Гувернер Моррис (1752–1816): портрет консерватора на фоне двух революций*

М.А. Филимонова

«Джентльмен-революционер», «самый блестящий из творцов конституции, но никоим образом не величайший из них», «сторонник конституционной монархии в США», «денди с видом великосветского пирата»¹, «ловелас в роли отца-основателя» — вот эпитеты, которые биографы расточают герою этой статьи. Гувернер Моррис действительно был личностью далеко неординарной. Живой, пылкий, беспокойный, блестящий, обладающий неистощимым воображением, неистребимым оптимизмом, чувством юмора и острым независимым умом, он в то же время был плохим дипломатом и не давал себе труда скрывать свое презрение к людям менее одаренным. Невероятная уверенность в себе, граничащая с самонадеянностью, никогда ему не изменяла. Он не знал ни смущения, ни робости в отношениях с людьми. М. Фарранд приводит историю о том, как Моррис на пари во время официального приема фамильярно хлопнул по плечу чопорного Джорджа Вашингтона, всегда ревниво заботившегося о своем достоинстве². Неудивительно, что, обладая такими качествами, Моррис восхищал своих соотечественников в той же мере, в какой шокировал их своими бесконечными любовными похождениями. Рапорт французского посольства вполне передавал производимое им двойственное впечатление: «Один из лучших умов континента, но без всякой морали и, насколько известно, без всяких принципов; он бесконечно интересен в общении и основательно изучил финансовые вопросы… Его боятся, им восхищаются, но лишь немногие его уважают»³.

Его первым и не в меру восторженным биографом был весьма плодовитый историк ХІХ в. Дж. Спаркс⁴. Основной недостаток его работы впоследствии точно определил Т. Рузвельт: «Он не мог понять, что обязанности биографа не всегда совпадают с обязанностями профессионального панегириста»⁵.

Сам Т. Рузвельт несколько более умерен в своих восторгах, но он также характеризует Морриса сугубо положительно. Для Рузвельта это политик, обладающий «врожденной любовью к свободе» и «глубоким чувством патриотизма», политик глубоко американский, противостоящий опасным тенденциям космополитизма и сепаратизма⁶. За этими оценками чувствуется и влияние «англосаксонской школы» с ее рассуждениями о превосходстве собственной расы над всеми прочими и острая, трагическая память о Гражданской войне, едва не разрушившей Союз.

Историки начала ХХ в. не баловали Морриса своим вниманием. Определенный взлет интереса к этому необычному «отцу-основателю» наблюдается во второй половине столетия, причем оценки становятся более взвешенными. М. Минцу, автору наиболее фундированной из всех биографий Морриса, его герой представляется прежде всего защитником свободы совести и свободы печати, противником майората и прочих феодальных пережитков в Америке, аболиционистом, который, однако, готов допустить все эти разнообразные свободы лишь после того, как собственность надежно защищена и «смешанное правление» сбалансирует интересы различных классов⁷. На последние работы о Моррисе заметно повлияло переосмысление конфликта джефферсоновских республиканцев и федералистов, основанное на классической республиканской парадигме. В рамках новой интерпретации, признавая элитизм федералистов, историки в то же время сближают их с теоретиками современного либерализма, а их программу характеризуют как программу модернизации Америки⁸. Именно так оценивается Моррис в недавно вышедшей монографии, написанной Р. Брукхайзером⁹.

Если следовать немного наивной, хотя и весьма влиятельной в свое время классификации Ч. Бирда, Моррис был представителем скорее «земельного», чем «денежного» интереса. Сам он писал: «У меня нет капиталов. Вся та небольшая собственность, которой я владею, — это земля»¹⁰. Впрочем, слова о «небольшой собственности» отдают преувеличенной скромностью: Моррис был выходцем из влиятельного и богатого клана нью-йоркских лендлордов.

Сторонники романтических генеалогий утверждают, что американские Моррисы происходят от легендарного уэльского рыцаря XII в. по имени Рис. Как говорят легенды, этот рыцарь помогал Генриху II Английскому в завоевании Ирландии и проявил при этом столь невероятную отвагу, что получил прозвище «Великого Риса» — по-валлийски «Maury Rys». С течением времени «Мори Рис» слилось в прозаическую фамилию «Моррис»¹¹.

Более или менее достоверно родословная Моррисов прослеживается до эпохи Английской революции, когда прадед Гувернера полковник Льюис Моррис, родом из Уэльса, служил в кромвелевской армии «новой модели». Полковник отличился при взятии замка Ченстоу и получил герб с изображением горящего замка и девизом Tandem vincitur¹². Впоследствии Льюис Моррис и его брат Ричард эмигрировали в Америку, где дали начало богатому и влиятельному клану. Моррисы были неотъемлемой частью колониальной политической элиты. Дед Гувернера был губернатором Нью-Джерси, дядя, Роберт Хантер Моррис, – губернатором Пенсильвании. Отец Гувернера, Льюис Моррис III, также сделал блистательную карьеру: в течение 8 лет он был членом нью-йоркского Совета, на протяжении 16 лет – депутатом колониальной Ассамблеи.

В XVII и XVIII столетиях Моррисы владели большей частью графства Вестчестер (современный Бронкс). Некий путешествующий англичанин описал их родовое гнездо – Моррисанию – как «самую прелестную и ухоженную ферму в Америке»¹³. В действительности, впрочем, «ферма» была обширным манором размером около двух тысяч акров — одним из островков феодализма, который голландские, а затем английские власти усердно насаждали в Нью-Йорке. Лорд манора Моррисания имел право сеньориальной юстиции, назначал в пределах манора приходских священников и сборщиков налогов, установленных колониальной Ассамблеей. (Последняя привилегия имела наибольшее практическое значение.) Взамен он должен был ежегодно в день Благовещения платить английской короне квитренту в 6 шиллингов¹⁴.

Дед Гувернера – губернатор Нью-Джерси Льюис Моррис II — был также, вероятно, крупнейшим рабовладельцем в колонии Нью-Йорк, хотя, разумеется, он даже отдаленно не мог равняться с виргинскими и южнокаролинскими плантаторами: в 1691 г. он владел 66 рабами. Кроме этого, ему принадлежала одна из крупнейших частных библиотек того времени — 3 тыс. книг, всего на 500 томов меньше, чем библиотека колониального Гарварда¹⁵.

Помимо валлийской в жилах Гувернера текла и французская кровь. Его отец, Льюис Моррис-младший, был женат дважды. Первый брак принес ему трех сыновей. Во второй раз он женился на Саре Гувернер, француженке по происхождению, по фамилии которой он и назвал своего четвертого сына. Сара происходила из гугенотской семьи, переселившейся в Новый Амстердам в 1663 г., всего за год до того, как он превратился в английскую колонию Нью-Йорк. Ее религиозные взгляды заметно повлияли на ее сына: Моррис сохранял сильные антикатолические настроения на протяжении всей жизни. Впрочем, его современные биографы придерживаются убеждения, что он скорее склонялся к деизму, и потому его антикатолицизм был все же более умеренным, чем у его современников из Новой Англии¹⁶. М. Минц вообще характеризует Морриса как твердого сторонника свободы совести¹⁷, что, по-видимому, является преувеличением.

Особенной любви между детьми Льюиса Морриса от разных браков не наблюдалось. Старшие братья Гувернера были намного старше его, солидные люди, лишенные яркости своего отца, которую унаследовал Гувернер. Отца же мальчик обожал, и его смерть, вероятно, стала для Гувернера ударом: он рано осиротел. По завещанию Льюиса Морриса Моррисания была разделена между двумя его старшими сыновьями — Льюисом и Стаатсом Лонгом Моррисами, однако с условием, что Сара Моррис сможет жить там до своей смерти. Позже, уже в 1787 г. Гувернер выкупил у Стаатса Лонга его часть Моррисании, став лордом манора размером почти в 1400 акров¹⁸. Пока же он получил 2000 фунтов и раба-негритенка, которого, впрочем, впоследствии освободил.

Наш герой получил лучшее образование, какое только было доступно в колониальной Америке: он обучался в Филадельфийской академии, основанной Бенджамином Франклином, а затем, в 1768 г., в возрасте 16 лет закончил Королевский колледж в Нью-Йорке — в то время еще совсем новое учебное заведение, пользовавшееся, однако, прекрасной репутацией. Трудолюбивым студентом Гувернер не был, но зато он обладал способностью усваивать знания быстро и с минимальными усилиями. Особенно хорошо ему давалась математика. Всех поражало умение Гувернера решать сложные уравнения в уме, не прибегая к записям. Через три года после окончания колледжа 19-летний юноша был допущен к адвокатской практике.

Гладкое течение его жизни было прервано лишь в 1774 г., когда давно уже клокотавший в американских колониях протест начал постепенно перерастать в революцию. В тот год в Нью-Йорке произошло резкое обострение политической борьбы, связанное с «Чайным актом» 1773 г. 22 апреля 1774 г., подражая бостонскому примеру, нью-йоркские патриоты проникают на «Лондон», судно Ост-Индской компании, и уничтожают чай, находящийся в его трюмах. 5 сентября 1774 г. собирается Первый континентальный конгресс, который принимает ряд важнейших документов, в том числе «Ассоциацию» — соглашение о запрете экспортной и импортной торговли с Великобританией, об отказе от потребления британских товаров. Нью-йоркские тори, сторонники примирения с метрополией, подобно своим единомышленникам по всей стране, яростно критикуют «беззаконный и тиранический» Конгресс, сравнивают комитеты, следившие за выполнением «Ассоциации» на местах, с католической инквизицией¹⁹. До начала Войны за независимость остается меньше года.

Революция разделила семью Моррисов. Старший из сводных братьев Гувернера, Льюис, поставил свою подпись под Декларацией независимости. Но его второй брат, Стаатс Лонг Моррис, генерал британской армии, женатый на английской герцогине, остался верен короне. В Войне за независимость он не участвовал. Лоялисткой была и мать Морриса²⁰.

Его самого начинающаяся революция первоначально попросту напугала. Он боялся грядущего господства «толпы». В известном письме Т. Пенну Моррис описывал один из митингов нью-йоркских «Сынов свободы»: «Вчера я наблюдал великое разделение нашего города, и там я видел, как мои сограждане считают цыплят не только задолго до осени, но и прежде, чем отложена хотя бы половина яиц. Короче говоря, они всерьез обсуждали будущую форму нашего правления: будет ли она основана на аристократических или демократических принципах?.. Толпа начинает думать и рассуждать. Жалкие рептилии! Для них наступило весеннее утро, и они стараются стряхнуть с себя зимнюю спячку, они греются на солнце и еще до полудня начнут кусаться, можете не сомневаться в этом. Джентри начинают этого бояться… Я вижу, вижу с ужасом и трепетом, что если диспуты с Британией продолжатся, мы окажемся во власти худшего из возможных видов господства. Нами будет править мятежная толпа. Следовательно, все люди заинтересованы в поисках воссоединения с метрополией»²¹.

В нарастающем конфликте с Великобританией он видел популистские интриги джентри, пытавшихся таким образом достичь популярности, но постепенно утративших контроль над ситуацией. Он писал: «Беспорядки в Америке во времена администрации Гренвилля довели наших джентри до такой хитрости. Они поощряли некоторых дерзких фатов подстрекать толпу к нападениям на основы порядка и благопристойности. Эти ребята стали джеками кэдами наших дней, зачинщиками всех бунтов, вожаками бараньего стада. Вы легко поймете причины подобного маневра со стороны тех, кто хотел и остаться в добрых отношениях с правительством, и заслужить аплодисменты толпы… Бараны-вожаки весело звенели колокольчиками и кричали о свободе, и собственности, и религии, и множестве обманчивых слов; каждый думает, что понимает их, и в этом грубо ошибается. Ибо вы должны знать, что словарь наших дней составляли пастухи, и, подобно античным мистериям, он не предназначен для глаз и ушей непосвященных… Но вот был закрыт бостонский порт. И как бы простодушны ни были бараны, их уже нельзя дурачить по-прежнему. Короче говоря, ими нельзя управлять; и, без всяких метафор, вожаки толпы становятся опасными для джентри»²².

Взгляды Морриса, выраженные в этом письме, биографы с полным основанием оценивают как элитистские и консервативные²³. Однако уже здесь Моррис выражает и типично вигские требования: предоставить колониям исключительное право внутреннего налогообложения и оставить за имперскими властями право регулирования торговли в масштабах империи²⁴. Именно такой была позиция Первого континентального конгресса и подавляющего большинства вигов. В 1775 г. его симпатии начинают окончательно склоняться на сторону революции. Сам он объяснял впоследствии: “Если бы американский конфликт мог быть решен без кровопролития, я был бы счастлив… Пока примирение казалось осуществимым, я добивался примирения. Когда же разрыв углубился до такой степени, что не осталось никакой надежды его залечить, я торжественно поклялся защищать независимость моей страны, которая стала необходимой для ее свободы”²⁵. С подобными убеждениями Моррис входит в революционную политику с завидной легкостью и естественностью: помимо очевидного ума и незаурядных способностей он в полной мере обладал тем, что так ценилось в Америке XVIII в.: прекрасным образованием, состоянием, происхождением. Нет сомнения, что ньюйоркцы, как было в обычае того времени, голосовали уже за одну его фамилию²⁶. В 1775 г. он избирается в революционный Провинциальный конгресс Нью-Йорка. Здесь Моррис прославился прежде всего как автор плана примирения с Англией, базировавшегося на той же программе, которую он развивал в 1774 г.²⁷ Однако его позиция быстро меняется.

В начале 1776 г. в воздухе уже витает идея независимости. В январе выходит памфлет Томаса Пейна, подписанный «Здравый смысл». 15 мая Континентальный конгресс рекомендует штатам создать новые конституции, которые, «по мнению представителей народа, будут наилучшим образом способствовать счастью и безопасности их избирателей и Америки в целом»²⁸. Моррис немедленно включается в работу по исполнению этой рекомендации в Нью-Йорке. 24 мая 1776 г. он выступает перед Провинциальным конгрессом с длинной речью, требуя формирования нового правительства. Затем он участвует в создании первой конституции штата, ратифицированной 20 апреля 1777 г.²⁹ Это была одна из самых консервативных конституций революционного периода. Отсутствие билля о правах, сильная исполнительная власть, влиятельный Сенат, высокий имущественный ценз для избирателей, отсутствие ротации должностных лиц резко отличали ее от других конституций штатов, принятых в 1776 г.

К этому времени убеждения Морриса уже полностью сложились и в дальнейшем не претерпели радикальных изменений. Как и другие «отцы-основатели», он принимал обычную просвещенческую схему человеческой истории: естественное состояние — общественный договор – общественное состояние. Здесь следует лишь отметить, что в своей трактовке естественного человека он приближается к доктринам Т. Гоббса³⁰. Для Морриса это прежде всего человек, свобода которого ничем не ограничена и который поэтому свободен причинять окружающим какой угодно вред³¹. Политическая свобода не является абсолютной по самой природе своей и ограничивается тем более, чем многочисленнее и цивилизованнее общество. Племена могауков или онейда могут сохранять у себя разновидность прямой демократии, но эта форма правления уже невозможна на уровне всего племенного союза ирокезов. Кроме того, Моррис считает, что чересчур большая политическая свобода исключает безопасность собственности. Последний объект для него много более важен: для охраны собственности и возникает государство; оно совершенствуется по мере того, как укрепляется право собственности. «Следовательно, одно из двух, — рассуждает Моррис. – Либо общество должно остановиться в своем развитии ради сохранения политической свободы, либо последняя должна быть ограничена, чтобы первое шло вперед. Там, где политическая свобода доходит до крайности, там собственность не находится в безопасности, а там, где собственность не гарантирована, нет прогресса общества». При этом Моррис отстаивает абсолютную неприкосновенность частной собственности и полную свободу ею распоряжаться³². С последним требованием связано предложение, сделанное Моррисом в 1777 г. в Провинциальном конгрессе Нью-Йорка: включить в новую конституцию штата положение об отмене любых квитрент на его территории — как тех, которые в колониальный период выплачивались короне, так и тех, которые шли лендлордам³³.

Столь же характерно резко отрицательное отношение Морриса к проектам регулирования цен, не раз предпринимавшегося в США революционной эпохи³⁴. “Мера, которая, как мы оба знаем, будет губительной”, – так характеризовал он максимум в письме к Р.Р. Ливингстону³⁵. В другом письме к тому же адресату Моррис с тревогой спрашивал: “Неужели возможно, мой друг, чтобы штат Нью-Йорк помышлял о принятии акта о регулировании цен? Как они могли поддаться такому безумию?”³⁶ Националисты (сторонники усиления центральной власти в США, будущие федералисты) по достоинству оценили экономические взгляды Морриса, так совпадающие с их собственными. Нью-йоркский политик У. Дуэр писал о нем: “Признаться, я не думаю, что в Америке много людей, которых можно считать финансистами… И все же, несомненно, можно найти кое-кого, чей интеллект в особенности приспособлен для такого рода занятий. Мне приходят в голову двое: м-р Р. Моррис из этого штата [Пенсильвания] и мой коллега Гувернер Моррис… Последний, несмотря на молодость, много размышлял и много прочел о деньгах в научном плане, и его таланты убеждают меня в том, что он станет полезным и блестящим членом подобного департамента”³⁷.

В целом взгляды Морриса на сущность государства и собственности можно охарактеризовать термином, предложенным В.В. Согриным, как элитарно-индивидуалистический либерализм³⁸. Их буржуазная направленность также очевидна: Моррис выступает как против феодальных пережитков, сохранявшихся в Нью-Йорке конца XVIII в., так и против потенциально эгалитаристских мер, какой являлось установление максимума цен. Его идеал – свободная рыночная экономика, оберегать которую призвано государство. При этом, в отличие от Б. Констана и других теоретиков классического либерализма XIX в., Моррис готов пожертвовать во имя свободной экономики политической свободой³⁹. Более того, он считает эти вещи несовместимыми. Столь же сильно его система ценностей контрастирует с убеждениями такого крупного идеолога группировки националистов (а затем и федералистской партии), как А. Гамильтон. В отличие от Морриса, Гамильтон – прежде всего этатист. Наиболее важным для него являются интересы государства, в число которых, кстати, он вовсе не включал охрану собственности. Для Морриса, напротив, интересы государства играли подчиненную роль. Это хорошо демонстрирует позиция, занятая им во время англо-американской войны 1812 г.: Моррис был одним из инициаторов Хартфордского конвента, планировавшего сецессию новоанглийских штатов⁴⁰.

Взгляды Морриса вполне предопределили ту позицию, которую он занял, будучи избранным в 1778 г. делегатом Континентального конгресса от штата Нью-Йорк. В это время внутри Конгресса начинает зарождаться размежевание соперничающих группировок националистов и локалистов (защитников прав штатов, будущих антифедералистов).

Моррис прибывает в Конгресс 20 января 1778 г. Он нашел Конгресс, бежавший из Филадельфии от наступающей английской армии, в маленьком пенсильванском городке Йорк, который один из делегатов охарактеризовал как «самое негостеприимное и скандальное место», где ему приходилось бывать⁴¹. Действительно, городок был слишком мал, чтобы приютить конгрессменов, хотя их число отнюдь не было чрезмерным: в Йорке на тот момент проживали около 20 делегатов, и на заседаниях Конгресса, случалось, появлялись девять представителей от такого же числа штатов⁴².

Но Моррис пробыл в Йорке недолго: избранный в комитет Конгресса при штабе Континентальной армии, он уже 24 января отправился в еще менее гостеприимное Вэлли-Фордж, где расположились на зимовку солдаты Вашингтона. Они вынуждены провести на редкость суровую зиму в жалких хижинах, большинство — без обуви и теплой одежды. Продовольствия почти не было. Не хватало даже хлеба, так что армия оказалась на грани голодной смерти. В ту зиму в Вэлли-Фордж погибли около 3 тыс. человек⁴³. На Морриса это произвело глубочайшее впечатление. Он писал: «В Вэлли-Фордж я был свидетелем страданий наших солдат. Многие из них лежали буквально на земле, раздетые, без огня и без пищи. Им делает честь, что они не бунтовали, они не дезертировали, они даже не жаловались»⁴⁴. Появившись в Конгрессе весной 1778 г., Моррис энергично взялся за проведение в жизнь реформ по реорганизации армии.

Ее ужасающее состояние стало одним из важных факторов, приведших Морриса в ряды складывавшейся группировки националистов. В феврале 1778 г. он писал: «Наши войска. Heu miseros!⁴⁵ Костяк армии предстает перед нашими глазами раздетым, умирающим от голода, лишенным здоровья и мужества»⁴⁶.

Моррис заслужил репутацию блистательного конгрессмена. В 1778 г. он был членом чуть ли не трети комитетов Континентального конгресса и автором большого числа докладов, делавшихся от лица этих комитетов. Он активно поддерживал типично националистские проекты, касающиеся армии, как, например, требование пожизненной пенсии для офицеров в размере половинного жалованья⁴⁷. Разрабатывает он и проект административной реформы, предусматривающий реорганизацию исполнительных коллегий Конгресса. Моррис предполагает в дополнение к уже существующим коллегиям (boards) войны и казначейства создать еще две: военно-морскую и коммерческую, а также комитет из трех человек, который обладал бы высшей исполнительной властью⁴⁸. Оценивая этот проект, М. Минц не скупится на восторженные эпитеты вроде «план, на 10 лет опередивший свое время»⁴⁹. Но эта оценка кажется преувеличенной: Моррис делает лишь первый шаг к программе националистов. Его проект не предполагал ни отделения континентальной исполнительной власти от законодательной, ни сосредоточения управления каждой коллегией в руках одного лица, и потому Гамильтон жестоко раскритиковал его в своем известном письме к Дж. Дуэну⁵⁰. Лишь позднее эти требования стали основой националистских проектов реформирования Конфедерации⁵¹.

Еще одна проблема, которой Моррис уделял немало внимания, именовалась Вермонтом. Этот самопровозглашенный штат, который радикально настроенные «парни с Зеленых гор» во главе с философом-партизаном Итэном Алленом стойко защищали от претензий Нью-Гэмпшира и Нью-Йорка, доставлял немало хлопот политикам. Ньюйоркцы активно противодействовали принятию Вермонта в Конфедерацию на равных основаниях с прочими штатами. Они настаивали на том, чтобы сохранить эту территорию за собой, причем на собственных условиях. Вермонт должен был признать высокие квитренты, майорат и тому подобные элементы нью-йоркской системы землепользования⁵².

Позиция Морриса была иной. Судя по всему, он внимательно изучил претензии «парней с Зеленых гор», изложенные в преамбуле к первой конституции Вермонта (1777). С учетом этих претензий он предложил свое решение проблемы. Оно не игнорирует интересы родного штата, но и не является выгодным одному Нью-Йорку. Моррис рассчитывал, что после принятия некоторых уступок “парням с Зеленых гор” можно будет сохранить Вермонт в составе Нью-Йорка: «Они жалуются на то, что столица находится слишком далеко, – перенесите ее поближе… Они жалуются на то, что мы аннулировали их земельные пожалования. Дайте им хорошие пожалования: нам нужны подданные, а не земля. Они жалуются на квитренту – уничтожьте ее… Пусть блистательные акты справедливости и щедрости склонят этот народ как можно раньше подчиниться нашему господству, ибо предрассудки со временем становятся все более прочными»⁵³. Однако компромиссная позиция Морриса стоила ему популярности в Нью-Йорке и была одним из важных факторов, склонивших легислатуру Нью-Йорка не назначать его вновь делегатом Конгресса⁵⁴.

Но основные проблемы, на которых он сосредоточивает свое внимание, — это внешняя политика и экономика. В 1778 г. он намечает основные принципы внешней политики, которой, по его мнению, должны следовать США: открыть порты Америки для торговых кораблей всех наций, «быть в мире со всем миром и из волнений в других странах извлекать новые богатства и новых подданных”⁵⁵. В памфлете, адресованном так называемой миссии Карлайла, присланной британскими властями для поисков компромисса с американцами, он иронически отмечал: «Ваши светлости говорят: “Мы согласимся предоставить вашей торговле всякую свободу, которой могут требовать интересы наших стран”. К несчастью, эти интересы немножко отличаются, и вам будет трудно разрешить это маленькое противоречие… Различие, на которое я намекаю, — это ваше стремление монополизировать наш рынок, в то время как мы заинтересованы в торговле со всем миром»⁵⁶. Он считает, что заключение мира с Англией возможно лишь при условии признания ею независимости США. Однако уже в это время Моррис настаивает на желательности союза с бывшей метрополией⁵⁷. В том же памфлете он заявлял: “Вы предлагаете нам средство увековечить союз между нами. Было бы неплохо для начала заключить такой союз, что вполне может быть сделано, если вы примете договор о мире и торговле, который предложен вам Конгрессом”⁵⁸. Таким образом, он предвосхищал будущий внешнеполитический курс федералистов 1790-х годов, пожалуй, первым из американских политиков.

Важным элементом внешнеполитической программы Морриса являлось также требование аннексии Канады и Флориды. Он патетически восклицал: «Не ждите мира, пока хоть один уголок Америки находится в руках врагов. Вы должны выгнать их прочь из этой обетованной земли, земли, поистине текущей млеком и медом. Ваши братья на оконечностях континента уже молят вас о защите и дружбе. Ваш долг — исполнить их просьбу. Они алчут и жаждут свободы. Пусть именно ваша рука даст им сей небесный дар»⁵⁹.

Экономические проекты Морриса поражают резко выраженной лезеферистской ориентацией. Рассматривая причины катастрофической инфляции бумажных денег, которая оставалась бедствием американской экономики на протяжении всей войны, Моррис выделял прежде всего недостаток доверия к бумажным деньгам США и в конечном итоге — к правительствам, их выпускающим. Сама природа бумажных денег и легкость их подделки подрывают доверие к ним. Тому же способствует падение авторитета правительств штатов и Континентального конгресса, делающего займы, но не имеющего средств впоследствии расплатиться с кредиторами. К этому добавляются чрезмерные и неупорядоченные эмиссии, а также политика максимума, заставляющая торговцев вздувать цены на товары, максимумом не охваченные⁶⁰. Итак, следует вернуть доверие к власти и уменьшить эмиссии. В качестве первоочередных мер Моррис рекомендовал учреждение общефедерального земельного фонда из неосвоенных земель Запада (такой фонд был создан в 1781 г.), введение на континентальном уровне ввозных пошлин на импортные товары и подушного налога в размере 1 долл. с человека. Он также предлагал штатам отказаться от эмиссий, передав это право исключительно Континентальному конгрессу. В пользу Конгресса должны были выплачиваться все косвенные налоги в США и все почтовые сборы.

Как и для многих националистов, введение федерального налогообложения было для него прежде всего военной мерой, способом наладить снабжение армии. Одно из его писем к губернатору Нью-Йорка заканчивается отчаянным призывом: “Ради всего святого, скажите мне, что вы собрали в качестве налога хотя бы фартинг из полумиллиона долларов. Еще лучше были бы фунты. Налогообложение сможет набрать армию, накормить и одеть ее лучше, чем любая другая вещь на земле… Я уже говорил, и позвольте мне повторить еще раз: когда наша Конфедерация будет окончательно установлена, организованы правительства штатов, введены высокие налоги, а гражданские и в особенности уголовные дела будут судиться по всей строгости закона, тогда и только тогда закончится война”⁶¹.

Даже после того как Моррис покинул Конгресс, он участвовал в реализации экономических проектов националистов. В июле 1781 г. суперинтендант финансов Роберт Моррис назначил своего близкого друга и однофамильца ассистентом, чему способствовала не только близость их взглядов, но и то, что Гувернер отлично владел французским языком. Это делало его неоценимым помощником в переговорах с французскими представителями⁶².

Окончание Войны за независимость не принесло Соединенным Штатам ни политической, ни экономической стабилизации. Некоторые историки, и прежде всего М. Дженсен, склонны подчеркивать послевоенное оживление промышленности США и на этом основании отрицать наличие серьезного кризиса в последние годы Конфедерации⁶³. К. Неттелс, напротив, оценивал состояние американской экономики в 1780-е годы как кризисное⁶⁴. Некую среднюю точку зрения пытался выработать Г. Бьёрк, предполагавший, что процесс послевоенного восстановления экономики носил противоречивый характер и коснулся далеко не всех отраслей⁶⁵. Во всяком случае в стране сохранялась дефляция, вызванная отменой бумажных денег, и это заметно ухудшало положение населения. Падение уровня жизни вызывало социальный протест. В Новой Англии развернулось широкое движение за отмену долгов и освобождение от налогов, самым ярким эпизодом которого было восстание Д. Шейса⁶⁶. В это же время полностью дестабилизируется политическая система Конфедерации. Континентальный конгресс окончательно теряет свой авторитет; с исчезновением военной угрозы штаты предпочитают просто игнорировать его. В этой критической обстановке националисты (и прежде всего Дж. Мэдисон) сумели добиться созыва Конституционного конвента для пересмотра «Статей Конфедерации».

В январе 1787 г. Моррис с изумлением узнал, что Пенсильвания — штат, до сих пор не проявлявший к нему никакой симпатии, — назначила его в состав своей делегации на Конвенте. «Это назначение — самая неожиданная вещь, которая когда-либо со мной случалась», – признавался он⁶⁷. Моррис был едва ли не самым активным участником Филадельфийского конвента. В общей сложности он выступал 173 раза, поставив таким образом своеобразный рекорд. Ему также принадлежит честь окончательной стилистической отделки конституционного текста. В частности, именно он сформулировал фразу, открывающую конституцию: «Мы, народ Соединенных Штатов»⁶⁸.

В Филадельфии Моррис не изменил своему амплуа: он выступил в роли крайнего — и при этом консервативного — националиста. Он был одним из тех, кто открыто призывал пренебречь интересами штатов во имя целого: «Отдельные штаты должны терпеть ущерб ради большинства народа, в случае если они этого заслужат своим поведением. Допустим, они будут настаивать на очевидно несправедливых требованиях и добиваться своих целей таким образом, что это будет разрушительным для всего сообщества. Допустим, они поддадутся иностранному влиянию. Разве в этом случае их следует защищать?»⁶⁹

Он последовательно отвергал все компромиссы двух соперничающих группировок. Сама идея «отчасти федерального, отчасти национального» государства, содержавшая в себе зародыш современной теории федерализма и объединившая националистов и локалистов, для Морриса была неприемлема: «Было сказано… что новое правительство должно быть частично национальным, частично федеральным: что в первом качестве оно должно защищать индивидов, во втором — штаты. Но в каком же качестве оно должно защищать совокупный интерес всего [сообщества]?»⁷⁰ Он предлагал также представителям крупных штатов отказаться от всякого компромисса с малыми штатами и удержать их в Союзе силой, если потребуется: «Предположим, что большие штаты согласятся, а малые откажутся [ратифицировать конституцию], и проследим последствия. Противники этой системы в малых штатах, без сомнения, составят отдельную партию и некоторое время будут шуметь, но узы интереса, родства и общих привычек, связывающие их с другими штатами, будут слишком сильны, чтобы их легко разбить… Если Союз не скреплен силой убеждения, его скрепит меч”⁷¹. Скандализованные локалисты отреагировали мгновенно. Г. Бедфорд (Делавэр) и У. Пэттерсон (Нью-Джерси) заявили о недопустимости подобных выражений. “Слушать подобный язык без волнения значило бы отречься от человеческих чувств и гражданского долга”, – провозгласил Бедфорд⁷².

Моррис отверг и компромисс Севера и Юга, заключенный на Конвенте, выступая при этом с позиции Севера. Он резко протестовал против учета рабов при определении нормы представительства штата в Конгрессе, заявив, что если уж приходится выбирать, оскорбить ли южные штаты или самое природу человека, он предпочитает первое⁷³. Моррис, как и большинство националистов-северян (в качестве примера можно назвать А. Гамильтона, Р. Кинга, Дж. Джея, Дж. Адамса), был аболиционистом. На Конвенте он произнес чрезвычайно яркую инвективу самому институту рабства: «Это — гнусное учреждение. Это — проклятие небес, лежащее на тех штатах, где оно существует. Сравните свободные районы среднеатлантических штатов, где богатая и благородная обработка почвы отмечает процветание и счастье народа, с нищетой и бедствиями, которые распространяются по пустынным местностям Виргинии, Мэриленда и других штатов, владеющих рабами. Проехав через весь континент, вы увидите, как меняется пейзаж в зависимости от наличия или отсутствия рабства. В тот миг, когда вы покинете восточные штаты и въедете в пределы Нью-Йорка, вы заметите результаты этого института… Продвигайтесь в южном направлении, и с каждым шагом, который вы делаете в глубь великих рабовладельческих районов, вам будут представляться пустыни, растущие с ростом числа этих жалких созданий”⁷⁴.

Выражением консервативного национализма является моррисовская концепция Конгресса и президента. В отличие, например, от Гамильтона, настаивавшего на всеобщем избирательном праве для мужчин, Моррис был сторонником введения имущественных цензов для избирателей. Доверять голосование неимущим, с его точки зрения, было все равно что позволить голосовать детям: «Дайте право голоса людям, не имеющим никакой собственности, и они продадут свой голос богачам, способным его купить. Мы не можем ограничиваться рассмотрением настоящего момента. Недалеко то время, когда эта страна будет изобиловать механиками и рабочими, которые получают свой хлеб от нанимателей. Разве такие люди будут надежными и верными стражами свободы?»⁷⁵ Поэтому голосовать должны были только фригольдеры.

Он предлагал также соотносить число представителей штата в нижней палате Конгресса не с численностью его населения, а с его богатством. Основным критерием при расчете представительства была бы сумма прямых налогов, уплачиваемых штатом. Во-первых, как мы знаем, Моррис считал охрану собственности главной целью государства и потому полагал естественным, что государством должны управлять собственники. Во-вторых, в этом он видел средство, которое в будущем воспрепятствовало бы бедным и демократически настроенным западным штатам получить перевес над более «аристократическим» побережьем Атлантики⁷⁶.

Сенат для Морриса, как, впрочем, и для остальных националистов, включая «отца конституции» Мэдисона, был «аристократическим» органом, специальным представительством элиты, призванным сдерживать «крайности демократии». Для придания ему должной независимости и стабильности Моррис предлагал сделать его пожизненным. Он предлагал также сделать должности сенаторов неоплачиваемыми — с тем, чтобы отсечь недостаточно богатых претендентов на них. Моррис заявлял: «Это будут богатые люди и смогут обойтись без платы. Из таких людей и должна состоять вторая палата; и никто, кроме таких людей, не может ее составить, если им не платить». В его представлении сенаторов должен был назначать президент⁷⁷.

Как и другие националисты, Моррис видел основную опасность для республиканского строя в возможном усилении законодательной власти. Даже разделение Конгресса на две палаты и введение Сената не казалось ему достаточно надежной мерой защиты. Лишь в президенте он видел силу, способную защитить народ от «тирании законодателей»: «Легислатура будет вечно стараться возвеличить и продлить свою власть; для этой цели она будет пользоваться критическими моментами, созданными войной, вторжением или беспорядками. Поэтому необходимо, чтобы глава исполнительной власти стал защитником народа — и даже низших классов — от высокородных и богатых, которые с течением времени непременно будут составлять законодательный орган»⁷⁸. Этой цели, казалось, и отвечала предложенная Моррисом схема выборов президента: его, по мнению Морриса, должны были выбирать граждане США, фригольдеры⁷⁹.

На деле, разумеется, введение прямых выборов президента означало лишь стремление максимально усилить исполнительную власть: в XVIII в. считалось аксиомой, что ветвь власти, непосредственно избираемая народом, обладает большим авторитетом и большими полномочиями, чем та, которая формируется путем двухстепенных выборов. Президент, избранный по схеме Морриса, мог бы противопоставить авторитету Конгресса равный авторитет. Кроме того, другие предложения Морриса по этому вопросу в значительной мере обесценивают эту меру, лишая ее даже видимой демократичности. Его президент был, собственно, вне какого-либо контроля: он должен был занимать свой пост пожизненно и не подлежал импичменту. При этом обладал правом абсолютного вето⁸⁰.

После окончания работы Конвента Моррис возвращается в Моррисанию и проводит там 4 или 5 недель. Есть сведения, что неугомонный Гамильтон пытался привлечь его к написанию задуманной им серии памфлетов, известной под названием «Федералист». Однако Моррис, по неясным причинам, отказался⁸¹. Хотя он, разумеется, и симпатизирует федералистам (прежним националистам), в ратификационной кампании не принимает активного участия.

Вместо этого Моррис отправляется в деловую поездку во Францию⁸² и 3 февраля 1789 г. прибывает в Париж. Как и все американцы, оказавшиеся во французской столице в последние годы Старого режима, Моррис видел главным образом один пласт французской действительности — жизнь аристократического общества. Американцев, подобных Абигайль Адамс, шокировал этот чрезмерный блеск, более чем вольные нравы, стремление казаться, а не быть, свойственное французской аристократии⁸³. Джефферсон ужасался характерному для Франции соседству невероятной роскоши и невероятной нищеты. «Жизнь этой страны представляет собой точную картину того, к чему, как говорят, все мы должны прийти на том свете: увидеть Господа Бога и его ангелов во всем блеске и великолепии и сонмы отверженных, которых они попирают своими стопами», — писал он⁸⁴. Но Моррис явно не испытывает шока ни от безнравственности французской аристократии, ни от крайнего имущественного расслоения французского общества. Он легко вписался в великосветскую жизнь. Его дневник не выявляет никакого интереса своего автора к жизни основной массы французов: он состоит из длинной череды светских визитов, вечеров, обедов. Моррис также заводит несколько романов с великосветскими дамами, особенно пылкий и длительный — с Аделаидой де Флао, которая в это время была также любовницей Ш.М. Талейрана⁸⁵. На несчастье Морриса, весь этот легкомысленный и роскошный мир был обречен на скорое уничтожение.

Весной 1789 г. приближение революции было уже вполне очевидно для аристократических собеседников Морриса, среди которых особенно выделялся своим энтузиазмом Ж. де Лафайет. К этому времени относится единственный отзыв Морриса о подступающих событиях, который можно счесть положительным. 29 апреля 1789 г. он пишет Вашингтону: “Я утверждаю, что мы заинтересованы в свободе Франции. Здешние лидеры — наши друзья. Многие из них почерпнули свои принципы в Америке, и все воспламенены нашим примером. Их оппоненты ни в коей мере не рады успеху нашей революции, и многие из них расположены заключить самый тесный союз с Великобританией”⁸⁶. Но эта оценка — кстати говоря, весьма здравая — не мешала тому, что на протяжении всей той весны Моррис выражал свой скепсис относительно перспектив происходящих событий⁸⁷.

В этом он оказывается правее большинства федералистов. Весть о революции во Франции почти все американцы встретили с радостью. Вашингтон писал в 1789 г.: «Революция, происшедшая во Франции, столь чудесна, что ум едва может ее постичь»⁸⁸. Лишь позже ее стремительная радикализация бросает Соединенным Штатам вызов. Многие приверженцы республиканской партии в США с восторгом подражают ее символике и в какой-то мере готовы к заимствованию ее принципов. Федералисты воспринимают это как угрозу созданному ими миру. В своем стремлении сохранить стабильность они теряют свой революционный заряд и эволюционируют вправо⁸⁹. Вправо кренится и Гувернер Моррис. Умеренный республиканец в США, во Франции он становится активным роялистом. Если большинство федералистов в 1789 г. смотрели на Французскую революцию благожелательно, то Моррис возненавидел ее с самого начала. Все революционные партии – от фельянов до монтаньяров – были в его глазах “бешеными”, “республиканцами”, “анархистами”, причем эти эпитеты имели для него равно уничижительный оттенок. Он был убежден, что Франция слишком развращена и слишком богата не только для республики, но и для конституционной монархии английского образца⁹⁰.

Его симпатии всецело на стороне короля Людовика XVI. Присутствуя на первом заседании Генеральных Штатов 5 мая 1789 г., он до слез растроган речью короля, “полной той гордости, какую можно ожидать от потомка Бурбонов”⁹¹. С этого момента он становится активным сторонником роялистского лагеря во Франции.

Его мучит жажда активно влиять на происходящее, направлять события. В октябре 1789 г. он играет мыслью сделаться министром Людовика XVI, но вскоре отказывается от этого прожекта. В 1790 и особенно в 1791 г. он мечтает вместо этого стать тайным советчиком короля и через Талейрана и м-м де Флао сообщает об этом Людовику⁹². И первый его совет, данный в 1790 г., — выжидать: ход событий может сам по себе привести к поражению революции. Для достижения этой цели Моррис (как, впрочем, и сам Людовик XVI) рассчитывает на иностранные штыки. Вторжение застанет Францию неподготовленной, и это, с точки зрения Морриса, благоприятный момент, так как облегчит интервентам подавление революции. Он надеется также, что народ устанет от нестабильности. «Предоставьте народу пресытиться новшествами, от которых он в таком восторге, – предлагает Моррис Людовику XVI. — Время меняет все, и покой станет, в свою очередь, предметом самых страстных надежд. Тогда французы вернутся к своему королю и вернут ему все отнятые права»⁹³.

К 1791 г. его оптимизм заметно тускнеет. В ночь с 20 на 21 июня 1791 г. Людовик XVI предпринимает неудачную попытку бегства, спровоцировав тем самым подъем республиканских настроений в стране. Моррису все еще кажется, что король может выиграть в этой неравной схватке с революцией, но он видит, что принятая Людовиком линия поведения сулит монархии скорую гибель.

Если в Американской революции Моррис выступает как носитель идей модернизации, хотя и истолкованной в правом духе, то во Франции мы видим его в облике классического консерватора, пытающегося сохранить исчезающее традиционное общество. Однако следует отметить, что и в отношении Французской революции консерватизм Морриса отнюдь не идентичен консерватизму Л. де Бональда или Ж. де Местра. Он вовсе не добивается полного восстановления Старого порядка. Обсуждая перспективы разгрома революции в письме к Марии-Антуанетте, он пишет: “Но, может быть, кто-то сочтет возможным восстановить все в том виде, в каком оно было до революции? Невозможно. Нужно, чтобы с этих пор Франция имела разумную конституцию, которая гарантировала бы народу всю ту свободу, которой он способен пользоваться”⁹⁴. Как велика была эта доля? Это можно узнать из наброска речи, составленной Моррисом для Людовика XVI в августе 1791 г. Основным содержанием этой речи является анализ конституции, разработанной Национальным собранием.

Его общая цель очевидна: всемерно усилить власть короля и одновременно урезать права Собрания. Он противопоставляет короля (который будто бы в силу своей должности лучше всех способен судить об интересах нации) и случайных людей, ставших депутатами Национального собрания и рассматривающих все политические вопросы, исходя из личной корысти. Собственно, он одобрил лишь один элемент конституции 1791 г.: установление наследственной монархии. Ее преимущества Моррис расписывает в обычном стиле американских федералистов: у короля не может быть интересов, противоречащих интересам его страны, «он с необходимостью разделяет счастье, могущество и славу французов»⁹⁵. Но ему кажется, что баланс в разработанной Учредительным собранием схеме разделения властей нарушен в пользу собрания. Например, право вето, предоставленное королю, является отлагательным, а не абсолютным (разд. 3, гл. 3, отд. 3, ст. 1-8⁹⁶) и потому является лишь слабым противовесом законодательной власти. Опасности в абсолютном вето быть не может: конечно, король всегда одобрит полезные законы!⁹⁷

Не нравится Моррису предусмотренная конституцией неприкосновенность депутатов и невозможность для короля распустить Национальное собрание (разд. 3, гл. 1, отд. 5, ст. 7-8). Он опасается, что Национальное собрание пожелает повторить опыт английского Долгого парламента: “Предусмотрено… что Собрание будет существовать, а личность его членов останется неприкосновенной… пока это угодно его большинству. Следовательно, если бы у этого большинства зародились опасные проекты, кажется, не было бы другого средства закрыть сессию или наказать виновных, кроме всеобщего восстания или гражданской войны”⁹⁸. Здесь Моррис несколько исказил текст конституции: она устанавливала продолжительность работы Собрания в два года. Превратиться в Долгий парламент оно не могло.

Американский федералист считал, что исполнительную власть чрезмерно ослабляет принцип парламентской ответственности министров, а также тот факт, что право объявлять войну, заключать мир и ратифицировать договоры принадлежит исключительно Собранию (разд. 3, гл. 3, отд. 1, ст. 2-3). Все это, по его мнению, может только помешать королю вести внешнюю политику. Никто не станет заключать с ним договоры, не зная, будут ли они одобрены в дальнейшем⁹⁹. В целом Собрание сосредоточило в своих руках столько властных полномочий, что «вся власть, еще не принадлежащая ему, вскоре будет им захвачена»¹⁰⁰. Часть его аргументации направлена не только против французской, но и против американской конституции, которая также не предусматривала ни абсолютного вето, ни роспуска Конгресса исполнительной властью, а также не доверяла президенту единоличное ведение внешней политики.

С целью ослабить Собрание и сделать его более консервативным Моррис предлагает уменьшить число депутатов — «малочисленное собрание к тому же прислушивается к голосу разума и в меньшей степени уступает красноречию и порывам энтузиазма»¹⁰¹ — и противопоставить ему ни более ни менее как наследственный Сенат, составленный из крупных землевладельцев.

Иногда критика Морриса выглядит обоснованной. Он, например, обращает внимание на противоречия между Декларацией прав и конституцией. Так, Декларация объявляет, что «всем гражданам ввиду их равенства перед законом открыт в равной мере доступ ко всем общественным должностям, местам и службам сообразно их способностям и без каких-либо иных различий, кроме обусловливаемых их добродетелями и способностями» (ст. 6). Конституция же назначает имущественный ценз как для избирателей, так и для избираемых (разд. 3, гл. 3; разд. 3, гл. 1, отд. 2, ст. 2, 7). Этот ценз — так называемая “марка серебра” — вызвал бурное возмущение левого крыла революционеров: М. Робеспьера, Ж.П. Марата, К. Демулена¹⁰². Но Моррис из всего этого сделал вывод, достойный идеолога ультрароялистов аббата Мори: Декларация прав вообще не нужна. За всем этим угадывается идеальный образец, отступления от которого и критикует Моррис. Таким образцом для него является английский абсолютизм эпохи Стюартов.

В конкретной ситуации революционной Франции аргументы Морриса рискуют показаться абсурдными. Он приводит в пример ситуацию, когда король, “опасаясь агрессии нескольких держав против этого королевства”, пытается заключить союз с другими державами. Но этот пример он вкладывает в уста Людовика XVI, для которого такая агрессия была в то время самым желанным событием.

Из более частных его предложений заслуживает внимания стремление сохранить за королем назначение офицеров в армии и местных властей. Он стремится здесь предотвратить усиление революции: скрытый или откровенный роялизм высшего офицерства представлял собой серьезную проблему вплоть до 1793 г.¹⁰³ Что касается местных властей, то именно их выборность, введенная в 1789 г., как отметил еще Ж. Жорес, была одним из факторов, придававших революции прочную опору на местах¹⁰⁴.

У Морриса были некоторые основания считать, что настал момент, благоприятный для пересмотра конституции в консервативном духе. Расстрел демонстрации на Марсовом поле 14 июля 1791 г. надолго деморализовал левое крыло революционеров. Демулен и Марат скрывались. Ж.Ж. Дантон счел за благо на некоторое время эмигрировать в Англию. В августе 1791 г. Национальное собрание, опасавшееся республиканцев, само попыталось изменить ряд положений конституции: был в 4 раза повышен имущественный ценз для выборщиков, т.е. лиц, избранных первичными собраниями для избрания депутатов.

Однако у министра иностранных дел графа де Монморена, которому американец передал свой проект, оказалось иное мнение: он решительно забраковал речь. Сам Моррис впоследствии, по-видимому, справедливо приписывал такой эффект страху перед республиканцами и поддерживающим их народом¹⁰⁵. В конечном итоге Людовик вообще не стал произносить речей.

Между тем обстановка продолжает накаляться. Видимо, чувствуя это, Моррис принимает меры, чтобы обезопасить себя от возможных случайностей: требует у Монморена свои письма к королю, так что в знаменитом «железном шкафу» Людовика XVI не остается никаких компрометирующих его материалов, и добивается от Вашингтона своего официального назначения представителем США во Франции, приобретая тем самым дипломатическую неприкосновенность.

В 1792 г. уже и Моррис приходит к выводу, что единственным спасением для Людовика является бегство. Совместно с Монмореном и лидером партии фельянов П.В. Малуэ он разрабатывает для короля план побега через Нормандию, где уже подготовлен корабль, который должен принять беглецов. К 6 августа все подготовлено, но нерешительность королевской четы срывает этот план¹⁰⁶. 10 августа все потеряно: новое восстание в Париже приводит к свержению монархии.

Из-за крайней осторожности Морриса восстановить полную картину его деятельности в период Первой республики не представляется возможным: он не оставил для этого почти никаких документальных свидетельств. После восстания 10 августа он ведет дневник в подчеркнуто нейтральном тоне, не сообщая никаких имен или компрометирующих обстоятельств, а в конце 1792 г. вообще прекращает записи. Он не верит в прочность республики, не берется предсказывать события и старается держаться подальше от обеих соперничающих партий Национального конвента — и от Жиронды, и от Горы. Он пишет Вашингтону: «Я мог бы быть популярен, но это было бы ошибкой. Различные партии сменяют друг друга, как тени в волшебном фонаре, и быть в хороших отношениях с одной из них значило бы через короткое время вызвать неугасимую ненависть следующей»¹⁰⁷.

Однако на деле его поведение далеко не столь нейтрально и пассивно, как можно заключить из этого письма. При первой же просьбе, с которой к новому послу США обращается республиканское правительство (речь шла о выплате части американского долга Франции), он заявляет, что не имеет полномочий вести переговоры с новыми властями, и в письме к Джефферсону также советует не признавать новую и нестабильную власть¹⁰⁸. Дж. Вашингтон и Т. Джефферсон инструктировали Морриса не вмешиваться во внутренние дела Франции. Но он даже не всегда мог сдерживать свою ненависть к французским республиканцам. В ноябре 1792 г. Джефферсону сообщали, что Моррис в своей резиденции «при гостях и слугах ругал французских министров, называя их сборищем проклятых мошенников»¹⁰⁹. Единственная политическая сила, которая с лета 1793 г. начинает вызывать у Морриса живейшую симпатию, — это вандейцы. В письме к Вашингтону он дает невероятно идеализированный портрет шуанов: «Они объявляют себя друзьями порядка и справедливости и ведут себя соответственно. Они оберегают неприкосновенность личности и имущества всюду, где появляются, и платят за все, что берут. Поэтому их влияние постоянно распространяется”¹¹⁰.

Собственно дипломатическая деятельность Морриса в республиканском Париже оценивается по-разному. Его апологеты подчеркивают его способность добиваться освобождения американских судов, подвергнутых эмбарго, и американских граждан, попавших под арест во время террора. Важным и весьма характерным исключением стал Томас Пейн. Оказавшись в тюрьме из-за своего участия в организации неудавшегося побега Людовика XVI, Пейн обратился к Моррису за помощью, однако американский посол демонстративно отказал¹¹¹.

Однако следует учесть, что если революционное правительство, как правило, удовлетворяло просьбы Морриса, то причиной тому были отнюдь не дипломатические таланты последнего. Франция, оказавшаяся в международной изоляции, была слишком заинтересована в укреплении отношений с нейтральными странами, в том числе с США. М. Робеспьер специально подчеркивал это направление французской внешней политики¹¹².

В итоге оправданной представляется оценка Н.Н. Болховитинова: «Его [Морриса] фигура, может быть, очень подходила для двора Людовика XVI… но в якобинском Париже ему было явно не место»¹¹³. Современные исследователи недаром подчеркивают, что деятельность Морриса скорее способствовала нарастанию напряженности в американо-французских отношениях¹¹⁴. С этой точки зрения интересна характеристика, данная русским посланником в Лондоне С.Р. Воронцовым. В письме, относящемся к 1795 г., он охарактеризовал Морриса так: «Находясь в Париже, он никогда не мог скрыть своего презрения ко всему, что там происходило, и не только не помогал Конвенту, который все время старался поссорить Америку с Англией, но всегда писал Вашингтону… в духе, полностью противоположном желаниям гнусных цареубийц (т.е. якобинцев. – М.Ф.)”¹¹⁵.

Известно, что Моррис прятал у себя роялистов, скрывающихся от революционных властей, из-за чего у него неоднократно возникали трения с французским правительством¹¹⁶. Явные контрреволюционные симпатии и связи Морриса жестоко испытывали терпение Комитета общественного спасения и вызывали неодобрение республиканской партии в США, добивавшейся сближения с Францией. Республиканцы через Дж. Монро и Дж. Мэдисона неоднократно просили президента отозвать Морриса из Франции¹¹⁷.

В конце 1793 г. Комитет общественного спасения официально предложил американцам отозвать Морриса и заменить его послом, более дружественно настроенным по отношению к Франции. В обмен французы соглашались отозвать своего посла Э. Женэ, пламенного жирондиста и апостола мировой революции, чья деятельность причиняла немало беспокойства кабинету Вашингтона¹¹⁸. Предложение было принято, и после приезда своего преемника Дж. Монро, в октябре 1794 г. Моррис отбыл в Англию.

Однако и здесь бывший дипломат не прекратил борьбы с Французской революцией. Вскоре он отправился на европейский континент в качестве английского осведомителя и неофициального пропагандиста¹¹⁹. В это же время он сближается с графом Прованским — будущим королем Франции Людовиком XVIII, ставшим тогда центром монархической эмиграции в Англии¹²⁰. В 1795 г. Моррис составляет для графа Прованского проект манифеста, предназначавшегося для распространения во Франции после смерти маленького дофина, Людовика XVII. В тот год у Морриса, вероятно, вновь проснулась никогда не оставлявшая его вполне надежда на реставрацию Бурбонов. После падения Робеспьера 9 термидора (27 июля) 1794 г. республиканское правительство заметно теряло стабильность и поддержку населения. В 1795 г. Конвент подавил выступления санкюлотов в жерминале (1 апреля) и прериале (20—22 мая). На юге Франции свирепствовали роялистские банды, врывавшиеся в тюрьмы и убивавшие заключенных якобинцев. Вновь активизировался контрреволюционный мятеж в Вандее. В июне английский флот высадил на полуострове Киберон в Южной Бретани около тысячи эмигрантов. К ним присоединилось несколько тысяч шуанов под предводительством Ж. Кадудаля¹²¹.

В манифесте Морриса выражалась уверенность в том, что французы мечтают о восстановлении монархии, осуждались идеи свободы и равенства, «погрузившие Францию в траур». От лица Людовика XVIII Моррис объявлял своими врагами всех, “кто пытается под каким-либо названием продлить анархию (т.е. революцию. – М.Ф.)”, и обещал покарать революционных вождей¹²². Даже английский министр иностранных дел лорд Гренвиль намекал королю, что манифест является чересчур бескомпромиссным. Многие эмигранты также сочли его непродуманным и неосторожным¹²³. Как уже было при оценке конституции 1791 г., когда Моррис предлагал французам сменить дореволюционный абсолютизм на абсолютную монархию английского образца, он потерял чувство исторической реальности. Никакого компромисса с новым, революционным порядком он не предлагал. Между тем реставрация в том виде, в каком ее сулил манифест, составленный Моррисом, была бы не только нежелательным событием, но и настоящей катастрофой для абсолютного большинства населения Франции: для крестьян она обернулась бы восстановлением феодальных повинностей и потерей приобретенной во время революции земли, буржуазии совершенно не улыбалась перспектива вернуть прежним владельцам скупленные ею «национальные имущества» и вновь оказаться в положении бесправного третьего сословия, и, наконец, политической элите Моррис обещал веревку. По оценке Е.В. Тарле, этот манифест «сам по себе способен был убить всякие возможности реставрации, если бы таковые еще существовали»¹²⁴.

Надежды Морриса не сбылись и не могли сбыться. Киберонская экспедиция была разгромлена. Реставрация Бурбонов в 1790-х годах оказалась абсолютно невозможной.

В 1799 г. Моррис возвращается на родину и почти сразу же вовлекается в партийные баталии в США. Его избирают сенатором от штата Нью-Йорк. В 1800 г., когда Конгресс США колеблется в выборе между двумя республиканскими кандидатами на президентский пост — Джефферсоном и Аароном Бэрром, Моррис, невзирая на свои федералистские взгляды, поддерживает Джефферсона. Тем не менее в 1802 г. он не смог добиться своего переизбрания на пост сенатора и вернулся к частной жизни в свою любимую Моррисанию. В 1809 г. он женился на своей экономке Энн Кэри Рэндольф, двадцатью годами младше его. Энн родила ему сына, которого в честь отца также назвали Гувернером. В 1810-х годах Моррис завершил свою карьеру скромной, по сравнению с прежними, однако важной для экономики штата Нью-Йорк миссией. Еще в 1777 г. он развивал проект канала между Гудзоном и Великими озерами. Теперь же посвятил все свое время и силы попытке протолкнуть этот проект через нью-йоркскую легислатуру¹²⁵. В это же время он яростно выступает против англо-американской войны 1812 г. — «войны г-на Мэдисона», как ее называли единомышленники Морриса, — и поддерживает сецессионистские замыслы новоанглийских федералистов. Умер он в 1816 г., в возрасте 69 лет.

Деятельность Гувернера Морриса настолько противоречива, что не допускает однозначных оценок. Революционер и консерватор, республиканец и роялист, он в полной мере отражает необычный характер правого, элитистского крыла федералистской партии — одного из самых своеобразных компонентов политической культуры ранней республики в США.