Экономическая история США: что препятствует развитию

Шпотов Борис Михайлович

The article discusses the situation with the studies of U.S. economic history in Russia. The author stresses the gap between the serious achievements of economic historians of Russia and the virtual absence of research in the field of U.S. economic history. Nevertheless, there are fields where historians may show their strength, among them history of private and public enterprises, state economic policies, economic results of migrations and colonization, paternalism and comparative labor ethics, international economic ties, institutional change in the transitional periods.

---

 

На мой взгляд, проблема с экономической историей США заслуживает специального рассмотрения. Приходится говорить не об изучении, а о не-изучении и не-развитии экономической истории не только в рамках американистики, но и всеобщей истории в целом. Я имею в виду не то эпизодическое обращение к экономическим сюжетам, которое делается попутно или предваряет другую тему, а специализацию и систематическую работу в этой области. Наша американистика, да и всеобщая история практически обходятся без нее, хотя качество, например, учебников безусловно страдает от недостатка историко-экономических знаний у авторов^[1]. Между тем экономическая история и одно из ее направлений – история бизнеса относятся к mainstream’y мировой науки и разрабатываются в подавляющем большинстве стран на разных континентах^[2]. Международный конгресс по экономической истории (WEHC) теперь проводится не раз в четыре, а раз в три года, международные конференции по истории бизнеса – каждый год^[3].

Даже непосвященному ясно, что экономическая и бизнес-история – это серьезно. Но кто из России участвует в этих форумах? Из всеобщих историков – 1-2 человека, и то не в каждом, а человек 15 и больше – специалисты по России, в основном по экономике Российской империи. На ней сфокусировалось внимание десятков исследователей из ряда научных и образовательных центров, прежде всего Центра экономической истории Исторического факультета МГУ (ЦЭИ) и Института российской истории РАН. Во внутрироссийских конференциях активно участвуют ученые и преподаватели из Москвы, Петербурга, Волгограда, Калуги, Саранска, Барнаула, Екатеринбурга и других городов. Центры экономической истории – фактически российской, множатся год от года, и насколько мне известно, без взаимодействия с историками зарубежных стран. Научный совет РАН по проблемам российской и мировой экономической истории под руководством академика В.А. Виноградова разработал комплексную программу и перспективные направления исследований, в центре которых – Россия^[4]. Для США там отдельного места нет, но это и понятно. В данной номинации американистика себя не проявила, что можно объяснить, проведя некоторые сопоставления.

Приоритет и перевес истории отечества – нормально ли это? На мой взгляд – да, а лучше сказать, естественно. В каждой стране изучается главным образом национальная история: в Германии – германская, в Англии – британская, в Соединенных Штатах – история США и т.д., хотя и там имеются центры русистики, востоковедения и т.п. В теперешней России утвердился (и с этим не поспоришь!) повышенный интерес к дореволюционным ценностям. В СССР отечественная и зарубежная история были в равном статусе, обе использовали одну и ту же марксистско-ленинскую теорию, обе боролись с буржуазной историографией, а на переднем крае, по политико-идеологическим причинам, возвышалась американистика. Сейчас положение в корне изменилось – достаточно взглянуть на полки книжных магазинов или посмотреть телепередачи. Американистика избавилась от части былых догм, но не обрела прежней востребованности и престижа.

Но главное не в этом. Причины застоя в изучении экономической истории США – в отсутствии тех условий, которые благоприятствовали прогрессу отечественной экономической истории. Во-первых, в ней уже более 30 лет существует сильная научная школа, основанная академиками И.Д. Ковальченко и Л.В. Миловым, и продолженная, причем без перерыва, проф. В.И. Бовыкиным, проф. Л.И. Бородкиным и их учениками. Еще в конце 1970-х гг. под руководством И.Д. Ковальченко удалось завязать плодотворные связи с американскими исследователями – на уровне совместных симпозиумов и издания коллективных трудов^[5]. Историки российской экономики стали участниками ряда коллективных монографий, вышедших в США и Западной Европе в конце ХХ – начале XXI вв.^[6] За рубежом были выпущены и некоторые индивидуальные монографии отечественных авторов. Они – непременные участники международных конгрессов и конференций по истории экономики и бизнеса, где выступают с докладами по российской тематике. Нельзя не вспомнить об авторитете в США выдающегося американиста Н.В. Сивачева, но в целом российская история интересует иностранных исследователей и издателей больше, чем их собственная в русской интерпретации. А.В. Ефимов и Н.Н. Болховитинов уделили немало внимания экономическим сюжетам, но не положили начало специализации в этой области. Видимо, такая задача и не ставилась.

Второе естественное преимущество и условие успеха историков российской экономики – это неограниченный доступ к источникам в своей стране как к основному познавательному инструменту. Экономическими историками стали не только некоторые выпускники кафедр по различным периодам российской истории, но и кафедры источниковедения Истфака МГУ. В советские времена специализация на источниках выглядела куда скромнее, чем по новой и новейшей истории, а теперь времена изменились! Оригинальный вклад исследователя ценится на «рынке знаний»: пусть небольшое открытие, но свое. Историк-американист, съездивший один-два раза в США на несколько месяцев, может считать, что ему крупно повезло.

Третье условие – степень использования экономической теории. Разумеется, это зависит от полученного образования – исторического или экономического, хотя запас знаний можно и пополнить. Вотчина экономистов – это, как правило, анализ экономической динамики или проблем эффективности в разные исторические периоды, сфера интересов историков – экономическая политика, институциональная история, история бизнеса. Требуется знание специфики избранного предмета: предпринимательского права, технологий, банковского дела и др. Важно также разбираться в общем менеджменте. Однако историческое образование, в отличие от экономического с его высоким уровнем абстракции, дает возможность мобилизовать познания в области политики, культуры, религии и «человеческого фактора», помогает встроить исследование в контекст эпохи. Выявление материальных и нематериальных переменных, влияющих на экономический результат и издержки по его достижению, является миссией историка. В широком смысле, экономическая история – это «почти вся» история.

Развитие экономической истории или следование проторенными путями зависит, в конечном итоге, от вкусов и желаний сотрудников и руководителей институтов или университетов. Готовить кадры по экономической истории, не имея «заделов» в прошлом, – трудно, и успех не гарантирован. Пробные попытки создать в ИВИ РАН в начале 1990-х гг. группы по изучению экономической истории вначале под руководством д.э.н. Ю.М. Розалиева, затем д.и.н. М.В. Бибикова, не удались. Желающих почти не находилось, а в организационном отношении возникло «двойное подчинение» – руководителю группы и руководству своих секторов или отделов, уходить из которых никто не хотел. Сказался, конечно, и фактор конкуренции – завоевавший популярность и авторитет ЦЭИ МГУ с собственными периодическими изданиями, участием в его семинарах крупных ученых, c международными проектами стал настоящим «центром притяжения» для экономических историков. Образовавшиеся недавно центры экономической истории – разумеется, российской, в периферийных вузах используют слабо освоенные областные архивы, да и столичные архивы и библиотеки им вполне доступны.

Что же все-таки отпугивает всеобщих историков от изучения экономической истории? Разумеется, речь идет не об уже сложившихся исследователях, проявивших себя в других областях, а о научной молодежи, выбирающей сферу будущих занятий. Проблема доступности архивных и других оригинальных источников? Источники – это действительно серьезная проблема, но настойчивые поиски материалов о деятельности, например, иностранных фирм в России могут увенчаться ценными находками. Историки российской экономики уже доказали это^[7].

Требуется знание основ экономической теории, важнейших экономических процессов, понятий и категорий? Как например, ценообразования, эффекта от масштаба или от выпуска товаров в ассортименте, эволюции рыночных связей. Экономический ликбез не вредит никому, причем для этого не обязательно быть дипломированным экономистом. Современный уровень, например, историко-культурных исследований, особенно кросс-культурного взаимодействия, имагологии и др. невозможен без теоретических познаний, это не традиционный нарратив. Сохранение инерционности, а точнее, преемственности в научных коллективах? Это серьезное обстоятельство. Маститые ученые, занимающиеся социально-политическими исследованиями, склонны прививать ученикам и последователям свои знания, вкусы и представления. Преемственность – это нормальное явление, и никакие административные решения, уговоры и призывы – занимайтесь тем-то и тем-то, не помогут.

Проблем немало, но в конце концов все дело в сознательном выборе. Лично я набирался опыта на семинарах Ковальченко и Бовыкина, ибо в родной американистике не мог почерпнуть ни теоретических познаний, ни прочесть достаточно профессиональных историко-экономических трудов. Но продолжить свое сообщение я хотел бы на более конструктивной ноте.

В экономической истории имеются сюжеты, в которых историки чувствуют себя достаточно уверенно. Это, например, история предприятий, государственных или частных, государственной экономической политики, экономические результаты миграций, патернализма и трудовой этики в различные эпохи, экономические аспекты колонизации, международные экономические связи, институциональные изменения на переломных этапах истории^[8]. Приведу несколько примеров.

Почему «великие стройки социализма» 1930-х гг. обходились гораздо дороже и требовали больше времени и работников, чем сооружение аналогичных объектов на Западе? Откуда высокие издержки? Исследователь обнаружит из различных источников, что трудовая дисциплина была низкой, текучесть рабочей силы – высокой, вследствие чего приходилось нанимать дополнительных рабочих. Импортную технику использовали неумело, она часто ломалась и простаивала, а дефицит вынуждал производить необходимые материалы прямо на стройке, что требовало дополнительных затрат. Историк вспомнит и о советском обычае сдавать объекты к праздничным датам досрочно, а значит, с недоделками, которые приходилось устранять позже, что и стоило дороже, и задерживало пуск предприятия на проектную мощность. Имели место прямые потери и порча материалов и техники от небрежного хранения вследствие экономии на складских помещениях, потери рабочего времени вследствие плохо налаженного снабжения. Об этих недостатках открыто писали тогда все советские газеты. «История повседневности» как разновидность современной социальной истории помогает установить причины недовыполнения заданий первых пятилеток и невероятной, по западным меркам, затрат на эти стройки.

Сложную и неоднозначную роль в развитии экономики играл патернализм, т.е. желание предпринимателя самому регулировать отношения на производстве, без рабочих союзов и инициатив «снизу». Если патернализм в Европе и России принимал форму благотворительности, «подарков» рабочим в виде школ, больниц, дешевых столовых, а предприниматель точно не знал, насколько окупятся эти затраты, то Генри Форд в США в 1914–1917 гг. практиковал «расчетливую» форму патернализма. Он ввел надбавку к зарплате, которая вдвое повысила средние заработки рабочих – до 5 долл. в день, но социальная служба компании установила слежку за тем, как они эти деньги использовали. Форд расценивал результаты надбавок по известному принципу измерения отдачи на вложенный капитал (return on investment): если рабочий приучался рационально тратить заработок, копил сбережения в банке, приобретал недвижимость, вел здоровый образ жизни, а следовательно, лучше работал, то вложения в рабочих («раздел прибылей») себя оправдывали. Если нет – рабочего лишали надбавки и могли уволить. Так в масштабе своей компании предприниматель продемонстрировал разрекламированный прессой способ решения «рабочего вопроса».

Историку вполне под силу исследовать имевшие место в прошлом примеры государственно-частного партнерства (public—private partnership) – участившихся в современной экономике методов взаимодействия государства и бизнеса^[9]. Обращаясь к частным инвесторам, государство изыскивает недостающие средства, а бизнес получает новые возможности приложения капитала. Образование совместных предприятий или взаимодействие на контрактной основе – промежуточный вариант построения экономических отношений, позволяющий избежать крайностей огосударствления и приватизации, основанных на смене собственника с вытекающими отсюда повышенными рисками. К контрактным формам относятся концессии, сдача государственного имущества в лизинг (аренду), различные подряды и так называемая техническая помощь – госзаказы на проектирование крупных промышленных, энергетических и т.п. объектов с передачей заказчику лицензий и патентов и обучением работников. За работу фирма-исполнитель получала компенсацию понесенных расходов плюс оговоренное в контракте вознаграждение.

Может показаться – сухая это тема. Но есть и эмоционально привлекательные сюжеты, связанные с человеческим фактором в экономике. От участия человека зависят результаты труда, отдача от капиталовложений и др. Известный русский экономист конца XIX в. И.И. Янжул вполне обоснованно относил трудовую этику к числу основных факторов производства, наряду с землей, капиталом, рабочей силой. Неудивительно, что изучаемый всеобщими историками социально-культурный компонент, присутствующий в любой организации или коллективе, всегда влияет на исход деятельности – от вдохновенного творчества до техногенных катастроф. Интерес представляет и кросс-культурное взаимодействие. Надо лишь постараться связать это с экономикой, а экономисты редко занимаются такими сюжетами.

Таким образом, в экономической истории существует не только разделение труда между экономистами и историками, а есть «ниши», где больше возможностей у историков. Экономическая история – не страноведческая, а широкая, взаимообогащающая область знания, по сути – междисциплинарная. Если воспользоваться имеющимся на стороне опытом, поискать незаполненные ниши, то и американисты получат шансы на успех, изучая, например, экономические связи США с Россией и СССР, важные с точки зрения общественного интереса к этой теме и обеспеченности источниками.

Есть смысл подумать и о причинах поразительного расхождения между образами крупных национальных предпринимателей в России и в США в эпоху перехода к индустриальному капитализму. Для экономических историков России отечественные купцы и промышленники – это цвет нации: у них и образцовое управление предприятиями, и щедрое меценатство, и гражданская позиция – словом, все, что отличает лучшую часть общества. Из известных мне исследователей чувство меры не изменило, пожалуй, лишь Б.Н. Миронову^[10]. Для некоторых историков-американистов верхушка предпринимательского класса США – наоборот, отъявленные злодеи^[11]. Это дожившая чуть ли не до наших дней точка зрения, популярная в Америке в последней трети XIX в., но была и другая – что только крупные корпорации способны продвигать экономическое развитие, создавать много рабочих мест, финансировать исследования и разработки, создавать крупнейшие частные фонды поддержки образования, науки и культуры, иными словами – работать на общее благо.

Остается недоумевать, почему в России произошла пролетарская революция, жертвами которой стали не только отсталый государственный строй, но и передовая буржуазия? Почему американское общество довольно быстро примирилось с теми, кого прозвали «баронами-грабителями», и как этим «баронам» удалось безболезненно в него интегрироваться? Русская духовная традиция осуждала богатство, но и в США средний класс с немалым подозрением относился к богатым и влиятельным лицам и организациям, которые могли подорвать «равенство возможностей», «честную конкуренцию», разрушить традиционные устои и ценности.

Очевидно, что вопросы эти не имеют простых ответов, и что дело тут не только в степени добросовестности отдельных исследователей. И не только в том, что важнее – социальная справедливость или экономическая эффективность (в русском историческом варианте – работа на пользу державы). Разница в образах предпринимателей – отражает ли она что-то реальное и существенное в истории обеих стран или это всего лишь плод воображения?

Получение грантов на командировки в США непредсказуемо, но и в российских архивах имеется немало документов иностранного происхождения. Есть редкие издания, материалы прессы. Вышла в свет документальная серия в 5 томах под общим названием «Отечественный опыт концессий», трехтомное издание документов по советско-американским экономическим отношениям 1900–1941 гг. и др.^[12] Писать учебник или академический труд по экономической истории США, или Америки и Западной Европы, необходимо без прежних ошибок и научившись правильному употреблению ключевых терминов и понятий. Постоянно лавировать и обходить историко-экономические «рифы» будет со временем все труднее. Непреодолимых препятствий к участию американистов в разработке экономической истории, на мой взгляд, нет. Но без определенного настроя, целеустремленности и подготовки, без изучения накопленного опыта достичь успеха, конечно же, не удастся.