Многоликость целого. О новом прочтении истории внешней политики США XX века

 Мальков Виктор Леонидович

Dwelling upon wide analysis of historiography the author underlines the continuity of American globalism and the essential inter-party consensus in US foreign policy. He also stresses the importance of research of US diplomacy economic aspects from Versaille to Bretton-Woods and further towards GATT and WTO.

Мировой кризис и национальные невзгоды портят характер, вызывают ожесточение нравов. Есть опасность, что мы идем по замкнутому кругу. Все сильнее дают о себе знать признаки возвращения плоского антиамериканизма, и не только в монологах Михаила Задорнова. Недавно появилась статья мыслящего исключительно мир-системными категориями бывшего директора Института русских исследований РГГУ Андрея Фурсова, опубликованная в популярной газете («которую читают все»), которая присвоила себе бренд «Комсомольской правды». Ее центральный тезис – нынешний кризис, как и его предшественник в ХХ веке (Великая депрессия 30-х годов) «созданы сознательно». Так и написано. Что стоит за этим «странным кризисом» нашего времени, инициированным США, – вопрошает автор статьи? И отвечает: цель – «притормозить рост Китая». Притормозили, говорит он далее, но у других (т.е. у нас в России) получилось еще хуже, много хуже[1].

По всему выходит, что кризис сочинили, спланировали и обрушили на головы людей властные структуры США, имитирующие великодушие и приверженность экономическому процветанию. Мы имеем дело с очередной теорией заговора, но с неизменной алармистской подоплекой. Вспоминаются замечательные слова Владимира Максимова из опубликованной им еще 20 июля 1993 г. статьи «Рано или поздно расплата наступает, но пусть публика не ищет виновных на стороне, а внимательно посмотрит на себя в зеркало»[2]. Статья называлась «Поминки по России».

Такого рода рецидивы упрощенного истолкования первопричин российского обвала, смуты, утраты мирового признания грозят завести наши изыскания в такую топь, из которой не найти выхода. Чтобы избежать этого, по-видимому, должны быть предложены иные парадигмы глобального развития в эпоху непрерывно меняющегося, непредсказуемого в выборе вектора движения мира, база которого была заложена переходом к индустриализму, Первой мировой войной, последовавшими вслед за ней социальными и антиколониальными революциями. Возможно, если за основу будет взята именно такая система отсчета, она-то и не позволит (как говорил Марк Блок) тянуть нас куда-то вкось[3], к застывшему и одностороннему восприятию событий, породивших их причинно-следственных связей, а также их воображаемому (а не реальному) смыслу.

И в самом деле, история, как вынужден признать Збигнев Бжезинский в своей недавно опубликованной статье в журнале «Foreign Affairs», поменяв задачи таких институтов холодной войны, как просуществовавшее 60 лет НАТО, заставляет в любой момент быть готовыми к пересмотру их значения для существующего миропорядка. С характерной для «ревизионистской» школы американской историографии внешней политики критикой концептуального манихейства Бжезинский сегодня констатирует «возросшую стратегическую неопределенность» в развитии современных международных отношений[4]. В своей статье он не без сожаления пишет о меняющейся «повестке дня» для НАТО. Но не будет ли в связи c этим правильнее поставить вопрос о необходимости критического пересмотра многих краеугольных постулатов внешнеполитического мышления, в особенности, если признать (как это делает Бжезинский), что никогда, даже в самые напряженные моменты холодной войны не существовали реальные предпосылки возникновения военного столкновения между США и СССР[5].

Нельзя не обратить внимания на эту запоздалую констатацию искусственно подогреваемой преимущественно политиками и СМИ враждебности между ведущими державами ХХ века, исторически определявшими тональность и алгоритм его развития. Справедливости ради, однако, следует сказать, что для американской историографии международных отношений в XX столетии эта констатация не является редким включением в итоговый концепт, несмотря на легко угадываемые национально-эгоистические, исполненные внутреннего превосходства чувства к остальному миру. Речь идет не только о «ревизионистах», но и о либерально мыслящих представителях «регулярного» (по другой терминологии «идеалистического») направления. Показателен в этом отношении сборник статей, изданный в 1985 г. Брауновским университетом[6]. Среди его авторов, посвятивших свои статьи русско-американским отношениям и призывавших по большому счету отказаться от односторонности и шаблона, выделяются имена Джорджа Кеннана и Джона Гэддиса.

Реалист Кеннан и постревизионист Гэддис призвали отказаться от избыточного желания демонизировать оппонентов Соединенных Штатов (и прежде всего Советский Союз) на мировой арене, снять густое милитаристское напыление с внешнеполитического мышления и дипломатии, постараться не делить мир на белое и черное. Сознавая, сколь большой «вклад» в нагнетание военного психоза после 1945 года был внесен по справедливости приписываемой ему самому доктриной «сдерживания», Кеннан многократно акцентировал внимание на неопознанном мироносном ядре его собственного толкования идей, изложенных в знаменитой «Длинной телеграмме» (февраль 1946 г.)[7]. В 1985 г. о том же им было сказано с удвоенной самокритичностью и выразительностью. Экстраординарная воинственность, возобладавшая в общественной атмосфере США в 1946–1948 гг., исказила подлинный смысл призыва к политической мобилизованности против коммунистической угрозы, заставив Кеннана пожалеть о том, что он написал свою статью «Истоки советского поведения» и напечатал ее в журнале «Foreign Affairs» в июне 1947 г. под псевдонимом «Х». Она, как писал Кеннан, только «подхлестнула выброс эмоционального и самодовольного антисоветизма, который позднее я бы предпочел не будить»[8]. В ядерный век, полагал он, не должно быть возврата к мышлению XIX в. В отличие от Кеннана, куда менее склонный к рефлексии Джон Гэддис утверждал, что при сохранении Соединёнными Штатами преобладающей военно-технической мощи они вполне способны достигнуть стабильного, сбалансированного положения в мире через понуждение Кремля считаться с новой обстановкой[9].

В 80-х и 90-х годах ХХ в. эта «новая обстановка» стала необычайно благоприятной для США: кризис и крушение Советского Союза, а вместе с ним и всей «социалистической системы», стремительное распространение имперских идей однополярности и экономического преобладания в мире Соединенных Штатов. Возникла и достаточно длительный период возобладала иллюзия морального, политического, экономического и военно-технического верховенства Америки в мире. Бжезинский еще и не задумывался о судьбе НАТО в связи с банкротством «надменной политики унилатерализма», долгое время проводимой Вашингтоном, и одновременно рассредоточением глобальной мощи на планете. «Банкиры Апокалипсиса» (ведущие банковские дома США, повинные в надувании экономических пузырей, в «алчных и непродуманных действиях») еще благополучно, приближая кризис 2008–2009 гг., набивали собственные карманы. Гегемония США в военной области на фоне резкого падения военного потенциала Советского Союза наделила Америку понятийным словом «гипердержава». В такой атмосфере во внешнеполитическом мышлении, казалось, окончательно возобладали триумфализм, имперский дух, вызвав, впрочем, неоднозначную реакцию как во всем мире[10], так и в сознании самих американцев, в первую очередь, теоретиков и практиков исторических и политических исследований. Последние же годы были отмечены ростом угрозы терроризма, войной в Ираке и Афганистане, многими поражениями во внешней политике, экономическим кризисом и утратой авторитета институтами власти. Контраст со вчерашним днем сделал обычаем описывать грядущую эру как эпоху «взаимозависимой безопасности», наличия региональных центров силы, официального признания доктрины мультилатерализма, многосторонней стратегической ориентации американской внешней политики[11]. Оправдалось предвидение Кеннана.

Не без скрипа, под стать меняющейся реальности ХХ века, ее переходу в эру транснациональных угроз[12] меняется национальный стиль дипломатического реагирования на вызовы времени, концептуальная конструкция и рабочая повестка дня американской внешней политики. Примером удачного применения такой гибкости могут служить президентства Теодора Рузвельта, Вудро Вильсона, Франклина Рузвельта, Гарри Трумэна, Джона Кеннеди, Ричарда Никсона. Различия между этими лидерами значительны, но общие цели и средства их достижения просматриваются также без труда. Модно говорить о многоликости целого, что и обеспечило успех процессу относительно мирного вхождения США в конце XIX – начале ХХ вв. в миро-систему, а затем уже в середине ХХ в. энергичного (на грани агрессивности) освоения ими пространства экспансии в разных формах и под разным идеологическим и морально-нравственным прикрытием[13]. Все это вполне совместимо с идеей внешнеполитического консенсуса, реально существующего со времен отцов-основателей в толще народного сознания и запечатленного в афоризме «наша страна всегда на правильной стороне истории». Ему не мешали никакие расхождения по поводу тех или иных внешнеполитических действий или конфликты между ведущими политическими партиями, либералами и консерваторами, реалистами и идеалистами, националистами и интернационалистами. Применительно к эпохе после Второй мировой войны Большая стратегия видоизменялась (в ту или иную сторону) в соответствии с новыми возможностями (например, самораспад СССР) или возникающими ограничениями (экономические трудности, ядерный паритет, сильное давление изнутри и т.д.), но всегда сохраняла свойство континуума.

Чтобы покончить с этим (принципиально важным) вопросом сошлюсь на определение существа внешнеполитического консенсуса Эндрю Бацевичем, данным в его работе 2002 г.[14] Консенсус, согласно этому определению, являет собой совмещение четырех четко выраженных, но внутренне связанных между собой императивов. Первый: Америка – мировой авангард, прокладывающий путь человечеству. Второй: Америка – воплощение открытости и интеграционных процессов, ведущих в царство свободного предпринимательства, построенного по образу американской системы. Третий: Только Америка способна взять на себя роль глобального лидера, надзирателя мирового порядка. Четвертый: Бесспорное право Америки поддерживать – всенепременно и повсеместно – военное превосходство в целях всеобщей безопасности. Такими виделись стратегические приоритеты внешней политики США аналитикам и наблюдателям накануне появления движения за перемены во главе с Баракой Обамой и Хиллари Клинтон. Причем, это взгляд изнутри.

Особо следует отметить преемственность идеологии американского глобализма в ее преломлении в массовом сознании. Он возник никак не в результате подражания сталинской тактике (как утверждал еще недавно Глеб Павловский)[15]. Идея всемогущества на уровне обывательского мышления входила в обиход в Соединенных Штатах еще со времен сенатора Альберта Бевериджа и оформилась в общих чертах накануне и в период Первой мировой войны на базе реального экономического, геостратегического и технологического превосходства, их самоидентификации как мирового культурного, инновационного и образовательного центра. Объяснять бушизм в дипломатии США заимствованием у идеологов советской «глобальной активности» времен «Суслова и Громыко», помимо всего прочего, значит не знать азов американской истории, их внешнеполитической и внешнеэкономической доктрины, ее последовательного складывания в культовый атрибут. Здесь и сейчас эту тему можно не развивать. Она убедительно разработана отечественными исследователями Н.Н. Яковлевым, Ю.А. Замошкиным, И.П. Дементь­евым, В.В. Согриным, Н.И. Егоровой, В.О. Печатновым, Э.Я. Бата­ловым и др. Об американских, французских, английских, германских авторах я уже не говорю. Десятки томов, хотя в целом тема имперских интенций не исчерпана.

Исследователи не добрались еще до ядра тех колебаний и временных отклонений от исторически устоявшегося курса, которые всегда свойственны были различным сегментам американского общества и так или иначе отражались на стиле американской дипломатии. Речь идет прежде всего о пограничных ситуациях, связанных с движением «фронтира», войнами, политическими кризисами и экономическими потрясениями, нравственно-религиозным обновленчеством и вспышками нативизма, ксенофобии. Яркий тому пример – измена вильсонизму и антиевропеизм 1920-х гг. или знаменитая речь Рузвельта в Чатакуа в августе 1936 г. (накануне выборов) «Мы выбираем мир» (ее еще называют «речь о ложном процветании») и те симпатии к Англии и Франции как к потенциальным противникам нацистской Германии, которые, писал влиятельный в межвоенный период журналист Раймонд Клэппер, заставляли правительство США раз за разом предпринимать практические шаги (продажа самолетов Франции и т.д.), ведущие прямиком к вовлечению в европейский конфликт[16]. Подходя к жизни эмпирически, заметил мудрый Шлезингер-мл., американцы, тем не менее, склонны к «вселенским обобщениям»[17]. Так, между прочим, стал возможным крутой поворот от политики длительного сотрудничества со сталинским Советским Союзом к призывам к священной войне против «безбожного коммунизма» в духе маккартизма и «Нового взгляда» администрации Эйзенхауэра–Даллеса[18]. Другими словами – эпоха манихейства в один прием сменила эпоху дружелюбия и улыбок, что подтверждает и хорошо знавший Америку В.П. Аксенов в своем последнем интервью[19].

С точки зрения обратной связи между общественным мнением и внешней политикой законом (или правилом) в целом для США становилось волнообразное движение, где верх постоянно брала и берет интегральная тенденция, отражающая, как пишет большой знаток истории американской дипломатии Роберт Даллек, не только специальные интересы социальных групп (бизнес, профсоюзы, фермерство), но также и определенные метафизические факторы. Это могут быть либо завышенные ожидания, либо выработанная за десятилетия упорядоченного быта склонность к нарциссизму, либо необоснованные страхи, вовлекающие порой нацию в глобальные «испытания воли», которые в ядерный век приобретают рискованный характер.

Нация, достигшая в своем развитии исключительного положения в мире, позволяет в лице своих даже самых интеллектуально продвинутых политических руководителей сковать себя боязнью выглядеть слабой, уступчивой, униженной, легко сговорчивой. Историк Джон Гэддис в одном из главных своих трудов – «Стратегия сдерживания» – писал о политике администрации Кеннеди следующее: «Более всего правительство Кеннеди боялось не коммунизма, который выглядел слишком раздробленным и разобщенным, не Советского Союза, стремившегося к разрядке, и не Китая, который был слишком слаб, а скорее опасности оказаться смешным, кому-то показаться неуверенным в своих силах»[20]. Разумеется это не было уделом лишь американской администрации, потому-то многие международные кризисы холодной войны улаживались с таким трудом. Но, как это убедительно выразил в своей последней статье в «Foreign Affairs» известный аналитик и русист Роберт Легволд, не поменяв стиля поведения в делах с русскими и не занявшись решением принципиальных вопросов, США не смогут наладить партнерских отношений безотносительно того, удастся ли США и России развязать те или иные узлы, которые мешают сегодня урегулированию многих проблем между ними[21].

Путь внешней политики США в ХХ веке (календарно начавшийся с Первой мировой войны) был прочерчен в виде широкой межи, но окончательный выбор дался нелегко. Показательно, с каким упорством противостоял интернационалистским тенденциям подпитываемый популизмом и антиевропеизмом изоляционизм. Становление философии Pax Americana показано в только что вышедших новаторских работах В.О. Печатнова, С.В. Листикова и В.В. Романова. Самой важной чертой их исследований является оправданное внимание к интеллектуальной истории внешней политики и ее, позволительно сказать создателям-творцам, придавшим какой-то особый характер дипломатической истории Америки в век, насыщенный событиями первостепенной важности. Фигуры Вильсона, Рузвельта, Трумэна, Кеннеди, Никсона, Рейгана придавали всегда определенную неповторимую тональность отдельным фазам в развитии внешней политики Америки, делая их в чем-то непохожими друг на друга. Характерно то, что эта эпоха выдвигает и фигуры дипломатов, контуры которых подчас сливаются с профилями президентов – Стимсона, Ачесона, Маршалла, Киссинджера и Кеннана.

Еще более существенное значение имела смена вех в социо-культурной динамике, под которой понимаются изменения в экономике, политике, правовом укладе, этике, системе ценностей, демографии и этническом составе нации. Обретение своего особого голоса новым поколением американцев всегда являлось и является очень важным маркером этого процесса. Но не единственным. Сюда же следует включить уровень благосостояния, разрыв в доходах, качество индивидуальной и коллективной жизни, технологические изменения (в том числе в военной области) и образование, уровень вертикальной мобильности, состав народонаселения и т.д. Одним словом, все то, из чего складываются «стадии жизни», если воспользоваться выражением крупнейшего американского теоретика Иммануила Валлерстайна[22]. Существует корреляция между онтологическим наполнением этих самых «стадий жизни» и их отражением на характере внешнеполитического мышления нации и ее борьбой за место в мир-системе цивилизации, другими словами внешней политикой, а также стилем, дипломатическим поведением, реакцией на внешние вызовы и способами нейтрализации рисков. Помня об общем, нельзя не видеть отличий. В этом существо известного постулата Шлезингера: характер американца и соответственно американской внешней политики – полны противоречий и парадоксов[23].

Может быть, поэтому так трудно предсказать повороты во внешнеполитической практике США, хотя их следует предвидеть. Кому-то это удавалось. Так в 1951 г. в работе «Генерал и президент» Ричард Ровер и А.М. Шлезингер-мл. писали, отвечая на вопрос, что есть новый изоляционизм: «Действовать в одиночку; на удар отвечать максимально сильным контрударом; считать, что ничто не заменяет победу; не беспокоиться о последствиях – таковы основные постулаты этой новой веры. Это более активная, более авантюристическая, более опасная вера, чем тихий провинциальный изоляционизм Уильяма Бора, Хайрема Джонсона и Герберта Гувера. Она дает развернуться людям с глобальным видением или мессианским уклоном»[24]. В этом критическом взгляде на настроения американцев в 50-х годах ХХ в. содержалось предвидение бушизма.

Неблагодарное это дело ставить задачи. Потому-то я и не буду этого делать. Скажу только, что сегодняшние события сделали исключительно актуальным обращение к экономическим аспектам дипломатии США от Версаля к Бреттон-Вудской системе и далее к ГАТТ’у и ВТО. В остальном отсылаю аудиторию к содержательной статье-рецензии Уолтера Рассела Мида в журнале «Foreign Affairs» (July–August 2009) по поводу книги Джорджа Херринга «От колонии к сверхдержаве. Внешняя политика США с 1776 г.»[25]. Из заочной дискуссии двух маститых американских историков можно многое узнать о новом видении 230-летней истории Америки в контексте мировой политики и взыскующий взгляд на этот опыт[26].