СОВРЕМЕННЫЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПОДХОДЫ К ИСТОРИИ США ¹

В.В. Согрин

Автор рассматривает возможности использования в изучении истории США тех теоретических подходов, которые в постсоветский период пришли на смену теоретическому подходу советских историков — формационному. Основное внимание в статье уделено возможностям цивилизационного и междисциплинарного подходов для изучения американского прошлого. Автор также определяет свое отношение к основным школам и течениям современной американской историографии и раскрывает влияние на американских ученых либеральной политкорректности.

The author analyzes research possibilities of those theoretical means which in the Post-Soviet period began to oust the formation approach — the principal theoretical tool of Russian historians in the Soviet period. The main attention is paid to civilization and interdisciplinary approaches to American History. The author also explains his present-day attitude towards different schools of the USA historiography and pays special attention to influence of political correctness on American scholars.

---

 

На протяжении вот уже почти двух десятилетий отечественная историческая наука развивается в новых условиях. Современный этап ее развития часто обозначается как постсоветский , а сама историческая наука соответственно как постсоветская . Можно назвать многие ее отличия от советской историографии, а, пожалуй, главное среди них – это гораздо более высокий уровень академической свободы, позволивший выдвигать и обосновывать самые разнообразные научные концепции и точки зрения. Неотъемлемой частью этого научного плюрализма стал и плюрализм теоретико-методологический – на место прежнего монизма, выражавшегося в безраздельном господстве марксистско-ленинской теории, заступило соперничество многих теоретических подходов и точек зрения.

В этом процессе радикального обновления теоретического основания отечественной историографии обозначились как плюсы, так и минусы. Одним из главных плюсов следует признать то, что современная российская историография стала осваивать разнообразные методологические и теоретические подходы, присущие всей мировой исторической науке и в результате все более активно в нее интегрироваться. Преодоление прежней теоретико-методологической автаркии, открытый и всеобъемлющий диалог с самыми разными школами зарубежной историографии приносит плодотворные научные результаты.

Среди же минусов одним из главных следует назвать то, что методологические и теоретические приемы зарубежной историографии заимствуются нередко интуитивно и механистически, без всестороннего самостоятельного их освоения, а порой даже без основательного изучения, на основе весьма поверхностного знакомства. В освоении теоретико-методологического инструментария мировой исторической науки многими нашими историками присутствует вольница и хаос, господство принципа, высказанного К.Беккером в 1930-е гг. — «каждый сам себе историк». Серьезное профессиональное освоение и развитие методологического инструментария мировой науки выступает еще не как правило, а как исключение из него.

Обращает на себя внимание то, что в постсоветской историографии отсутствует последовательное систематическое обсуждение теоретико-методологических проблем исторической науки, так мы практически не видим основательных дискуссий о новых теоретико-методологических приемах и средствах на страницах ведущих исторических журналов. Отмечу, такие дискуссии, как и яркие статьи, были заметны на рубеже 80-90-х гг. прошлого века ² , но затем их количество резко уменьшилось, сегодня они редки и не создают того теоретико-методологического дискурса, который оказывал бы плодотворное воздействие на историческую науку в целом. Кроме того, в современных теоретических публикациях, на мой взгляд, преобладают исследования, например. работы о синергетическом подходе в исторической науке, которые оторваны от живой историографической практики, мало чем могут вооружить историка в его конкретной работе.

В данной статье как раз предпринимается попытка не только и не столько осмысления и систематизации тех теоретических подходов, которые осваиваются постсоветской историографией, сколько рассмотрения возможностей их использования при изучении конкретно истории Соединенных Штатов Америки. Эта статья, представляющая итог теоретических размышлений автора, не рассматривается им как некий императив для американистики, она появилась, в первую очередь, в ответ на потребность систематизации теоретического инструментария для его собственных исследований по американской истории. Но автор полагает, что она может принести пользу и всему корпусу отечественных американистов и, возможно, послужит основой для широкой дискуссии по этой важной проблеме.

Вначале не могу не дать, хотя бы кратко, критической оценки того теоретического подхода, которым руководствовались отечественные обществоведы, в том числе, конечно, и историки-американисты в советский период. Это исторический материализм и марксистско-ленинское учение об обществе, лежавшие в основе всех советских общественных и гуманитарных наук, в том числе истории. Их недостатки и «узкие места» были обсуждены – и достаточно обстоятельно – в постсоветском обществознании, тем не менее я считаю необходимым остановиться на двух из них, которые, как представляется, в наибольшей мере повлияли на исследовательские «перекосы» отечественных историков-американистов.

Первое «узкое место» заключено в теории общественно-экономических формаций и вытекающего из нее формационного подхода. Укажу на один из ее наиболее уязвимых аспектов, оказывавших самое непосредственное влияние на изучение отечественными специалистами Соединенных Штатов. Согласно этой теории, капиталистическая общественно-экономическая формация, каковой Соединенные Штаты оставались на протяжении всей своей истории, является «низшей» по отношению к коммунистической формации и должна, безусловно, уступить последней место. Следуя этому положению, советское обществоведение разработало концепцию, согласно которой мировой капитализм после 1917 года, ознаменовавшегося возникновением советского социализма, вступил в стадию общего кризиса, который имел тотальный характер и все более углублялся. Этот кризис разделялся на три этапа, и явно подразумевалось, что третий этап, начавшийся в 1960-е гг., окажется для капитализма последним, после чего возможности его развития будут полностью исчерпаны. Эта откровенно идеологическая схема оказывала самое непосредственное, «установочное» влияние на всех, даже самых квалифицированных советских исследователей Соединенных Штатов (конечно, ее воздействия не избежали и исследователи других капиталистических стран). Данная схема обнаружила и научное и идеологическое фиаско в конце ХХ века, когда история преподнесла неожиданный сюрприз: вместо крушения капитализма произошло крушение реального социализма, и бывшие советские республики, включая Россию, вступили на путь развития … капитализма. Ее фиаско не могло не высветить очевидных перекосов и натяжек в изучении отечественными авторами исторического пути американского капитализма практически на всех его этапах.

Вторым «узким» теоретическим местом, серьезно деформировавшем научную позицию отечественной американистики, являлся классовый подход. Опираясь на марксистско-ленинский классовый подход, который в каждой «антагонистической» общественно-экономической формации (рабовладельческая, феодальная и капиталистическая) выделял два главных противоборствующих класса, советские американисты рассматривали пролетариат и капиталистический класс как двух основных и непримиримых субъектов американской истории. При этом первостепенное внимание было уделено рабочему классу, рассмотрение которого в свою очередь в серьезной мере подчинялось идеологизированным схемам и иллюзиям. «Сверхзадачей» являлось отыскание радикального и социалистического потенциала американского рабочего класса, неприятия им капитализма и капиталистической эксплуатации, поиска ответов на вопросы, почему «социалистический» и «революционный» потенциал американского пролетариата не реализовывался в те или иные эпохи, какие ошибки и просчеты совершали американские коммунисты и социалисты, призванные возглавить пролетариат в борьбе против капитализма.

Научная уязвимость подобного подхода, как и основанных на нем исследований американского пролетариата и буржуазии, а в более широком смысле социальной истории , сегодня представляются очевидными. Непредвзятый взгляд на американскую историю обнаруживает, что историческая роль, влияние и облик американского пролетариата были советскими американистами серьезно искажены. В действительности на протяжении большей части американской истории конфликт пролетариата и капиталистического класса не играл не только главной, но на многих этапах и вообще сколько-нибудь существенной роли. В течение четырехвековой американской истории этот конфликт только дважды – рубеж XIX –ХХ вв. и 1930-е гг. – выходил на ведущее место в социальных взаимоотношениях Соединенных Штатов, приобретал радикальный, но, вместе с тем, даже и в те периоды не антагонистический характер. Во все же иные эпохи американской истории основное социальное напряжение в США создавалось иными социальными силами, которым отечественные американисты, повинуясь марксистско-ленинскому классовому подходу, явно не уделили должного внимания. Кроме этого, пролетариат и капиталистический класс, как, впрочем, и другие социальные группы и слои, не только конфликтовали, но и взаимодействовали, договаривались, сосуществовали и даже сотрудничали. Эти стороны советских американистов практически не интересовали.

В первые два века американской истории — XVII – XVIII – пролетариата и капиталистического класса в Северной Америке вообще не существовало, а одно из центральных мест в обществе занимали религиозные разделения и религиозные конфликты. В последующем их роль то уменьшалась, то возрастала, но в любом случае их удельный вес и влияние в социальной истории США являлись серьезными реалиями, которые отечественными американистами полновесно и объективно не осмысливались, явно недооценивались. На протяжении всей американской истории важнейшее значение имели расово-этнические отношения и конфликты, которые на большинстве этапов создавали в обществе гораздо большее напряжение, нежели конфликт пролетариата и капиталистического класса. На современном историческом этапе, охватывающем уже не менее полувека, одно из ведущих мест в американском обществе принадлежит гендерному (между мужчинами и женщинами) конфликту, а женское движение играет гораздо большую роль, нежели активность рабочего класса, которая в некоторые десятилетия вообще не давала о себе знать. А если задаться вопросом о социальном конфликте, который занимал главное место на большинстве этапов американской истории, то в качестве такового я бы выделил конфликт верхних имущественных слоев, обросших прочными социальными статусами, и нижних собственнических, как и неимущих слоев, добивающихся улучшения социальных статусов, равно как и политического влияния (но уж, безусловно, таковым не являлся конфликт пролетариата и капиталистического класса). В целом социальная история США должна быть изучена заново, при этом важнейший вопрос заключается в выявлении реальной исторической роли, реального влияния и удельного веса названных выше основных социальных групп, слоев и движений.

Классовый подход серьезно исказил и изучение политических отношений и политической власти в США. Взять хотя бы характерную для советских американистов попытку рассматривать американскую политическую власть одновременно и как буржуазную демократию и как диктатуру капиталистического класса. На самом деле понятия диктатура и демократия несовместимы, и если американская политическая власть всегда была демократической, то она по определению не может быть поименована диктатурой. Что касается классового характера американской политической власти, то он не может быть определен a priori, как это по сути делали советские обществоведы, а должен выявляться на основе междисциплинарного теоретического анализа и исторической эмпирики, раскрывающей реальное влияние и реальное участие в политической власти разных социальных классов и групп .

Критикуя теорию исторического материализма, я не склонен отбрасывать ее целиком, ибо это, как представляется, заключало бы в себе опасность «выплескивания с водой и ребенка». В ней сохраняются и не утратившие, на мой взгляд, научного значения компоненты, среди которых выделю тот, который имеет принципиальное значение при изучении трех главных общественных сфер – экономики, социальных отношений и политической власти. И сегодня я разделяю то марксистское положение (оно, впрочем, получило развитие еще до Маркса, а потом разделялось и многими немарксистскими авторами), что в капиталистическом обществе, каковым всегда являлись и остаются США, экономическим отношениям принадлежит приоритет в выстраивании социальной структуры общества, а социальная структура и социальная стратификация удерживают приоритет в определении характера политической власти. По крайней мере, современное изучение американской исторической эмпирики не переубедило меня в этом. Но это убеждение сочетается в моем современном теоретическом представлении с признанием реальной и гораздо большей, нежели это представлялось американистам советской эпохи, роли иных факторов, в первую очередь социокультурных, влияющих на характер всех трех анализируемых общественных сфер, как и их взаимоотношений.

Как следует из вышесказанного, я не считаю классовый анализ несостоятельным по определению, он сохраняет познавательные возможности, но они могут раскрыться только при его соединении с другими научными принципами, и, конечно же, при соблюдении принципа историзма. Поясню это на примере изучения все той же политической власти. Как представляется, классовый подход наиболее весом при изучении характера политической власти рабовладельческой и феодальной эпох, когда нижние экономические классы были в максимальной степени лишены возможности влиять на нее. Но в капиталистическом обществе такие возможности у них появляются и возрастают. В этом обществе, что ярко проявилось и в американской истории, политическая власть, хотя и не утрачивает элитарного характера и испытывает непропорционально большое влияние со стороны верхнего класса, становится вместе с тем более плюралистичной и демократической. Поэтому реальной исследовательской проблемой становится выявление соотношения ее элитарного, плюралистического и демократического компонентов.

Положения исторического материализма, сохраняющие, на мой взгляд, научное значение, как и ряд классических общепринятых методов исторической науки, должны дополняться и уже активно дополняются новыми для отечественной историографии теоретическими средствами и приемами. На первое место среди новых теоретических средств я считаю возможным поставить цивилизационный подход. Именно он сегодня наиболее активно используется отечественными историками, причем как осознанно, так и неосознанно ³ . Использование этого подхода сопровождается определенными противоречиями и трудностями, возникающими уже по той причине, что исследователи дают достаточно различные, нередко крайне расплывчатые определения цивилизации как исторического объекта. Не вдаваясь в споры об определении цивилизации и ее сущности, замечу, что большинство ее интерпретаторов согласны, как минимум, в том, что любая цивилизация в своем историческом развитии демонстрирует преемственность основополагающих экономических, социальных, политических и культурных характеристик и эти характеристики являются доминантами ее внутренней структуры и эволюции .

Соединенные Штаты обладают характеристиками, типичными для западной цивилизации в целом, но у них наличествуют также характеристики и архетипы, присущие только им. В целом можно говорить о цивилизации США как самостоятельном историческом феномене.

Цивилизационный подход уже начал использоваться отечественными историками при изучении истории США. Здесь в первую очередь следует назвать коллективную монографию «Американская цивилизация как исторический феномен», главное внимание в которой уделено цивилизационным характеристикам США в восприятии американской, западноевропейской и русской общественной мысли ⁴ . В настоящей статье я сосредоточусь на факторах американской цивилизации, которые определяли ее внутриполитическое развитие на протяжении четырех столетий. В той или иной мере отечественные историки характеризовали некоторые из них, но полный перечень факторов американской цивилизации далеко не выявлен и не проанализирован. Кроме того, для цивилизационного рассмотрения истории США важно определить иерархию этих факторов, как и их воздействие на американское общество на разных исторических этапах.

Среди этих факторов я считаю возможным выделить главный, который оказывает на протяжении всей американской истории огромное, в целом ряде отношений определяющее воздействие на все сферы общества и, что особенно важно при изучении цивилизации, доминирует в национальной культуре . Представляется возможным обозначить его как либерально капиталистический индивидуализм . Данное понятие содержит в себе сразу три ключевых слова, каждое из которых имеет принципиальное значение. Понятие индивидуализм означает, что на протяжении всей американской истории отдельный индивидуум рассматривался и представал в качестве самостоятельного и главного субъекта общества, свободно собой распоряжающегося, ответственного за реализацию своих возможностей и способностей, как и за собственное благополучие. Совокупность усилий свободно действующих «экономических» и «политических» индивидуумов в американской цивилизационной парадигме выступает в качестве фундамента благополучия и прогрессивного развития общества в целом.

Но индивидуализм так или иначе присутствовал и в предшествующих обществах, например, он пестовался еще в Древней Греции и Древнем Риме. Кроме того, в однотипных с США капиталистических обществах индивидуализм также является важной цивилизационной ценностью. Но американский индивидуализм все же обладает национальными особенностями, которые я попытался обозначить при помощи определения либерально-капиталистический (для индивидуализма в западноевропейских странах я бы счел необходимым поискать иное определение). Это определение, в котором важны оба понятия, подчеркивает особую, наивысшую степень развития индивидуализма именно в американской цивилизации. Оно призвано подчеркнуть также особую нацеленность американского индивидуализма на достижение материальных целей, экономического благополучия и выгоды. Конечно, индивидуализм способствовал реализации самых разных возможностей личности, но в Соединенных Штатах, возникших сразу в качестве капиталистического общества, главным мерилом индивидуального успеха всегда выступал успех материальный, приобретение и умножение собственности и богатства. Не случайно первый выдающийся национальный ум Америки, Бенджамин Франклин, преуспевший практически во всех жизненных сферах, занявший в качестве философа место в одном ряду с Вольтером и Дидро, формулировал жизненные заповеди, которые трудно представить в устах западноевропейских просветителей. «Пустой мешок не стоит» и «Время – деньги» — эти максимы Франклина превратились в США в национальное кредо.

С самого начала либерально капиталистический индивидуализм выступал в Америке в качестве именно общенациональной ценности, а не только кредо одного буржуазного класса . Его разделяли если не все классы и социальные группы, то их большинство, что являлось важнейшей причиной смягчения, а то и вообще снятия классовых антагонизмов и конфликтов даже в условиях присутствия самих этих классов в социально-экономической структуре (В этом смысле либерально капиталистический индивидуализм играл в США такую же роль, какую, скажем, в Индии, цивилизации противоположного типа, играла кастово-варновая культура). Огромное количество американских рабочих всегда разделяли веру в то, что главным является индивидуальный успех и что каждый индивидуум сам ответствен за свое положение в обществе, в первую очередь материальное благополучие. Этот социокультурный триумф либерально капиталистического индивидуализма имел как свои плюсы, так и минусы. Полагаю, есть основание согласиться с теми, кто рассматривает этот феномен в качестве важнейшей и, возможно, главной причины материальных успехов американской цивилизации. Но есть основание согласиться также с теми, кто полагает, что торжество индивидуализма в национальной ментальности стало важнейшей причиной как неизменно глубокой социальной дифференциации общества, так и нечуткости его благополучного большинства к материальному прозябанию нижнего класса. США на протяжении большей части своей истории были более богаты и благополучны, нежели другие западные страны, они имели самый преуспевающий верхний класс и самый материально обеспеченный средний класс, но они же среди всех западных обществ демонстрировали самые серьезные социальные контрасты и имели самый обездоленный нижний класс.

Следующим важным фактором американской цивилизации можно признать ее англо-саксонские корни и происхождение. Англо-саксонский архетип господствовал в период становления североамериканского общества в XVII-XVIII вв., и он сохранял огромное влияние на протяжении всей последующей американской истории. Наличие и роль этого архетипа позволяют отнестись критически к распространенному среди многих представлению о краткости американской историко-культурной традиции и даже культурно-исторической ущербности по этой причине американской цивилизации. Североамериканское общество начиналось не с «чистого листа», оно возникло в XVII в. как продолжение английской цивилизации, тогда уже одной из самых передовых и материально развитых. Англичане, составлявшие на протяжении первых двух столетий американской истории более 90% всех переселенцев, переносили в Новый Свет социально-экономические и политико-правовые институты и традиции старой родины, среди которых важнейшее место принадлежало частной собственности, представительному правлению, разделению властей, обычному праву, уважению к гражданским правам и свободам.

Своеобразие укоренения этих ценностей в Северной Америке заключалось в том, что в Новом Свете возможности их дальнейшего развития оказались во многом более благоприятными, чем в Старом Свете. Дело в том, что большинство переселенцев, сознательно расставшихся с европейской родиной, протестовали против ее достаточно глубокого феодального наследия и пережитков. И были намерены утвердить за океаном свободное буржуазное общество. Чистота эксперимента пострадала вследствие того, что в Новый Свет переправлялась и часть аристократов, а в южных штатах распространилось рабовладение. Но все же североамериканское общество с точки зрения восприятия буржуазных начал с момента возникновения было более «продвинутым», нежели феодально-буржуазная Англия. Сохраняя английский цивилизационный архетип, оно вместе с тем являло собой с самого начала качественно обновленную Англию, и это обстоятельство запечатлелось в названии Новая Англия, данном восточно-атлантической сердцевине поселений. В Новой Англии буржуазной свободы оказалось больше, чем в старой. Американские поселенцы переносили в Новый Свет более передовую, буржуазную половину английского наследия, а более отсталую, феодальную оставляли на старой родине. В последующем это обстоятельство стало важной причиной опережающего развития США, оттеснения ими Англии с лидирующей экономической позиции в мире и выхода их самих на главенствующее место.

Английский цивилизационный архетип неизменно привлекал пристальное внимание американских исследователей ⁵ . Но они по разному определяли важнейший компонент этого архетипа. В известной монографии Л.Харца, прочно вошедшей в классику американской исторической мысли, в качестве такого компонента называется локковский либерализм ⁶ . Дискутируя с ним, известный современный политолог и культуролог С.Хантингтон считает возможным выделить в качестве такого компонента английский протестантизм ⁷ . На мой взгляд, аргументация Хантингтона заслуживает самого пристального внимания, поскольку в ней заключен ряд очень глубоких и плодотворных наблюдений относительно масштабности цивилизационного влияния английского протестантизма. Здесь я ограничусь двумя очень важными наблюдениями Хантингтона. Во-первых, доказывая более важную роль английского протестантизма в сравнение с либерализмом, Хантингтон весьма резонно рассматривает последний как светскую метаморфозу протестантизма. Во-вторых, он указывает, что протестантизм по сути приобрел в США характер гражданской религии, национального морально-этического учения, и в качестве такового оказал огромное воздействие на представителей всех иных религий и деноминаций в США, в том числе католицизма, иудаизма, мусульманства.

Английский цивилизационный архетип сохранял значение на протяжении всей истории США, но по мере развития американского общества он стал во все большей мере испытывать соперничество со стороны иного цивилизационного фактора, также приобретшего основополагающий характер. Речь идет о нараставшей иммиграции из других европейских стран, а в последующем также из Азии, Латинской Америки и Африки. Эта иммиграция приносила с собой новые цивилизационно-культурные веяния, которые также влияли на самые разные общественные сферы. Огромная роль многонациональной массовой и перманентной иммиграции на американское общество и цивилизацию признается всеми исследователями. Исследователи также практически единодушны в том, что она оказывала огромное позитивное влияние на экономическое развитие США. Иммигранты отличались друг от друга и по этническим и по социальным характеристикам, но вместе с тем среди них преобладали характеры неординарные, смелые, предприимчивые, даже отчаянные (уже сама переправка через океан – путешествие на всю жизнь в незнаемое будущее – требовала незаурядного мужества). По прибытию в Америку они трудились в поте лица своего, выбивались в люди, а совокупность их огромных и методичных индивидуальных усилий увеличивала и благосостояние нации в целом.

Вместе с тем иммиграция, как и возникавшее на ее основе расово-этническое разнообразие, создавали реальные общественные конфликты. Новые этносы, как правило, оказывались в приниженном положении, по сравнению с англо-саксонским ядром, что порождало серьезные противоречия, которые подчас носили латентный характер, но нередко выступали наружу. Особенностью этнических конфликтов было то, что они во многих случаях одновременно носили и классовый характер, ибо новые этносы – от ирландских католиков первой половины XIX в. до испаноязычных иммигрантов из Латинской Америки на современном этапе – в течение жизни первых поколений, как правило, находились в нижнем классе. На протяжении большей части американской истории главным механизмом снятия этнических противоречий выступал стихийный историко-социальный механизм, обозначаемый в литературе как плавильный котел – новые этносы адаптировались к американской цивилизации на основе усвоения норм господствующей англо-саксонской культуры. Но на современных исторических этапах, начиная с середины ХХ столетия, плавильный котел сосуществует с механизмом иного толка, обозначаемым как мультикультурность – она означает, что этносы и расы, отличные от англо-саксов, обретают право на сохранение и увековечение своей национально-культурной идентичности, которая многими поборниками мультикультурности приравнивается не только к автономии, но даже к суверенитету, и уж, безусловно, к равенству с англо-американским национально-культурным ядром. Мультикультурность, все более теснящая с господствующих позиций плавильный котел, создает качественно новую историко-цивилизационную ситуацию, несущую с собой новые проблемы с трудно предсказуемыми последствиями.

В ряду многочисленных расово-этнических проблем и коллизий на первом месте на протяжении всей американской истории неизменно находились взаимоотношения белой и черной рас. В прошлом отечественные историки уделили ему пристальное внимание, но в сфере их научного интереса в первую очередь были конфликт двух рас и угнетенное положение чернокожих американцев (при этом в освещении обеих тем господствовали гиперкритические трактовки). Цивилизационному же значению взаимоотношений двух рас, то есть вопросу о том, как они изменяли социокультурные характеристики американского общества, внимания не уделялось . Этот вопрос, на мой взгляд, недостаточно раскрыт и в американской исторической литературе, а ведь его полнокровное исследование позволит выявить ряд важных особенностей американской цивилизации.

Среди наиболее важных факторов американской цивилизации многие исследователи выделяют феномен американского фронтира – реальной возможности для огромной массы белых американцев осваивать на протяжении XVII – XIX вв. огромные западные территории, обращаясь в независимых собственников – фермеров, торговцев, предпринимателей. Процесс массового продвижения белого населения на западные земли являлся важнейшим источником формирования новых собственнических слоев, укрепления либерально капиталистического индивидуализма в качестве национального кредо, как и резкого смягчения социальных конфликтов в «старых» восточных районах (именно из них неудовлетворенные социальные слои переселялись на Запад). На рубеже XIX-ХХ вв. фронтир (граница) достиг своего естественного географического предела, но, как представляется, сохранился в качестве феномена национальной культуры . В американской национальной культуре прочно укоренилось представление о том, что индивидуум должен иметь и имеет возможность преодолевать жизненные фронтиры, не бояться «сниматься с места», если возможности имущественного или статусного роста исчерпаны или неудовлетворительны, устремляться на новые места, которые обещают новые, лучшие возможности. Не случайно все поколения американцев, даже после исчерпания географического фронтира, демонстрировали гораздо большую, нежели другие народы, горизонтальную мобильность – в случае с американцами способность по несколько раз в жизни сменять места проживания и трудовую деятельность.

Назову еще один географический фактор, оказывавший серьезное влияние на американскую цивилизацию и благоприятствовавший ее успешному развитию. Это необычайно выгодное, в сравнении с другими ведущими странами, геополитическое положение США. Будучи отделенными двумя океанами от других центров мировой цивилизации, Соединенные Штаты на протяжении большей части своей истории были освобождены от угрозы непосредственного вовлечения в крупномасштабные военно-политические конфликты. Две мировые войны ХХ в. существенно истощили европейские и азиатские сверхдержавы, а США, каждый раз финансировавшие дружеские им коалиции, экономически от этих войн только усиливались.

Таковы, на мой взгляд, цивилизационные характеристики, оказывавшие основополагающее влияние на историческое развитие США. Здесь названы не все из них, а только те, которые представляются наиболее важными. Некоторые из важных цивилизационных характеристик мною не названы по той причине, что имеют отношение по преимуществу к изучению истории внешней политики США (это, например, характерное для американской национальной культуры чувство избранности и превосходства по отношению к другим народам, мессианская уверенность в «предопределении» США для обустройства мирового порядка по некоему идеальному образцу). Анализ истории внешней политики США с цивилизационных, как и в целом с современных исследовательских позиций, может быть осуществлен отдельно.

Используя цивилизационный подход, я не возвожу его в ранг наиболее, а тем более единственно научного, лишенного каких либо недостатков и слабостей. Одним из главных слабых мест цивилизационного подхода, проявляющимся во многих работах, написанных на его основе, является абсолютизация роли цивилизационных факторов на различных исторических этапах. Избежать опасности цивилизационного «перекоса» в изучении истории той или иной страны, в том числе и США, можно, в первую очередь, твердо оставаясь на почве историзма. Оставаясь на этой «священной» для любого историка почве, можно обнаружить, что цивилизационные характеристики не были некими монолитами, они видоизменялись в различные исторические эпохи, могли блокироваться, а то и нейтрализовываться иными факторами, как и меняющейся исторической средой. Например, как уже было показано, «плавильному котлу» этнических взаимоотношений на современном этапе противостоит и разрушает его фактор мультикультурности. Фактор фронтира в его прямом значении исчерпал себя на рубеже XIX – ХХ вв. А такой важнейший фактор, как либерально капиталистический индивидуализм, на различных этапах приобретал разные формы. Например, в XVII-XVIII вв. он выступал в пуританских одеждах, которые его серьезно регламентировали, даже сковывали, но вместе с тем дисциплинировали. В десятилетия же после Гражданской войны 1860-х гг. он выступал в социал-дарвинистских формах, придавших ему наиболее жесткий, антигуманный характер. В ХХ в. свершилась новая его модернизация. Завершая рассмотрение цивилизационного подхода, отмечу, что все его категории, как и категории любой иной обществоведческой теории, выражают определенные важные тенденции, но не более того, они сродни скорее веберовским «идеальным типам», а не неким «железным законам» истории.

Еще одной важной теоретической позицией, почерпнутой из современного мирового обществознания и осваиваемой сегодня отечественными историками, является междисциплинарная методология, то есть приемы, категории, понятия, характерные для социологии, политологии, антропологии и других общественных наук большинства зарубежных стран. Они обладают серьезным, в ряде случаев фундаментальным отличием от понятийно-категориального аппарата отечественного обществознания, в том числе исторической науки, советского периода, что не может не влиять на характер и содержание исторической интерпретации. Восприятие категориально-понятийного аппарата современного мирового обществознания характерно в той или иной мере для большинства российских историков. Это, на мой взгляд, имеет глубоко позитивное значение, ибо способствует реальной интеграции отечественной историографии в мировую науку.

Нельзя не отметить вместе с тем опасности, возникающей в случае механистического восприятия историком категориально-понятийного аппарата общественных наук. Приведу один показательный и яркий пример. Одной из наиболее распространенных политологических категорий, воспринятых на современном этапе многими отечественными историками, стал тоталитаризм. Она применяется в изучении самых разных исторических тем и периодов: не только начинающие авторы, но и маститые исследователи, признанные в своих темах авторитеты, используют эту категорию и понятие при характеристике политической власти в эпоху Петра I, Ивана Грозного и даже Древнего Рима. Между тем тоталитаризм, как он используется и определяется в политической науке, это феномен, который возникает в ХХ веке, является порождением массовой политики и к более ранним периодом отнесен быть не может.

Ловушка антиисторизма является главной опасностью, возникающей в случае механистического восприятия историками междисциплинарной методологии. Дело в том, что для общественных наук, в отличие от историографии, историзм отнюдь не является «священной коровой». Многие общественные науки, среди них экономика, социология и политология, поставляющие основной арсенал междисциплинарной методологии, сориентированы в первую очередь и даже почти исключительно на изучение современности, многие параметры которой обладают фундаментальными отличиями от параметров прошлых эпох. Кроме того, лежащий в основе главных социальных наук структурно-функциональный анализ ориентирует на изучение константных общественных феноменов, иначе говоря, какие функции и каким образом выполняют те или иные общественные структуры и институты в том или ином временном срезе. Что же касается общественных изменений, имевших место в прошлом, исторической конкретики и специфики, не укладывающихся в структурно-функциональные взаимосвязи, то они зачастую трактуются как не заслуживающая внимания «событийная история».

Приведу яркие примеры того, что даже маститые американские обществоведы, пренебрегая принципами историзма, приходили к выводам, неприемлемым для профессиональных историков. Первый пример касается знаменитого американского экономиста, лауреата Нобелевской премии Р.Фогела, который, основываясь на «контрфактическом моделировании», утверждал, что американская экономика второй четверти XIX в. и при отсутствии железнодорожного строительства развивалась бы не менее успешно ⁸ . Известный американский историк Э.Пессен, выражая типичную для профессиональной историографии точку зрения, отклонил вывод Фогела как попытку противопоставить исторической реальности «особый и вообще несуществовавший мир» ⁹ . Со своей строны добавлю, что попытка Фогела представляется антиисторичной и по той очевидной причине, что утверждение железных дорог в качестве главного транспортного средства явилось универсальной закономерностью развития национальных экономик эпохи промышленной революции и реальной альтернативы им не существовало нигде. Поэтому их принципиальной роли в развитии американской экономики той эпохи оспорить невозможно, речь может вестись только о наиболее точной ее конкретно-исторической оценке.

Второй пример касается изучения представителями американской школы исторической политологии дифференциации электората США в десятилетия перед Гражданской войной 1860-х гг. Обратившись к этому периоду, представители исторической политологии пришли к выводу, что в основе размежеваний американского электората лежали этнорелигиозные мотивы (англо-саксы и протестанты поддерживали Республиканскую партию, а ирландцы, немцы, другие иммигрантские группы, вливавшиеся к тому же в католическую деноминацию, — Демократическую партию), а проблема рабства избирателей вообще не волновала ¹⁰ . Если следовать подобному умозаключению относительно партийно-политических размежеваний 1840-1850-х гг., то тогда возникновение Гражданской войны становится совершенно необъяснимым. Она предстает неким «чертом из табакерки». Многие американские историки, возмущенные выводами политологов, преподнесенными как последнее слово науки, предложили попросту игнорировать их.

Подобный подход представляется мне крайностью. На самом деле подходы, категории и понятия политологии, как и других социальных наук, в целом междисциплинарная методология, помогают в случае их надлежащего соединения с собственными методами и приемами исторической науки, глубже и разностороннее раскрывать сущностные, структурные и системные характеристики и взаимосвязи разных исторических эпох. Полагаю, например, что без знания типологии политической демократии, разработанной в современной политической науке, нельзя точно и глубоко постичь характер американской власти в самые разные исторические периоды. Изучение политической истории также невозможно без глубокого усвоения и использования в исследовательской практике таких категорий современной политической науки, как политический режим , политическая культура , да и многих других.

Изучение социальной истории США невозможно без использования категориального аппарата и теоретических моделей современной социологической науки. Здесь ограничусь значением для изучении социальной истории США стратификационного подхода, который является одним их основополагающих для мировой социологической науки. Стратификационный подход выделяет все существующие в обществе социальные группы и общности, дает их типологию, а также ранжирует их по значимости общественного влияния. Замечу, что стратификационный подход не исключает вообще классового подхода, ибо признает важное место и роль в обществе экономических классов, но стратификационный подход в отличие от классового не абсолютизирует роль экономических классов, а позволяет максимально точно соотнести их значение и влияние с значением и влиянием других социальных групп – расово-этнических, религиозных, поло-возрастных, локально-географических и иных. На мой взгляд, овладение стратификационным подходом резко расширяет возможности постижения историком особенностей социальной эволюции такого общества, как американское, где, как уже отмечалось, этнические, расовые, религиозные, гендерные, возрастные общности и группы по своему влиянию на общество соперничали с экономическими классами, а то и превосходили их. Высоко оценивая значение для истории теоретических моделей и подходов современных общественных наук, вместе с тем хочу подчеркнуть, что они, как и цивилизационные категории, являются важным теоретическим инструментарием и подспорьем для постижения сущностных характеристик прошлых эпох, но ни в коем случае не их матрицей.

Никакие, даже самые современные и универсальные теоретические инструментарии, не могут поколебать той очевидной для любого историка истины, что основой его ремесла является накопление и включение в орбиту исследовательского рассмотрения максимального количества исторических фактов. Но и уже накопленный исторический материал по американской истории, даже по ее отдельным темам, в том числе самым мелким настолько велик, что с неизбежностью ставит в качестве важной теоретической проблемы отбор и интерпретацию репрезентативного исторического материала. Данная процедура в условиях современной историографической ситуации приобрела новое качество, заслуживающее специального рассмотрения.

Отбор и интерпретация репрезентативного исторического материала в отечественной американистике советского периода в существенной мере определялись тем, что она по определению позиционировала себя в качестве оппонента американской «буржуазной» историографии. В условиях современной историографической ситуации эта установка, к счастью, утратила свое значение, и отечественная американистика, как и вся отечественная историческая наука, сохраняя национальные черты, вместе с тем стала все более тесно интегрироваться в мировую историческую науку, что влечет за собой признание и максимальный учет научных достижений самых разных, в том числе противостоящих, жестко конфликтующих исследовательских школ. Но подобный подход к зарубежным научным школам порождает ряд новых исследовательских проблем, главная среди которых проистекает из того, что зарубежные научные школы часто находятся между собою не просто в соперничающих, а в антагонистических отношениях, и механическое, непрофессиональное восприятие их научных результатов может привести к чудовищной эклектике или принятию в изложении той или иной проблемы беспринципной позиции «с одной стороны, но с другой стороны».

Серьезность этой проблемы проиллюстрирую с помощью переведенных на русский язык уже на современном этапе двух классических фундаментальных работ по истории США, принадлежащих признанным лидерам соперничающих и даже непримиримых научных школ. Первая работа – это трехтомный труд Д.Бурстина, посвященный историческим этапам и в первую очередь материальным достижениям североамериканской цивилизации ¹¹ . Вторая работа – объемная монография Г.Зинна «Народная история США» ¹² , изданная впервые в начале 1980-х гг. и выдержавшая в течение последующего периода около 10 изданий. Оба труда получили самую широкую известность в США, а имена их авторов вошли в золотой фонд американской исторической науки. Но эти работы разительно отличаются и по подходам к американской истории, и по привлеченному материалу, и по выводам.

Труд Бурстина – это история предприимчивого американского народа и индивидуумов из самых разных социальных слоев, добивающихся успехов в самых разных сферах, в первую очередь материально-экономической на всех этапах истории. Это история тех, кого в Америке называют «победителями» (winners), и именно они, как явствует из труда Бурстина, составляют большинство нации, именно они являются типичными американцами. Работа же Зинна – по преимуществу история тех, кто на разных этапах американской истории оказывался в рядах «проигравших» (losers) – это индейцы, чернокожие, испаноязычные, белые бедняки и подавляющее большинство женщин всех рас. Согласно Зинну, именно эти «проигравшие», а отнюдь не «победители» составляли большинство нации, они и есть американский народ.

И труд Бурстина, и труд Зинна основаны на богатейшем фактическом материале, при этом оба автора не ограничиваются стремлением к максимально полному изложению исторических фактов, их работы предстают в качестве синтеза американской истории. Но поскольку два труда находятся по сути в антагонистическом друг к другу отношении, перед читателем возникает нелегкий вопрос – чей же синтез соответствует исторической истине? На мой взгляд, и синтез Бурстина, и синтез Зинна носят односторонний характер, хотя, вместе с тем, я не подвергаю сомнению достоверности исторического материала, как и многих выводов и обобщений, содержащихся в обоих трудах. Они заключают в себе значительную часть исторической истины, но все же не всю ее, и если вести речь о цельной исторической истине, то следует, на мой взгляд, признать, что в обоих трудах она серьезно ущемлена. Укажу на фундаментальное отличие исследовательского видения двух авторов, которое заключает в себе ответ на вопрос и о фундаментальном недостатке каждого из них.

В центре труда Бурстина находится белое население США, причем его мужская половина. Исследование этой части американского народа создает солидную, хотя и не абсолютно точную (все же и среди этой части было достаточно большое количество «неудачников») основу для выводов об успехах американской цивилизации. Но совершенно очевидно, что Бурстин откровенно отодвигает на обочину американской истории другие части народа. Почему он это делает? Смею предположить, по причине предубеждений, в которых, возможно, сам Бурстин себе отчета не отдавал. В центре же внимания Зинна оказываются как раз эти другие части американского народа, зато та часть, которая в глазах Бурстина составляет соль американской нации и ее движущую силу, его не интересует. Почему Зинн делает это? Полагаю, что тоже в силу определенных предубеждений, которые в случае с этим историком я бы предпочел назвать убеждениями (по крайней мере, Зинн сам неоднократно декларировал, что «объективной» истории быть не может, поскольку ни один историк не может избежать мировоззренческого выбора).

Позиции Бурстина и Зинна отражают не их индивидуальные особенности, а важнейшую черту американской исторической науки в целом. Во все времена она была разделена на две главные соперничающие школы. В своей монографии двадцатилетней давности я назвал первую школу апологетической, имея в виду, что она преувеличивает или даже абсолютизирует позитивные результаты американской истории, а вторую школу – критической, поскольку она акцентирует внимание на противоречиях американской цивилизации ¹³ . Сегодня я предпочитаю обозначить эти две школы с помощью определений, которые общеприняты в мировой историографии – оптимисты и пессимисты . Но я меняю не только названия, а и отношение к обеим школам: я признаю наличие у каждой из них реальных научных заслуг и пытаюсь по новому, более взвешенно и всесторонне судить об имеющихся у них недостатках.

Объективная оценка разных школ американской историографии, как и ее в целом, крайне важна для определения российскими американистами самостоятельной исследовательской позиции в изучении истории США. Здесь я хочу привлечь внимание к одной важной особенности современной историографии США, которая ярко свидетельствует, что изучение собственной истории любой национальной историографией неизменно испытывает сильнейшее влияние со стороны политики и общественности. Наличие данной особенности у американской профессиональной историографии, помимо всего прочего, убеждает, что у специалистов из других стран, в том числе у российских американистов, рассматривающих историю США «со стороны», есть определенные преимущества для занятия непредвзятой научной позиции.

Речь идет о влиянии на американскую историографию так называемой политкорректности – набора мировоззренческих установок, оформившихся в американском обществе, в первую очередь в либеральных кругах (но ее не в состоянии проигнорировать и консерваторы) под воздействием общественно-политических процессов и изменений последней трети ХХ века. Сами эти изменения следует охарактеризовать как, безусловно, позитивные: первое главное среди них означало признание американским обществом безусловного равноправия черной расы, а второе заключалось в признании также безусловного равенства и равноправия во всех общественных сферах американских женщин. Эти две великие истины, одобренные американским обществом под воздействием в первую очередь широких демократических движений 60-80-х гг. прошлого столетия, сопровождались многочисленными законодательными актами, утверждавшими равноправие чернокожих и женщин, и оказали сильнейшее воздействие на изменения в национальной ментальности и культуре. Серьезным было их воздействие на общественные науки и историографию.

В историографии укоренились «женские» и «афроамериканские» исследования, в университетах появились соответствующие кафедры и учебные курсы. В результате научная картина американской истории серьезно разнообразилась и пополнилась. Это очевидные плюсы в развитии американской исторической науки. Но в изучении новой проблематики обнаружились и серьезные перекосы, находящиеся в явном противоречии с принципами историзма. Многие историки в своем исследовательском видении подчинились либеральной политкорректности, которая фактически наложила табу на критические суждения в отношении афроамериканского, равно как и женского движений. Важнейшие события прошлого, такие как Война США за независимость, Гражданская война, Прогрессивная эра начала ХХ в. и Новый курс 1930-х гг. стали оцениваться не столько в связи с их позитивными нововведениями в сравнении с предшествующими эпохами, сколько в связи с неспособностью обеспечить равные права афроамериканцам, женщинам, как и другим «угнетенным» социальным группам. Во всех периодах американской истории стали отыскиваться ростки и проявления женских выступлений за равноправие, роль этих выступлений во многих случаях явно преувеличивалась, а в обобщающих работах им, также как и афроамериканцам отводилось непропорционально большое место, которого они в действительности в рамках многих исторических эпох не занимали. «Политкорректный» взгляд на американскую историю стал оказывать большое влияние на ее преподавание в школах и высших учебных заведениях. Укоренение «политкорректного» подхода к истории США, на мой взгляд, в существенной мере объясняет необычайно высокую популярность среди учебной литературы рассмотренной выше книги Зинна (но сам Зинн при написании книги, безусловно, был свободен от влияния политкорректности, он руководствовался собственными убеждениями, которые по воле судьбы совпали с формировавшейся в ту же эпоху политкорректностью).

Все вышесказанное свидетельствует, что у российских американистов есть основания, учитывая научные достижения самых разных школ американской историографии, вместе с тем вырабатывать собственную исследовательскую позицию в постижении исторического опыта США. Для себя я формулирую эту позицию так: раскрывать и исследовать максимально полно самые разнообразные явления и стороны американской истории, все ее «плюсы» и «минусы» и стремиться к нахождению их объективного соотношения, точной меры .

Конечно, понятия «плюсы» и «минусы» американской истории означают наличие в моем современном к ней подходе определенных ценностных критериев и ориентиров. В самом кратком виде я предпочел бы определить их как гуманистические ценности .

Отмечу, что приверженность гуманистическим ценностям декларируют исследователи разных школ, как и выразители разных идеологий. Напомню, что марксизм видел свою цель в обеспечении свободного развития каждого как условия свободного развития всех (откровенно гуманистический идеал) , а многие либеральные мыслители одобряли также в высшей степени гуманистическую идею — максимальное счастье для максимального количества людей . Другое дело, что марксистский идеал в практике реального социализма реализоваться не смог, да и либеральный идеал далек от воплощения в самых благополучных либерально капиталистических обществах. Но, на мой взгляд, историк вправе использовать гуманистический подход при оценке характера исторических изменений в том или ином обществе. Улучшение материального положения, условий и качества жизни, свободы не одного или даже нескольких социальных классов и групп, а всех их, равно как и всех членов общества и всего народа – этот критерий присутствует в моем сознании при оценке эволюции любого общества, в том числе и американского . Но, конечно, и данный подход в профессиональной исторической работе не может абсолютизироваться, приобретать характер императива, ибо это создает опасность перехода на позицию, схожую с политкорректностью. Наиболее надежным противоядием от этой опасности является неукоснительное сочетание гуманистического подхода с историзмом – оценкой исторических явлений и изменений в контексте исторических возможностей и условий страны, как и в связи с тем, как, в каком направлении они обновили общество в сравнении с предшествующими этапами истории.

 

1. ^∗ Статья подготовлена по материалам выступления на заседании «круглого стола» в Центре североамериканских исследований ИВИ РАН 23 ноября 2005 г. ↩︎

2. См. например.: Барг М.А. О категории «цивилизация» // Новая и новейшая история. 1990. N 5; Гуревич А.Я. Теория формаций и реальность истории // Вопросы философии. 1990. N 11;Могильницкий Б.Г. Историческое познание и историческая теория // Новая и новейшая история. 1991. N 6; он же. Некоторые итоги и прспективы теоретических исследований в отечественной историографии // Новая и новейшая история. 1993. N 3; Хвостова К.В. Об особенностях современного исторического познания // Новая и новейшая история. 1996. N 1. ↩︎

3. См. об этом: Согрин В.в. 1985-2005: перипетии историографического плюрализма // Общественные науки и современность. 2005. N 1. ↩︎

4. Американская цивилизация как исторический феномен. Восприятие США в американской, западноевропейской и русской общественной мысли / Ответственный редактор академик Н.Н.Болховитинов. М., 2001. ↩︎

5. Среди работ американских исследователей я бы хотел выделить переведенное на русский язык исследование М.Лернера, отличающееся особой глубиной и разносторонностью в характеристике цивилизации США. См. Лернер М. Развитие цивилизации в Америке. Образ жизни и мыслей в Соединенных Штатах америки сегодня. Тт. 1-2. М., 1992. ↩︎

6. Hartz L. The Libiral Tradition in America. An Interpretation of American Political Thought Since the Revolution. NY., 1955. Русский перевод: Харц Л. Либеральная традиция в Америке. М., 1992. ↩︎

7. Hantington S.P. Who Are We? The Challenges to America’s National Identity. NY., 2004. P. 81-106. ↩︎

8. Fogel R.W. Railroads and American Economic Growth. Baltimore, 1964. ↩︎

9. Pessen E. P. Jacksonian America: Society, Personality and Politics. Urbana and Chicago, 1985. P. 134. ↩︎

10. Formisano R.P. The Birth of Mass Political Parties: Michigan, 1827-1861. Princeton, 1971; Holt M.F. Forging a Majority: The Formation of the Republican Party in Pittsburgh. 1848-1860. New Haven, 1969.Kleppner P. The Third Electoral System. 1853-1892: Parties, Voters and Political Culture. Chapel Hill, 1979; ↩︎

11. Бурстин Д. Американцы: колониальный опыт. М., 1993; он же. Американцы: демократический опыт. М., 1993; он Зинн Г. Народная история США. М., 2006.же. Американцы: национальный опыт. М., 1993. ↩︎

12. Зинн Г. Народная история США. М., 2006. ↩︎

13. Согрин В.В. критические направления в немарксистской историографии США ХХ века. М., 1987. ↩︎