний холостяк-адвокат Т. Данскомб, выражающий, по мнению некоторых исследователей, точку зрения самого писателя[41], заявляет, будто «африканское рабство» предопределено Божественными законами. Старик-негр Джеп из завершающего трилогию о земельной ренте романа «Краснокожие, или индейцы и инджины» (1846) недоумевает: «Почему не оставить меня в покое? Негр останется негром, а белый человек всегда будет белым человеком, так оно и должно быть»[42].

Значительный интерес, в смысле неоднозначной позиции Фенимора Купера в отношении рабства в Америке, представляет его введение к историческому труду «Нью-Йорк». В последние годы своей жизни (Купер умер в сентябре 1851 г.) писатель работал над историей г. Нью-Йорк. Труд под планировавшимся названием «Города Манхеттена» так и не был завершен. К сожалению, после смерти писателя большая часть рукописи была уничтожена при пожаре. Но сохранилось введение к нему, впервые опубликованное во время Гражданской войны (5–15 апреля 1864 г.) в ежедневной газете «Spirit of the Fair». Последняя издавалась организаторами так называемой Санитарной ярмарки Нью-Йорка с целью сбора средств для полуправительственного органа – Санитарной комиссии Соединенных Штатов, предшественника Американского Красного Креста. Санитарная комиссия на Севере Соединенных Штатов координировала действия различных общественных организаций, частных лиц и т.д. по оказанию помощи армии[43]. Затем, в июле 1864 г., выдержки из введения были перепечатаны представлявшим интересы Севера журналом «Continental Monthly». В 1930, а потом в 1975 гг. материалы из «Spirit of the Fair» вышли в свет в форме книги под названием «Нью-Йорк» (недавно появилась электронная версия последнего издания).

В работе «Нью-Йорк» Купер отвергает теорию «суверенитета штатов», доводы идеолога Юга Дж. Кэлхуна. Конституция США, считает он, не предусматривает права на сецессию. Институт рабства противоречит духу времени, здравому смыслу нации. Видимо, эти заключения Купера пришлись по душе устроителям ярмарки. Правда, не совсем понятно, что во время Гражданской войны, после подписанной А. Линкольном Прокламации об освобождении рабов, заставило их обратиться к данному труду Фенимора Купера. С точки зрения редактора газеты, «патриотичный и мудрый» автор, анализируя настоящее и будущее Нью-Йорка в условиях обсуждения компромисса 1850 г. – «последней тщетной попытки умиротворить предателей», как бы предвосхищал «серьезный кризис, переживаемый сейчас страной». Писатель, по его мнению, предупреждал своих южных друзей об опасности системы рабства[44].

На самом деле, судя по электронной версии «Нью-Йорка», Купер не усматривал большой опасности в существовании рабства в Соединенных Штатах. Он находил, что северяне в большинстве своем удовлетворены компромиссом 1850 г., в частности законом о беглых рабах. Эта проблема, думал он, будет решена сама собой, в том числе и благодаря численному превосходству белой расы ввиду иммиграции. Автор обвинял во всем аболиционистов, «нарушающих спокойствие» в стране. Их действия, по его словам, лишь еще сильнее «сковывают кандалы» на ногах рабов. Правда, газета «Spirit of the Fair», как и журнал «Continental Monthly», опубликовали неполный текст, благоразумно опустив некоторые разделы, расходившиеся с точкой зрения северян.

Теории политического представительства Купера также отнюдь не чужда идеология классического республиканизма. Участие в управлении, считает он, должно вверяться политически активным, независимым, наделенным добродетелью, талантом гражданам республики. Их главная цель — служить на благо всему обществу, а не отдельным его членам. Он придает большое значение активной гражданской позиции депутатов, их готовности жертвовать собственными интересами во имя республики. Представители не должны выходить за рамки заключенного договора, обязаны действовать только согласно собственной совести, не руководствуясь наказами избирателей. Тот представитель, который превышает кредит доверия, нарушает права народа. Автор трактата «Американский демократ» даже утверждает, будто «основа представительной системы — характер»[45]. Ряд современных исследователей проводят параллели между некоторыми заключениями Купера и высказываниями знаменитого Э. Берка, автора памфлета «Размышления о Французской революции» (1790)[46].

Нередко в роли благородных конгрессменов выступают сельские сквайры[47]. Здесь возникают ассоциации с классическими республиканцами, отдававшими предпочтение аграрной экономике, близкой к натуральному хозяйству, и прославлявшими «добродетельного йомена». К земельным джентри у Купера особое отношение. Его отец – судья, конгрессмен Уильям Купер, федералист по политическим убеждениям, человек, пользовавшийся большим влиянием в штате Нью-Йорк, а также семейство его жены С. ДеЛанси являлись крупными земельными собственниками. В романе «Пионеры» черты У. Купера воплощает умный, добрый судья Темпл, всегда выносящий справедливые решения[48].

Автор «Нью-Йорка», правда, заявляет, что уже не верит в «невинность и добродетель» сельского населения. По его словам, «ужасными средоточиями порока, греха и преступности» являются не только крупные города, такие, как Лондон, Париж и даже Нью-Йорк, но и самые тихие и уединенные уголки Соединенных Штатов. Сам Купер не отождествляет земельных собственников с аристократией. Он очень болезненно воспринимает обвинения в аристократизме, прекрасно понимая, сколь непопулярно слыть «аристократом» в североамериканской республике (так же, кстати, как и в революционной Франции). В «Автобиографии носового платка» изящно обыгрывается «аристократизм» героини — женского носового платка[49].

Термин «аристократия» употребляется писателем в различных значениях. К «аристократу» — тому, кто принадлежит к элите общества, он испытывает чувство, близкое к презрению. Иногда он понимает под «аристократичностью» поведение, не достойное республиканца. Но Купер также смеется над стремлением обывателей причислить к «аристократам» тех, кто выделяется среди большинства. Он жалуется на то, что в Соединенных Штатах «аристократом» может быть назван человек, не посещающий таверны[50].

По-иному оценивается европейская аристократия. В начале 1830-х годов к «партии аристократии» во Франции он относит сторонников Луи-Филиппа. Во Франции и в Англии, полагает писатель, основная борьба разворачивается не между защитниками монархии и республики, а между «аристократией», прикрывающейся мантией монархии, и демократией, народом, между интересами немногих и интересами большинства[51].

В «Браво» Купер предупреждает: республика, в которой политическая власть сосредоточена в руках одного класса, может быть воплощением власти меньшинства. Ведь Венецианская республика XVI в., несмотря на «тщеславное упорство, с каким она цеплялась за название “республика”, была в действительности замкнутой, грубой и чрезвычайно жестокой олигархией». Власть, хотя и не принадлежавшая одному человеку, была наследственным правом не в меньшей степени, нежели в монархических странах. Ведь дож, правитель республики, по существу являлся марионеткой в руках венецианских патрициев. Он вроде бы растроган мольбами возлюбленной невинного браво (наемный политический убийца) Якопо Фронтони и согласен отменить его казнь. От дожа, однако, ничего не зависит. Читателя ожидает неожиданный финал. Джельсомина надеется на помилование, но «перед ее глазами блеснул топор, и голова Якопо покатилась по камням, словно навстречу девушке»[52].

По существу же рафинированные земельные джентри Купера занимают место «естественной аристократии», природной аристократии мудрости и добродетели классического республиканизма, способной якобы наилучшим образом осуществлять управление на благо всего общества. Подобное понимание роли естественной аристократии характерно и для Т. Джефферсона, различавшего оказывающую положительное влияние на общество естественную аристократию и «псевдоаристократию, которую отличают благосостояние и рождение, а не добродетели и талант»[53].

Отсюда и высокомерное, презрительное отношение Купера к коммерции – занятию, недостойному подлинного джентльмена, гражданина республики, стремление возвыситься над интересами торговли (земельные собственники, которые жили за счет арендаторов земли, непосредственно не были вовлечены в рыночные отношения[54]). В его представлении полный антипод образованным, утонченным, предающимся праздности сельским джентри — денежная «аристократия», наделенная властью, бизнесмены (сейчас мы назвали бы их капиталистами), в частности из Новой Англии. Нередко именно в их руках находится законодательный орган (в «Письме соотечественникам» говорится о «законодательной узурпации»[55]). Писателю отвратителен торгашеский характер современного американского общества, где все подчинено извлечению прибыли и где нет места филантропии.

Эта тема поднята во многих произведениях писателя. Июльскую монархию он ассоциирует с «денежными интересами», ненавистными ему финансистами и банкирами. Америку периода «джексоновской демократии», утверждает он, символизирует «противостояние человека и доллара»[56]. Особенно зло звучат высказывания Купера в социальном романе «Моникины» (1835) – едкой сатиры на политический строй США и Великобритании, скрывающихся под именами Низкопрыгии и Высокопрыгии (существует точка зрения, что имеются в виду Франция – Низкопрыгия и Соединенные Штаты – Высокопрыгия[57]). В первой из этих стран над всем царствует Денежный Интерес, алчность. Большинство финансистов, как, например, отец главного героя Т. Голденкалф, одержимы лишь культом наживы, обеспокоены посягательствами на собственность. Школьный учитель Дж. Ньюкем в романе «Сатанстоу» – также лицемер, преклоняющийся перед золотом[58].

Поклонение «золотому тельцу», постоянно подчеркивает Купер, не характеризует здоровое общество. По его словам, коммерция — самая «развращенная и развращающая» сила, ведь излюбленные способы поведения торговцев – «злоупотребление и хула»[59].

В «Автобиографии носового платка» писатель показывает, как «торгаши» бесчестно, бессовестно наживаются на тяжком труде. Молодая французская швея (благородного происхождения) работает без устали, недосыпая, в течение двух месяцев, покупает для него дорогостоящие кружева и получает за свое великолепное творение всего два «наполеона»[60]. Во Франции носовой платок продается американцу за 100 франков (примерно 20 долл.). А в США дочь земельного спекулянта чрезвычайно горда оттого, что приобрела этот самый дорогой носовой платок, заплатив за него 100 долл. При этом, иронизирует писатель, она еще рассуждает о том, что тем самым помогает беднякам, производителям товара[61]. Купер чрезвычайно реалистично описывает тяжелую жизнь бедной девушки, жестокую эксплуатацию труда. Возникают аналогии с К. Марксом. Однако здесь надо быть весьма осторожным. Представляется справедливым замечание Дж. Гроссмена: перо писателя, скорее, направлено против нуворишей-коммерсантов. Вряд ли имеет смысл говорить о сочувствии писателя «рабочим классам», усматривать в нем защитника трудящихся[62].

Действительно, эгалитаризм, который, по мнению М.А. Филимоновой, был важным элементом классического республиканизма (в идеологии, например, якобинцев)[63], не был свойствен Фенимору Куперу. В этой связи интересно проследить его трактовку соотношения понятий «равенство» и «свобода».

Автор «Американского демократа» комментирует формулировку Джефферсона в Декларации независимости о том, что «все люди сотворены равными». Он по существу признает вклад Декларации независимости в естественно-правовую теорию и, тем самым, влияние либеральной философии на отцов-основателей. Равенство в правах, пишет он, составляет характерную черту демократий. Каждый человек обладает правом учреждать социальные институты в своих интересах; Бог не устанавливал политическое неравенство. Но Купер делает существенную оговорку. Равенство в Соединенных Штатах, полагает он, подразумевает лишь равенство в правах, «гражданских и политических»; люди не сотворены равными в физическом и нравственном отношении. «Равенство условий» несовместимо с цивилизацией, ведь оказывают влияние факторы образования, таланта, рождения, благосостояния. Оно может существовать лишь в обществах, которые близки к состоянию «дикости», и на практике означает лишь «всеобщую нищету». Неотвратимость социального неравенства в североамериканской республике вытекает из принципа частной собственности, которая составляет основу цивилизации[64]. Главный документ для автора — все же не Декларация независимости, а Конституция США.

По заключению американского исследователя Г. Моррисона, в целом в своих письмах (судя по опубликованному под редакцией Дж.Ф. Бирда шеститомному изданию) Фенимор Купер также ссылается главным образом на Конституцию Соединенных Штатов. Он обращается к Декларации независимости лишь один раз, и то мимоходом, когда речь заходит об ее авторстве[65].

К принципу всеобщего избирательного права в Америке (как и во Франции, о чем шла речь выше) Купер относится настороженно. Практику формирования депутатского корпуса согласно представительству собственности, путем либо высокого избирательного ценза, либо создания благоприятных условий для людей состоятельных, он считает глубоко «порочной». Но против умеренного избирательного ценза у него нет возражений. Отстранение части населения от участия в избирательном процессе по признаку расы, в зависимости от пола, возраста и ввиду некоторых других причин он находит вполне оправданным[66].

Должны быть также приняты во внимание, считает писатель, срок проживания кандидата в депутаты в данной местности, его социальный статус, личные качества. Некоторые его рассуждения об иммиграции перекликаются с аргументами ее решительных противников, в частности нейтивистов. Под влиянием гида путешествующий холостяк в «Представлениях американцев» приходит к выводу: иммигрантов характеризуют главным образом леность, нищета, «склонность к распущенности». Они в целом малообразованны и невежественны, плохо говорят на английском языке[67]. Отметим, что проблема отношения Купера к иммигрантам, «культурному многообразию» Америки того времени была предметом специального исследования. Обращалось внимание на то, что в конце 1820-х – начале 1830-х годов близким другом писателя был художник С. Морзе, один из идеологов нейтивистского движения, активный участник антикатолической кампании[68].

Поскольку, по Куперу, социальное неравенство неизбежно и цивилизация зиждется на собственности, «сумасшедшие теории» не должны потрясать страну. Писатель – ярый противник социальных утопий и всех «измов», в частности фурьеризма, коммунизма, антирентизма, феминизма, аболиционизма.

В своем последнем романе «Веяния времени» автор выступает противником всяких реформ и реформаторов, его раздражает современная тенденция «добиваться перемен ради перемен». Действительно, иногда высказывания холостяка-адвоката Т. Данскомба (куда идет Америка?) в беседе с его другом врачом Э. МакБрейном напоминают старческое брюзжанье[69].

Марк Вулстон, герой «Кратера…», сразу же отвергает «новомодные» «вздорные» идеи вроде «всеобщего равенства и общности имущества». Он отказывается создавать коммуну на основе общественной собственности, что, в числе прочего, и позволяет колонии выжить. Писатель, его устами, приходит к выводу о том, что цивилизованное общество не может существовать без собственности[70].

Примечателен сюжет единственной пьесы Купера «Вверх ногами, или Философия в юбке». Ее показывали в театре Бартона в Нью-Йорке четыре июньских вечера 1850 г. Главную роль 66-летнего богатого холостяка Ричарда Ловела исполнял известный актер У.Э. Бартон. Полностью комедия не сохранилась. Нам известны лишь ее общий замысел и одна сцена из первого акта. Под влияние некоего доктора Максоушела, читающего лекции по социализму, попал племянник главного героя, Фрэнк Ловел. Он выступает за прогресс, против «узкого, эгоистичного» индивидуализма, но за частную собственность. Увлечения Фрэнка не одобряют его дядя и подопечная Р. Ловела Эмили Уоррингтон, невеста племянника. В разговорах дяди с племянником и с Эмили писатель рисует упрощенно-карикатурный образ сторонника коммунизма как приверженца общности жен и детей. Доктор Максоушел охарактеризован как «авантюрист, изображающий из себя философа», его учения названы «чепухой»[71].

Резкий протест Купера вызывает антирентистское движение в штате Нью-Йорк[72]. Трилогия о земельной ренте[73], где прослеживается история семейства Литтлпейджей с середины XVIII в. до 1840-х годов, непосредственно посвящена защите системы лендлордизма. Арендаторы изображены автором в неблагоприятном свете. Здесь вряд ли целесообразно вести речь о какой-то личной его заинтересованности. Собственно, наследников У. Купера события 1840-х годов не затрагивали — в отличие от других землевладельцев, отец писателя не сдавал землю в аренду небольшими участками, а продавал ее бедным фермерам в собственность[74].

Один из лидеров антирентистского движения Сенека Ньюкем в романе «Краснокожие» имеет более отталкивающие черты, нежели его дед Джейсон Ньюкем. Это бесчестный демагог, озабоченный лишь собственным обогащением и в своей погоне за деньгами не останавливающийся даже перед поджогом хозяйского дома (ему помогает батрак Джошуа Байем). Можно согласиться, правда, с исследователями в том, что фигуры наследника земель вокруг «Вороньего гнезда“ Хью Роджера Литтлпейджа-младшего и его дяди, Хью Роджера-старшего (дядюшки Ро), в романе «Краснокожие» уступают по привлекательности и масштабности образов прадеду младшего Хью, Корни Литтлпейджу из «Сатанстоу»[75].

Писатель постоянно подчеркивает законность требований землевладельцев, отказывается устанавливать прямые аналогии между системой лендлордизма в штате Нью-Йорк и феодальным дворянством Западной Европы. Над обращением «инджинов», или «индеев» (т.е. арендаторов, переодетых в индейцев), к Хью Литтлпейджу-младшему как к «королю» он смеется. Писатель проводит параллели между антирентистским движением и борьбой колонистов против тирании Великобритании[76]. Он никак не хочет поверить в то, что историческая справедливость — на стороне фермеров, отстаивающих свои права на землю, что нью-йоркские джентри – класс, который неизбежно должен сойти с политической сцены Америки. С. Ньюкем возмущается: «наши вольные и честные арендаторы» обязаны платить землевладельцам дань за право жить на земле, которую они «сами возделывали в поте лица»[77].

Антирентистское движение, как видно, прямо затрагивающее проблемы равенства, наводит на размышления об европейском опыте, революциях в Старом Свете в середине XIX в. В это время Купер акцентирует внимание на некоторых общих чертах социально-политического развития США и европейских стран. Так, в письме сестре Ханне Купер Помероу в июне 1848 г. он ставит в один ряд эгалитарные теории в Соединенных Штатах и революционные события во Франции. При этом он недвусмысленно осуждает социальные аспекты французской революции. Половина жителей Куперстауна, заключает он, с удовольствием снесли бы его дом, так как он мешает свободному проходу, но «я тверд, и они начинают чувствовать, что моя собственность им не принадлежит». С точки зрения Купера, подобные настроения являются в настоящее время причиной многих бед во Франции, что приведет данную страну к «эксцессам». Автор «Нью-Йорка» уже говорит о необходимости «контролировать революции и насилие». «Право на революцию», т.е. насильственное изменение существующих институтов, характеризуется им как незаконное средство. Однако он не развивает данную мысль, быстро переходя на другой сюжет[78].

Писатель нередко высказывается о зарождающемся женском движении. Во второй четверти XIX в. американские женщины заявляют о себе и своих требованиях. Они начинают борьбу за право замужних женщин на собственность, в том числе возможность осуществлять контроль над собственными заработками, за совершенствование законодательства о наследовании имущества после смерти мужа, за совместное опекунство над детьми в случае развода, а также за право голоса и возможность получить образование. Первая петиция в поддержку билля о собственности замужних женщин была внесена в законодательное собрание штата Нью-Йорк в 1836 г. Э. Роуз, прибывшей в США незадолго до этого из Польши. В начале 1848 г. билль о собственности замужних женщин штата Нью-Йорк (Married Woman’s Property Law) стал законом. За женщинами были закреплены определенные имущественные права[79]. В июле 1848 г. в Сенека-Фоллз (штат Нью-Йорк) состоялся первый съезд участников движения за женское равноправие. Была принята так называемая Декларация чувств, прообразом для которой послужила Декларация независимости. Выдвинуто требование о предоставлении женщинам права голоса[80].

Рассуждения Купера о месте женщины в обществе, скорее, в духе республиканской традиции. Это образ добродетельной, скромной матери, не подверженной «пороку эгоистичности», чей долг – воспитывать детей, пробуждать патриотизм в муже. Политика – не ее сфера деятельности. Ее естественное предназначение — в культе «домашнего очага»; ее влияние ощущается в повседневной, домашней жизни. Делается акцент на обязанностях женщины. Женщина должна довольствоваться уважительным и нежным отношением к себе со стороны мужчины, рыцарским поклонением с его стороны. Купер подчеркивает готовность американского джентльмена обратиться к оружию для защиты женской репутации и своей чести. Соединенные Штаты, где до брака существует полная свобода общения между полами и где, напротив, сфера деятельности замужней женщины сведена главным образом к домашним заботам[81], характеризуются как «рай» для женщин. «Слабый» пол должен быть освобожден от тяжелого, неподобающего ему труда. Писатель находит неслучайным то, что продавщицами на рынках работают в основном те, кто родились за пределами Соединенных Штатов[82].

В письмах, дневниках писателя часто появляются женщины различных социальных слоев. В период сбора урожая в Новой Англии он насчитал едва ли шесть представительниц слабого пола. Путешествуя в 1828 г. по Швейцарии невдалеке от Люцерны, Купер обращает внимание на работающих в поле крестьян. Из 23 человек, по его наблюдению, 16 женщин. Он отмечает: женщины в Швейцарии выполняют все полевые работы, но выглядят гораздо лучше француженок[83].

В пьесе «Вверх ногами» новые теории воплощает Софи, называющая себя сестрой доктора Максоушела. Ее образ отрицательный. Она сама делает предложение холостяку, тот под ее напором дает согласие на женитьбу. Софи немедленно переезжает вместе с доктором в особняк Р. Ловела, берет бразды правления в свои руки, делая последнего несчастным. Холостяка спасает лишь неожиданное сообщение слуги Максоушела о том, что его хозяева на самом деле – супруги. Ловел изгоняет авантюристку. Все решается само собой: его потрясенный племянник отказывается от социалистических убеждений, к радости дяди и Эмили. Создается впечатление, что автор, устами Р. Ловела, подвергает критике законодательство штата Нью-Йорк. Новые законы, ворчит главный герой, могут заставить девушку выйти замуж за старика, — такие сейчас времена, «все вверх ногами»[84].

Жена, убежден холостяк Т. Данскомб, должна быть другом и помощником мужа, но ни в коем случае не должна им «верховодить». Он недоволен новым законом о собственности, который поддерживает «беглых жен», бросивших вызов Божественным законам, забывших о своих обязанностях. Замужние женщины скитаются по всей стране, «позвякивая кошельками» «перед носом» у мужа. Их «непослушание» законному супругу поощряется перспективой легкого получения развода. Собственно, главная обвиняемая романа, М. Монсон, как выясняется, – именно такая «беглая» жена, обладающая большим состоянием, и не намерена подчиняться контролю со стороны мужа. Поэтому она и скрывается от него в доме пожилой четы Гудвинов.

Интересно, что любимая старшая дочь писателя (всего у него было четверо дочерей и один сын) Сьюзен Августа Фенимор Купер, посвятившая себя литературной деятельности, разделяла взгляды отца. Широкую известность получили ее книга «Жизнь в деревне» (Rural Hours) 1850 г.[85], а также ее более поздняя статья «Избирательное право для женщин: Письмо христианским женщинам Америки» с критикой предоставления женщинам избирательного права[86]. Сама Сьюзен, обладавшая привлекательной внешностью и, как говорили, имевшая немалое число поклонников, в том числе и в Старом Свете, так и не вышла замуж. Фенимор Купер был категорически против европейских браков. С трудом можно представить себе ситуацию, писал он, которая «заставила бы нас разрешить какой-либо из наших дочерей европейский брак»[87].

Куперовская концепция свободы иногда созвучна либеральной. Цель свободы, как утверждает автор «Американского демократа», — счастье человека; индивидуум — вот цель «политической свободы»[88]. И все же в основном свобода истолковывается как определенное ограничение. Акцентируется внимание на том, что мы сейчас называем позитивной свободой, — необходимости участия граждан республики в управлении государством. Определяются главным образом не их права и свободы, а их обязанности. Свободу Купер характеризует как «такой общественный договор, который позволяет членам общества накладывать на себя не большие ограничения, чем те, которые диктуются реальной необходимостью»[89]. Свобода должна согласовываться с законами «естественной справедливости», с Божественным Провидением[90].

Вообще Фенимор Купер не разделяет идею «мажоритарной» демократии. В данной связи может возникнуть вопрос о его партийной принадлежности. Ряд исследователей рассматривает писателя как сторонника демократической партии[91]. Действительно, писатель одобряет борьбу президента Э. Джексона против Банка США. В «Автобиографии носового платка» обыгрываются последствия изъятия Джексоном депозитов из Банка США. Крупный земельный спекулянт Г. Хелфакр возмущается действиями «этого тигра», «старого негодника» Джексона[92]. Твердая позиция «короля Эндрю» по вопросу о возмещении Францией убытков, понесенных Соединенными Штатами в период наполеоновских войн[93], также пришлась Куперу по душе[94]. Однако можно согласиться с американским исследователем Дж. Мак Уильямсом: вряд ли следует преувеличивать его приверженность демократической партии. Купер восхищается, скорее, решительным характером Джексона, его победами в англо-американской войне 1812 г., патриотизмом старого генерала. Банк для него – прежде всего олицетворение денежных интересов, ненавистных ему нуворишей. Поэтому он приветствует действия президента. Сам писатель в своих европейских заметках признается, что не принадлежит ни к одной из партий[95].

Проблема «тирании большинства», «контроля общественного мнения» занимает одно из центральных мест в его творчестве. Эта тема присутствует и в «Представлениях американцев»[96], но более остро звучит в произведениях 1830–1840-х годов, в частности в памфлете «Американский демократ» (глава «О недостатках демократии»). В Соединенных Штатах, считает писатель, вмешательство общественного мнения в частную жизнь граждан приняло невероятные размеры, так что можно говорить лишь о кажущемся правлении народа. Он даже приходит к парадоксальному выводу о том, что в Америке существует меньше «социальной свободы», нежели в европейских странах. Недостаток североамериканской демократии — в ориентации на большинство, отсюда – постоянное стремление к среднему уровню, «к посредственности». Основной «порок» демократии — «в подмене закона общественным мнением».

Демократический строй способствует проявлению изначально присущих человеческой натуре качеств – злословия и зависти, выходу на политическую сцену демагогов и проходимцев. Демагог, этот «лидер черни», всегда отстаивает собственные интересы, выражая на словах приверженность интересам народа. Его действия подчинены партийным пристрастиям. Кокусы и конвенты, утверждает Купер, управляют тысячами избирателей. Партии поощряют предубеждения и предрассудки, способствуют «коррупционному» законодательству, наносят урон добродетели. В этом смысле они, не являясь необходимым условием свободы, выступают в качестве «наиболее могущественных деспотов». Автор даже проводит параллели между действиями политиканов в США и «дерзких авантюристов» во Франции, к коим относит Луи-Наполеона Бонапарта и его сторонников[97].

Как видно, Купер разделяет свойственное классическим республиканцам неприятие фракционной борьбы.

«Тирания большинства», согласно Куперу, является, возможно, «худшим видом тирании». В Конституции США он видит залог того, что права меньшинства не будут ущемлены, ибо, заявляет автор «Кратера…», «при ее отсутствии любой встающий вопрос решался бы волей – и в интересах – большинства»[98]. Именно демагоги, пресса, существовавшая система правосудия погубили Кратер. В руках нового правоведа закон, ранее служивший делу справедливости, стал «орудием мести и мошенничества». Священники были озабочены лишь расширением своей паствы. «Монополист печатного слова», сей «Глашатай истины с Кратера», вульгарный, лживый, эгоистичный, скрывая собственную алчность, под маской заботы о правах человека льстил большинству, занимался демагогией, что в конце концов привело к принятию новой конституции и смене губернатора[99].

Примечателен конец романа «Краснокожие». Молодой Литтлпейдж отправляется в Вашингтон «искать правду» в борьбе с «внутренним врагом». Если его миссия окончится неудачей, то он вместе с другими «жертвами притеснения» будет жить в любимой писателем Флоренции, где на него будут смотреть как на «жертву тирании республики»[100].

Тост племянника за Конституцию США – «оплот наших гражданских и религиозных свобод» – вызывает возмущение главного героя романа «Веяния времени» и наводит его на длительные размышления о несовершенствах политической и судебной системы североамериканской республики. Они отражают недовольство самого писателя новой нью-йоркской конституцией 1846 г., согласно которой судьи штата, ранее назначавшиеся губернатором или сенатом, должны были избираться народом. Как он считает, именно назначаемые судьи беспристрастно осуществляли правосудие и выступали гарантом свобод граждан (автор «Представлений американцев» хвалил американскую судебную систему[101]). «Капризы» и невежество публики наложили свою печать и на выборных судей, ставших чрезвычайно зависимыми от точки зрения присяжных, которым Купер не доверял. Присяжные поддаются влиянию общественного мнения, формируют свое заключение о виновности подозреваемого под давлением эмоций, в интересах отдельных групп граждан, а не после тщательного изучения всех обстоятельств дела.

М. Монсон обвиняют в убийстве П. Гудвина, хозяина дома, где она проживала. Сама обвиняемая хранит молчание и не раскрывает факты, которые могли бы оправдать ее, только потому, что убеждена: ее невиновность, ввиду недостаточного количества улик, должен доказать суд присяжных. К тому же она не скрывает своего богатства, не боится быть отличной (в тюрьме читает иностранные книги, разговаривает по-французски, играет на арфе) от обитателей местечка Байберри, где разворачиваются основные события. Тем самым она восстанавливает большинство жителей против себя. Суд присяжных признает ее виновной, а судья приговаривает к смерти через повешение. Присяжные выносят вердикт, руководствуясь слухами, личными привязанностями, а не своими религиозными и нравственными убеждениями. Местный юрист Гиммс, помощник Данскомба, призванный защищать Монсон, также идет на поводу у общественности. Он, вынашивая планы стать сенатором штата, пытается использовать закон для собственного продвижения и в конечном итоге делает весьма успешную карьеру. Суд же над Монсон завершается ее оправданием не потому, что доказана невиновность женщины, но из-за того, что неожиданно в зале суда появляется сам П. Гудвин (тогда ее обвиняют в убийстве хозяйки дома и его поджоге, однако и это обвинение не подтверждается)[102].

Автор «Нью-Йорка» приводит в пример Францию для доказательства того, какие, по его мнению, опасности подстерегают и его страну. Для него не представляют секрета далеко идущие амбиции племянника Наполеона Бонапарта Луи-Наполеона, избранного в декабре 1848 г. президентом Французской республики (действительно, в декабре 1851 г., вскоре после смерти писателя, он совершит государственный переворот, а еще через год объявит себя императором Наполеоном III). Во Франции, отмечает Купер, политическая свобода – «лишь предлог для осуществления планов самых дерзких авантюристов». Но он находит вероятным тот же сценарий «штыков», «скипетра деспота» и в условиях североамериканской республики, подчиняющейся «капризам» масс. Возможно и иное политическое будущее Соединенных Штатов. Это – безраздельная власть денежного интереса или «возвращение к подлинным принципам первоначального правления» (в настоящем функционирование политической системы США представляет отход от заветов «отцов-основателей»).

Особое негодование писателя вызывает американская пресса. «Потакая вкусам большинства», постоянно выступая от первого лица («мы»), она сама может стать «деспотом». Лишь в «Представлениях американцев» он отзывается о газетах и журналах в США более или менее благожелательно. В письмах из Европы в июне 1831 г. он отмечает достижения свободной прессы во Франции[103]. Тон «Американского демократа» (глава «Об американской печати»), как и многих других сочинений, совершенно иной. Купер раздражен низким качеством издаваемых в Америке газет, неточностью публикуемых ими сведений, той «атмосферой нравственной лжи», которую они распространяют. Демонстрируя себя поборницей свободы, печать, опираясь на общественное мнение, «шаг за шагом утверждает деспотизм самый жестокий, самый безжалостный, самый вульгарный»[104].

Безусловно, на отношение Купера к периодической печати накладывали отпечаток его личные взаимоотношения с редакторами изданий, бесчисленные судебные тяжбы, в которых он принимал участие[105].

В адвокате Аристабулусе Брегге и, особенно, в «газетчике» Стедфасте Додже (дилогия «Домой» и «Дома») писателя возмущает их раболепие перед мнением большинства, их взгляд на свободу как на средство достижения собственных целей. Редактор провинциальной газеты ограниченный, трусливый Додж даже не понимает, как можно в Америке быть отличным от других; он всячески льстит публике[106].

Рассуждения Фенимора Купера о «тирании большинства» перекликаются, как было отмечено исследователями[107], со многими заключениями А. де Токвиля, который в своем труде «Демократия в Америке» также уделял значительное внимание проблеме «всевластия большинства». Французский мыслитель усматривал в нем большую опасность для североамериканской республики[108]. Отметим, что Купер в 1831 г. встречался в Париже с Токвилем и Г. де Бомоном накануне их отъезда в Соединенные Штаты и снабдил их рекомендательными письмами. В дальнейшем писатель критически относился к восторженным откликам на «Демократию в Америке»[109].

Можно провести и некоторые иные параллели между Купером и Токвилем. Писатель склонен акцентировать внимание на однородности общества в США. Он постоянно подчеркивает то, что связывает американцев: общие история, происхождение, нравы, национальный характер и даже «одинаковые взгляды на политику»; с самого начала они были объединены общими интересами. Их, полагает он, отличают приверженность компромиссу, здравый смысл, склонность к порядку, благоразумие, терпимость. Они привыкли опираться на собственные силы. Особая роль принадлежит Конституции Соединенных Штатов, в основе которой – также компромисс между штатами. По Куперу, Конституционный Конвент 1787 г. был созван для укрепления уже существовавшего Союза, а не для создания абсолютно нового объединения[110].

Для современного читателя, возможно, покажется смешным: Купер упрекает различные американские издания в том, что они, вступая в дискуссии друг с другом, не могут прийти к соглашению, т.е. плетутся в хвосте общественного мнения. И в трактовке двухпартийной системы он делает упор, как мы сейчас сказали бы, на консенсус. Так, рассматривая взаимоотношения федералистов и республиканцев, он подчеркивает, наряду с некоторыми расхождениями (например, в оценке Французской революции), их общую приверженность государственному устройству[111].

Американцы, считает писатель, всегда были, скорее, «реформаторами, нежели революционерами»; у них, «строго говоря, не было революции; они лишь опередили остальной христианский мир в проведении реформ». Войну североамериканских колоний за независимость он не склонен рассматривать как революцию. По его словам, заслугой Соединенных Штатов было то, что «все наши нововведения» были постепенными и, скорее, следовали за общественным мнением, а не шли впереди него. Во Франции же насильственный, революционный путь развития неизбежен[112].

В этом смысле утверждения Купера созвучны высказываниям Токвиля, в интерпретации последнего историками «консенсусной» школы периода холодной войны. Заатлантической республике, полагает автор «Демократии в Америке», удалось избежать «самого революционного переворота». В Соединенных Штатах существуют определенные разногласия, «но царит полное единодушие по поводу основных принципов управления обществом». У американцев «одинаковые взгляды на свободу и равенство, они одинаково смотрят на прессу, право на объединения…» Жителей Соединенных Штатов он рассматривает как «англоамериканцев»[113].

Купер обращает внимание на «особые условия» североамериканской республики. Но в том, что касается политической системы США, он склонен делать акцент на исторической преемственности Америки по отношению к Англии, на ее связи с европейской цивилизацией. Автор «Представлений американцев» отвергает мысль о том, что североамериканское общество находится на ранней стадии своего развития. В «Письме генералу Лафайету» (1832) Купер заявляет: «Сейчас обычно говорят, что Америка совершает великий политический эксперимент… Но демократия не является экспериментом в Америке: на самом деле она просуществовала два столетия». Эта мысль повторяется и в путевых очерках[114].

Правда, если Токвиль убежден в неотвратимости «демократической революции», то позднему Куперу идея о неизбежности торжества демократического большинства не представляется столь бесспорной. В конечном итоге американский писатель по существу оспаривает целесообразность самого демократического принципа. Он выдвигает тезис о необходимости «осуществления надзора» за общественностью в Америке подобно тому, как в других странах подвергают контролю «королей и аристократов». Данскомб разглагольствует: он не «настолько глуп», чтобы думать, будто народ может править иначе как посредством ограничений. Предлагается наложить «серьезные ограничения» на американскую периодическую печать[115].

С современной точки зрения, рассуждения Фенимора Купера о «тирании большинства», о преклонении прессы перед публикой представляются не лишенными здравого смысла. Мы знаем, что «папарацци» ХХ в. в погоне за сенсацией, в стремлении предать огласке факты частной жизни тех или иных известных людей порой прибегали к отвратительным методам. И все же, думается, по-прежнему актуальны комментарии редактора «United States Magazine and Democratic Review» к статье О. Браунсона «Демократия и свобода», опубликованной в журнале в апреле 1843 г. Браунсон, в прошлом один из организаторов Рабочей партии, глашатай трансцендентализма, выражая сомнение в добродетели и просвещенности масс, высказывался против принципа суверенитета народа, предлагал «конституционные ограничения» его власти и выдвинул девиз: «Свобода посредством Порядка»[116]. Народ в целом и каждый человек в отдельности могут представлять зло, говорилось в редакционных комментариях «United States Magazine and Democratic Review». «Тем не менее по большему счету Демократия с ее Свободой и Равенством Прав и Возможностей есть нечто гораздо лучшее, чем какие-либо другие формы правления, когда Немногие во все времена и во всех странах грабили и обманывали Многих, — будь то монархии, аристократии или … теократии». Рецензент журнала в 1847 г. признавал недостатки в управлении издательским делом, но ставил вопрос следующим образом: «Какие ужасные злоупотребления мы бы терпели, если бы ежедневная пресса была уничтожена?». В значительной степени именно печать, отмечалось в американских журналах, способствовала славе Фенимора Купера как писателя[117].

Можно согласиться с известным исследователем творчества Ф. Купера Дж. Гроссменом: все же контролировать и обвинять надо не, как мы сейчас сказали бы, не средства массовой информации. Именно пресса, публикуя материалы о заседаниях правительства, сессиях законодательного органа и т.д., привлекая внимание к тем или иным важным событиям, при условии ответственности, добросовестности и высокой квалификации журналистов помогает сделать «прозрачной» деятельность правительства, депутатов, государственных чиновников[118].

В 1830-е – начале 1840-х годов, как представляется, тезис о «деспотизме большинства» выдвигался все же в основном консервативной частью общественности по обе стороны Атлантики. Позднее ситуация меняется. Уже в октябре 1859 г. отражавший настроения интеллектуальной элиты Новой Англии журнал «North American Review», который ранее чрезвычайно критично оценивал произведения Купера, ставил ему в заслугу бичевание тирании общественного мнения, вмешательства прессы в частную жизнь граждан[119].

О Дж. Фениморе Купере, его мировосприятии и политических воззрениях написано много и с различных позиций. Иногда проводятся аналогии между его произведениями и трудами З. Фрейда; в этом плане анализируются определенные события в жизни писателя, его взаимоотношения с отцом[120]. Существует мнение, что социальный критицизм Купера имел противоречивый характер и отражал неадекватную оценку писателем действительности, как бы «сквозь темные очки» (слова М. Твена[121]). Но в то же время Купер-художник обладал способностью смотреть шире и глубже, чем большинство современников, смог увидеть многие важные процессы, происходившие в обществе[122]. Все же, думается, прав американский литературовед Д. Риндж: творчество Купера, его жизненный путь не дают оснований для того, чтобы прилагать к ним современные теории[123].

Порой трудно отделить Купера – социального критика, политического мыслителя от Купера — прозаика. О нем нельзя составить полную и достоверную картину, не рассматривая его публицистику в тесной связи с его социальными романами. Вряд ли при этом целесообразно характеризовать Купера как демократа. Автор данной статьи разделяет, скорее, мнение тех исследователей, которые подчеркивают постоянство его взгляда на характер и особенности республики Нового Света[124]. Многие заключения Купера-моралиста, Купера – интерпретатора собственно «американских принципов», как представляется, оставались неизменными, хотя некоторые его выводы претерпели определенную эволюцию. Можно говорить об определенной преемственности концепции идеальной республики автора «Представлений американцев», «Американского демократа», «Письма соотечественникам», европейских очерков и даже «Нью-Йорка», так же как трилогии о земельной ренте, последних социальных романов. Писатель оставался тем же, но в связи с бурным развитием капиталистических отношений, промышленным переворотом, освоением западных земель, реформами Э. Джексона менялась сама американская действительность.

Немногие исследователи (исключения представляют статья Г. Моррисона, прямо посвященная изучаемой теме, и работы А. Аксельрада[125]) рассматривали творческое наследие писателя под углом зрения классического республиканизма. В целом мировоззрение Купера отражало воздействие как либерализма, особенно в период его пребывания в Европе и дружбы с Лафайетом, так и классического республиканизма. В основе его идеальной республики, которую он часто называет конфедерацией, — штат, избирательный округ; она не опирается непосредственно на народ. Его благородные земельные джентри наделены чертами «естественной аристократии». Купер-мыслитель второй половины 1830 – 1840-х годов большее внимание уделяет позитивной свободе граждан республики, которые должны подчиняться неким нравственным нормам. Он с презрением относится к торговле, коммерсантам, к партиям и партийной машине. Здесь воздействие республиканской традиции очевидно. Можно увидеть и некоторую противоречивость воззрений писателя. С одной стороны, его идеальная республика в известной степени однородная, поскольку представляет «общие интересы» граждан; делается также акцент на общности американцев, отсутствии конфликтующих социальных групп. С другой, — она отрицает всеобщее избирательное право, признает неравенство и частную собственность. Вообще эгалитаризм в какой бы то ни было форме ей чужд.

Купер, что особенно заметно к концу его жизни, отстаивает «консервативный республиканизм» (в противовес «демократическому республиканизму»[126], например, журнала «United States Magazine and Democratic Review»). Он по существу оспаривает преимущества демократии, принцип правления большинства. Писатель презирает материализм капиталистического общества первоначального накопления; его взор обращен назад, к милому его сердцу традиционному укладу жизни сквайров XVIII в.

Думается, слова автора «Письма соотечественникам»: в Соединенных Штатах «демократ тот же консерватор»[127], могут быть перефразированы, применительно к самому Фенимору Куперу, как: здесь «республиканец тот же консерватор».