О некоторых проблемах изучения внешней политики и дипломатии ранней американской республики в России

 Трояновская Мария Олеговна

 The author laments that the foreign policy of the early American republic remains understudied in Russia. There are not only a lot of subjects waiting to be researched, but the general conceptual works in the field are lacking. Also, historians specializing in the early republic could make more use of the new approaches in the field, and Atlantic History is one of them.

---

 Я думаю, ни для кого не секрет, что внешняя политика и дипломатия ранней американской республики[1] – недостаточно изученная сфера в отечественной историографии. В данной проблематике существует немало белых пятен, которые пока не удостоились внимания коллег. При этом было бы ошибкой считать, что таковых нет и в американской исторической науке и что, таким образом, нам-де нечего добавить к уже сказанному в США.

Конечно, существует солидный двухтомник по внешней политике США – коллективная работа, вышедшая под руководством Н.Н. Болховитинова и Г.П. Куропятника в 1994–1997 гг. и охватывающая период от Войны за независимость до завершения Первой мировой войны. Кроме того, из-под пера отечественных историков вышли работы, касающиеся отдельных периодов ранней американской внешней политики. В связи с 200-летием Американской революции под руководством Г.Н. Севостьянова была опубликована коллективная монография, в которой внешней политике и дипломатии посвящена глава, написанная на высоком профессиональном уровне. То же можно сказать и о четырехтомнике по истории США, в котором каждому периоду соответствует и раздел по внешней политике.

При этом тематика, связанная как с внутренней политикой Соединенных Штатов, так и с их партийно-политической историей, традиционно привлекала несравненно больший интерес специалистов нашей страны. Из работ, опубликованных за последние два-три десятилетия, следует выделить и монографии В.В. Согрина по политической истории страны в целом и идеологии Американской революции, в частности, и целую серию работ, охватывающих практически всю историю двухпартийной системы Соединенных Штатов, выполненную под общим руководством Н.В. Сивачева в рамках лаборатории по изучению истории США исторического факультета МГУ. Важно отметить и то обстоятельство, что в российских работах по внешней политике ранней американской республики – в отличие от разысканий по внутриполитической проблематике – не выработались общие концепции трактовки процессов и событий.

Воздерживаясь от попытки объяснить существующее положение вещей в отечественных исследованиях периода ранней республики, хотелось бы поделиться некоторыми размышлениями и предложениями. Во-первых, было бы желательно приложить усилия, чтобы прийти к некоему взаимопониманию в определении того, какие темы и проблемы в ранней американской внешней политике наименее изучены, будучи при этом весьма важными для более глубокого понимания истории США в целом. А во-вторых, представляется, что задача облегчается отсутствием каких бы то ни было методологических или идеологических ограничений или, напротив, императивов – которых, впрочем, и при советской власти было меньше в отношении истории США XVII – первой половины XIX вв., чем при изучении более поздних периодов. Это обстоятельство должно стимулировать именно дальнейшую разработку и углубление, а не переосмысление уже сделанного в этой области.

На мой взгляд, идеология дипломатии Американской революции по-прежнему остается классической темой для исследования, несмотря на обилие работ в этой области в самих Соединенных Штатах. Известно, что конфигурация международных отношений после окончания Семилетней войны сыграла не последнюю роль в рождении страны. История создания независимой американской республики, существенным образом отличаясь от многовековых историй возникновения и развития государств Старого Света, с самого начала определяла и кредо страны на международной арене.

Собственно говоря, первый вопрос, которым нельзя не задаться, размышляя над ранней историей США, можно сформулировать следующим образом: насколько революционной была дипломатия Американской революции? Можно ли говорить о каком-либо принципиально новом подходе к решению вопросов во взаимоотношениях между государствами со стороны американских патриотов? Представляется, что ответ на этот вопрос наполовину положительный и в равной же степени отрицательный. С одной стороны, ориентация на исключительно экономические связи с другими государствами, обоснованная в 1776 г. Джоном Адамсом в «Образце договоров» и впоследствии подтвержденная Джорджем Вашингтоном в его Прощальном послании («развитие торговых отношений при как можно меньших политический связях»), и использование методов «милицейской» дипломатии[2] были, безусловно, новы для международной практики. С другой стороны, с самого начала Войны за независимость – даже до провозглашения Декларации – американцы были озабочены поиском могущественного и влиятельного союзника, на роль которого как нельзя лучше подходила Франция, традиционная соперница Великобритании. Франко-американский союз 1778 г. – абсолютно привычный по своей сути для любой монархии Старого Света – был весьма далек от американского идеала взаимодействия с другими государствами. Как говорится, революционная необходимость заставила патриотов поступиться своими принципами, и уже вскоре выяснилось, как обременительны для США союзнические обязательства.

Еще один блок сюжетов и проблем возникает в связи со следующим за революцией периодом – временем действия Статей Конфедерации; и здесь коллеги-американцы ушли от нас недалеко вперед. Сколько-нибудь убедительных работ по дипломатии Континентального конгресса Конфедерации не выходило со времени выпуска в 1888 г. (!) классического труда Джона Фиске «Критический период американской истории, 1783–1789», а в книге Мерилла Дженсена «Новая нация: история Соединенных Штатов в период Конфедерации, 1781–1789», тоже опубликованной далеко не вчера (в 1940 г.), проблемы внешней политики упоминаются лишь вскользь. Между тем, неудачи молодой республики во взаимоотношениях с европейскими монархиями в течение 1780-х гг. были одной из основных причин стремления «отцов-основателей» к «более совершенному союзу», побудившего их собраться в Филадельфии в 1787 г. Доказательством того, насколько важным было создание эффективного механизма функционирования страны на международной арене, является тот факт, что первые 29 из 85 статей «Федералиста» в пользу ратификации новой конституции были посвящены проблемам внешнеполитического характера. В российской исторической науке период от Парижского мира до принятия Конституции представляет собой абсолютно белое пятно.

Похожих лакун в отечественной историографии внешней политики ранней американской республики немало. А с концептуальной точки зрения небезынтересна, например, следующая проблема: если в истории двухпартийной системы континуитет (преемственность) является одним из основополагающих принципов ее функционирования, распространяется ли этот принцип и на внешнюю политику? Другими словами, был ли внешнеполитический курс джефферсоновских республиканцев продолжением политики федералистов? Или же «Революция 1800 года» способствовала появлению новых подходов и к европейской войне, постепенно ввергавшей в свою орбиту и Соединенные Штаты, и к менее масштабным событиям, таким, как отношения с пиратскими государствами Северной Африки или к революции на Гаити?

Окончание англо-американской войны 1812 г. совпало с возникновением нового миропорядка, в котором Соединенные Штаты играли более заметную роль. Осознание этого обстоятельства, в свою очередь, привело к провозглашению Доктрины Монро – одного из основополагающих документов американской истории. Монография виднейшего отечественного историка Н.Н. Болхови­тинова, посвященная изучению происхождения и характера этого документа, бесспорно, и сегодня сохраняет свою научную и исследовательскую ценность. Насколько я знаю, многие коллеги-преподаватели и я сама из года в год изучаем ее в семинаре по новой истории. Нельзя не согласиться с автором в том, что для определения характера доктрины – была ли она оборонительной или наступательной – необходимо оценить степень реальности интервенции Священного союза в Латинскую Америку. Н.Н. Болховитинов пришел к выводу, что угроза вмешательства европейских держав в латиноамериканские дела была «мнимой». Однако, если это и так, то осмелюсь утверждать, что эта «мнимость» была далеко не очевидна для американского руководства. В силу ряда обстоятельств американцы не знали и не могли знать – в силу целого ряда обстоятельств – что происходило в Европе, в частности, на конгрессах Священного союза или во время секретных переговоров между европейскими политиками. Представляется, что взаимоотношения США и Старого Света на многих этапах истории ранней республики, в том числе и в рамках колониального периода, представляют собой обширную и малоизученную территорию.

Хотелось бы поддержать Андрея Исэрова в его тезисе относительно важности использования подходов, присущих сторонникам так называемой Атлантической истории. Интересно, что параллельно растущей популярности этого направления исторической науки, активизируется и критика в адрес «атлантистов». Среди прочих обвинений – один из них, например, сводится к тому, что поборники нового подхода сужают историческую карту мира до региона Атлантического океана – противники Атлантической истории утверждают, что в действительности она представляет собой «замаскированную имперскую историю», т.е. историю европейских империй в Новом Свете в более «политически корректном» виде. Под последним один из критиков, Уильям О’Рейли, имел в виду, что «атлантисты» относятся с гораздо большим вниманием и почтением, чем их предшественники, к истории коренных народов, к их образу жизни и обычаям[3]. Представляется, что и в традиционной истории европейских империй в Западном полушарии нет ничего предосудительного: стремление англичан, голландцев и французов обрести свой кусок пирога на Американском континенте или отобрать часть его у испанцев в XVII, XVIII и начале XIX вв., как и борьба за преобладание в Северной Америке и Карибском бассейне в период с 1739 по 1763 гг., были неотъемлемой частью истории того времени. Важно то, что границы европейских владений в Новом Свете не были непроницаемы, события и тенденции, имевшие место в отдельной европейской монархии, особым образом пересекались и приводили к неожиданным последствиям в Западном полушарии. Атлантическая история предоставляет возможность лучше, чем раньше, проследить взаимовлияние и взаимопроникновение различных начал европейской цивилизации по другую сторону океана. Как справедливо заметил крупнейший американский историк Бернард Бейлин, ставший активным адвокатом нового подхода, «Атлантическая история – это гораздо больше, чем сумма» европейских цивилизаций»[4]. Вышеупомянутая революция на Гаити – еще одно белое пятно в отечественной историографии – может быть рассмотрена с позиций Атлантической истории. Лидеры революции на французской части острова Санто-Доминго были одновременно вдохновлены примером успешной революции по соседству от них и во многом транскрибировали беспрецедентные по своему размаху действия по свержению «l’ancien régime» в метрополии. Да и при изучении внешней политики Войны за независимость в США влияние европейских просветителей, как и опыт европейской истории в целом, таят в себе неограниченные возможности для исследователя.

В заключении еще раз хотелось бы призвать коллег-американистов, занимающихся дипломатией США нового времени, к более скоординированным действиям по созданию концептуально наполненной, максимально цельной картины существования ранней американской республики на международной арене.