Изучение имагологии российско-американских отношений по обе стороны Атлантики: итоги и перспективы*

 Журавлева Виктория Ивановна

 The article examines historiography of the imagology of Russian-American relations at the turn of the 20th century. This interdisciplinary scholarly approach based upon social constructivist paradigm and political anthropology methods expands the boundaries of the field of «diplomatic history» by examining the national cultural impact upon policy-making process and the role of national foreign policy in the construction of national identity through an image of the Other. In the center of the author’s analyses are methodological and terminological issues, main trends and perspectives of imagology of Russian-American relations as the study of cross-national perceptions, attitudes, stereotypes, and images which govern foreign policy of both countries. The author offers her opinion concerning methods and methodology, possible thematic priorities and a range of primary sources of this interdisciplinary scholarly field.

---

 

Методология, понятия, смыслы

В 2007 г. в Амстердаме в серии «Studia Imagologica» вышла коллективная монография, где термин имагология используется в качестве устоявшегося неологизма, обозначающего область исследования ментальных образов «Себя» и «Других»[1]. В методологической статье Йопа Леерсена под имагологией понимается критическое изучение национальных репрезентаций, возможное лишь при условии понимания национальных характеров как воображаемой реальности. Причем, по мнению автора, культурный контекст, в рамках которого образы артикулируются и которым они порождаются, является, по сути своей, практикой дискурсивной. Эта статья, с одной стороны, свидетельствует о том, насколько имагология тяготеет к литературной компаративистике с ее методами текстологического анализа, а с другой, рисует заманчивые перспективы использования имагологического подхода при исследовании международных отношений[2].

Имагология международных отношений как самостоятельное научное направление активно развивается в западной историографии с 1980-х гг. Оно ориентировано на изучение ментальной (воображаемой) географии, транснациональных образов, стереотипов восприятия и мифов, на сопоставление «Своего» и «Чужого» и на понимание роли «Других» в выстраивании национальной Я-концепции. Безусловно, оппозиция «Я – Другой» в чем-то ограничена, но она имеет право на существование в качестве особой исследовательской практики, так как с ее помощью возможно расширить наше понимание устройства международной системы государств, механизмов формирования внешнеполитической риторики и, по верному замечанию Ивера Нойманна, «придать онтологический статус разнообразным акторам мировой политики»[3]. Нежелание учитывать социально обусловленное «Я» в его непосредственном взаимодействии с «Другим» как раз и стало основной причиной кризиса в исследовании международных отношений с учетом мисперцепций и образов врагов в 1960-е – 1970-е гг.

Следовательно, имагология международных отношений – это не просто изучение процесса взаимовосприятия с позиции того, насколько совокупность представлений отличалась от реальности. Это, прежде всего, поиск ответов на вопросы: почему реальность воображалась так, а не иначе; за счет каких дискурсивных практик создавался образ другой страны и другого народа, и насколько он был подвижен; какова логика вербального и визуального письма, использованного для его конструирования. Речь должна идти не только о рефлексии, но и о саморефлексии, ибо ответ на вопрос «почему» кроется в социокультурном контексте, порождающем инонациональный образ, который трактуется сквозь призму базовых культурных ценностей общества, его проецирующего, а также с учетом национальной внутри- и внешнеполитической «повестки дня».

В имагологической работе не обойтись традиционными методами исторического исследования, хотя они, безусловно, должны быть задействованы. Ее методология имеет междисциплинарный характер и формируется на основе подходов, выработанных в рамках социального конструктивизма, политической антропологии, этнопсихологии и ориентированных на сравнительное изучение фоновых представлений, образов, стереотипов мышления, мифов, действующих на нормативном уровне в той или иной национально-государственной среде, а также традиций общения, запечатленных в исторической и культурной памяти.

Применительно к имагологии российско-американских отношений «Свое» американское есть точка отсчета для восприятия «Другого»/«Иного» русского. И наоборот. Изучение образа России в США связано, прежде всего, с американистикой, с пониманием матрицы национальных и культурных символов Соединенных Штатов, гражданской религии американцев как совокупности мифов, олицетворяющих национализм, с анализом процесса формирования национальной идентичности посредством использования русского «Другого» в качестве конституирующего, с рассмотрением внешней политики Соединенных Штатов как поля конструирования национальной Я-концепции. Это не значит, что реалии развития Российской империи/CCCР/постсоветской России не влияли на эволюцию ее образов и поддержание долгосрочных трендов ее восприятия по другую сторону Атлантики. Несомненно, влияли. Ни один долгосрочный миф не может возникнуть и регенерироваться без опоры на реальные события и явления. Однако в контексте изучения имагологии российско-американских отношений нас должен, в первую очередь, интересовать ответ на вопрос о мотивациях, стоявших за интерпретациями этой реальности и определявших актуализацию одних ее характеристик и маргинализацию других. В США формировались в прошлом и продолжают формироваться в настоящем такие образы России, которые отвечают требованиям внутренней и внешней политики американцев, что определяет иерархию этих образов, превращая их в доминирующие или в периферийные.

Роль ключевых понятий в рамках изучения имагологии международных отношений играют – идентичность, образ, стереотип, миф, дискурс. Каждый из них имеет в научной литературе не одно значение и по-разному интерпретируется исследователями. Поэтому так важно четко обозначить понятийные «правила игры» и неизменно следовать им в своих рассуждениях, не забывая, однако, ряд основополагающих для имагологического исследования моментов. Во-первых, идентичность описывается основоположниками социального конструктивизма Питером Бергером и Томасом Лукманом как субъективная реальность – социально детерминированные представления индивидов и групп о своем «Я», возникающие в результате соотнесения со значимыми «Другими». Причем, по мысли Бергера и Лукмана, «теории идентичности» (концепции и модели мышления) не только отражают реальность, но и порождают ее. А это значит, что они определенным образом фреймируют представления индивидов и групп. Преобладание же одних «теорий идентичности» над другими зависит как от концептуальных споров, так и от того, какой резонанс они имеют в обществе, каким образом тиражируются и актуализируются[4]. Во-вторых, когда мы говорим об образе страны, то, следуя традициям социального конструктивизма, подразумеваем систему геопространственных знаков, символов и характеристик как один из важнейших способов международной коммуникации и самоидентификации, что формирует дискурсивную основу образа. В-третьих, рассуждая о стереотипах восприятия, упрощающих и искажающих реальность и, зачастую, воспринимаемых как сама реальность, в контексте имагологии международных отношений мы ведем речь об этнических стереотипах, которые всегда связаны со стереотипами собственного «Я». А стереотипизация само- и иновосприятия является причиной мифологизации образов. В-четвертых, оперируя понятием миф (политический и/или культурный), мы не должны забывать о коммуникативной природе мифотворчества (т.е. о единстве процесса создания и воспроизводства мифа, а также его восприятия), о значении не только вербальных, но и визуальных образов, обрамляющих изложение мифа[5]. Наконец, необходимо грамотно использовать понятие дискурс, например, вслед за Мишелем Фуко определив его как «совокупность высказываний, подчиняющихся одной и той же системе формирования»[6], но, не забывая о том, что дискурсы задаются темой, репертуаром смыслов[7], к которому сознательно или бессознательно апеллируют участники данного дискурса, и структурой оппозиций. Применительно к имагологии российско-американских отношений, на мой взгляд, можно говорить о макродискурсе (в целом об образе России / тексте о России в американском социокультурном контексте в различные периоды с учетом внутренней и международной «повестки дня»), в свою очередь, распадающемся на микродискурсы (например, либерально-универсалистский-оптимистический, русофильский, консервативно-пессимисти­ческий-русофобский, радикальный) с характерным для них видением национального характера русских, перспектив модернизации Российской империи/CCCР/постсоветской России, конструированием романтического и демонического образов русского «Другого», структурой противополаганий, набором метафор и концептов[8].

При анализе методологических работ имеет смысл сосредоточить внимание на американской составляющей имагологии двусторонних отношений, что имеет прямое отношение к американистике. Однако те методологические конструкции, о которых пойдет речь ниже, работают, безусловно, и в обратную сторону.

Прежде всего, обратимся к исследованиям по изучению ментальной географии, рассмотрению процесса формирования коллективных идентичностей в контексте международных отношений, и остановимся на основных классических работах, позволяющих выстроить определенную логику и динамику развития данного научного направления: «Завоевание Америки: проблема «Другого»» Цветана Тодорова, «Ориентализм» Эдварда Саида, «Изобретая Восточную Европу» Ларри Вульфа и «Использование Другого» Ивера Нойманна. Сразу оговоримся, что в задачи автора данной статьи не входит написание развернутых и всеобъемлющих рецензий на работы, включенные в методологический раздел. Это было не раз сделано до него. Авторский замысел нацелен на анализ предложенных методологических подходов и исследовательских практик в приложении к изучению имагологии российско-американских отношений.

Книга франко-болгарского литературоведа Цветана Тодорова стала одним из первых масштабных исследований международных отношений с использованием концептуальной пары «Я – Другой», т.е. с позиции конструирования коллективных идентичностей. На примере открытия Америки европейцами Тодоров наглядно показал, как расширение объема информации не приводило автоматически к формированию более объективного знания о других странах и народах, зачастую способствуя стереотипизации образа «Другого». Исследователь выделил три уровня восприятия «инаковости»: аксиологический (оценочно-констатационный), праксеологический (сравнение себя с «Другим» через уподобление, противополагание, безразличие) и эпистемологический (не знакомство-узнавание, а изучение-познание, без чего невозможно понимание и принятие идентичности «Другого»)[9]. «Приручение», а если требовалось, и «одомашнивание» «Другого» происходило на втором уровне. Российский историк И.И. Курилла наглядно продемонстрировал, как эта схема работает применительно к анализу российско-американ­ских отношений 1830-х – 1860-х гг.[10] Если обратиться к более позднему периоду рубежа XIX–XX вв., то можно констатировать, что колоссальное расширение объема информации о России в период ее «нового открытия» американцами не только не сняло проблему упрощения и искажения образа страны в целом, но и способствовало ее своеобразному «сокрытию» по другую сторону Атлантики, так как по времени совпало с кризисом Я-концепции в самих Соединенных Штатах и с изменением национальной «повестки дня». А это, в свою очередь, привело к превращению России в одного из конституирующих «Других», игравших важную роль в формировании коллективной идентичности американцев, к возникновению долгосрочных мифов о России, артикулированных в рамках различных американских дискурсов о ней и визуализированных карикатуристами. Следовательно, для деконструкции мифов и стереотипов восприятия необходим прорыв на эпистемологический уровень по Тодорову. Однако это небыстрый и крайне проблематичный процесс, т.к. он зависит не только от изменения наблюдаемого общества, но, прежде всего, от готовности к критической саморефлексии общества-наблюдателя, находящегося в плену собственного культурного мифа и представлений об идеальном политическом и социальном устройстве. При этом не стоит забывать, что и американский путешественник, и специалист по «русскому вопросу» должны были справиться с грузом «предзнания» о России, с тяготением к ее образам, доминирующим в обществе в каждый конкретный период. В случае с русскими эмигрантами, которые, кроме всего прочего, внесли важный вклад в становление русистики и советологии в США в первой половине XX в., вступал в действие еще один фактор – образ покинутой ими страны, причем, как правило, демонизированный.

Изучению того, как совокупность различных представлений о «Другом» превращается в важную социальную силу, в реальный инструмент влияния на выработку внутренней и внешней политики, посвящена книга американского ученого арабского происхождения Эдварда Саида[11]. Термином «ориентализм» он обозначил проект западного общества по конструированию представлений об обществе восточном с целью обоснования колониальной политики, структур господства и подчинения. Ориентализм по Саиду – это не просто наименование научной дисциплины, это определенный подход Запада к изучению Востока, основанный не столько на реалиях развития последнего, сколько на системе репрезентаций, выработанных западным миром. В итоге жители Востока были выведены из исторического времени, а их коллективный портрет законсервирован в рамках восточного дискурса. И хотя эволюция европейских описаний Востока не интересует Саида, в чем, на мой взгляд, состоит основной недостаток его работы, я согласна с Александром Эткиндом и Дэвидом Энгерманом по поводу того, что описанные им механизмы восприятия чужой культуры крайне полезны для понимания особенностей формирования образа России в США в длительном временном диапазоне. Данный ракурс восприятия нашел, например, свое выражение во всех дискуссиях по поводу модернизации Российской империи/CCCР/постсоветской России и характера Русской православной цивилизации, происходивших в Соединенных Штатах с конца XIX в. Он был характерен для взглядов как русофилов, так и русофобов, хотя и соседствовал с надеждами на возможность русских следовать западной модели развития и двигаться по пути всемирного прогресса вслед за ведущими западными странами во главе с США. Цивилизационный пессимизм в оценках России – не-Запада выходил на первый план на завершающем этапе своеобразных «циклов надежд и разочарований», уже более века переживаемых американским обществом в связи с очередным этапом модернизации России. Он отодвигал на задний план мечты по поводу ее быстрого переустройства по заранее известной схеме и приходил на смену эйфории универсализма.

Неизменно вдохновлявшийся исследованием Саида американский историк и культуролог Ларри Вульф посвятил свою работу анализу того, как, подобно Западу, описывавшему себя через противопоставление с Востоком, Западная Европа осмысливала себя через противополагание Восточной, размещая последнюю между цивилизованным Западом и варварским Востоком (недо-ориентализация, если пользоваться терминологией Саида). Для изучения имагологии российско-американских отношений исследование Вульфа имеет особое значение. Ведь Россия была важной составляющей этого воображаемого восточноевропейского конструкта, а представление о ее полуцивилизованности находило воплощение в образе «варвара у ворот». Не случайно механизмом азиатизации Российской империи становилось ее уподобление Османской, находившейся на «варварской» периферии европейского мира. Этот прием, кстати сказать, был широко использован в США в период первого кризиса в российско-американских отношений (1902–1905) политическими и общественными деятелями, авторами публикаций в прессе и карикатуристами. Несмотря на географию и хронологию исследования, Вульф и сам неизменно обращается к анализу репрезентаций России в Соединенных Штатах на основе предложенной им схемы. Он показывает, как социокультурные потребности американского общества детерминировали видение Советского Союза в рамках «enemy studies». В предисловии к русскому изданию Вульф пишет: «Восприятие России в Америке времен холодной войны включало страхи (иногда обоснованные) и фантазии (иногда сюрреальные), которые вместе образовывали идеологически очень мощный сплав. Теперь, в особенности с окончанием «холодной войны», мы можем, наконец, признать, что образ России и Восточной Европы в нашем сознании был культурной конструкцией, результатом «изобретения»», благодаря которому американцы более остро ощущали свою идентичность»[12]. Книга Вульфа обращает нас к давнему спору о том, можно ли признать Россию частью Европы/Запада, является ли Россия – не-Европой или другой Европой. Американцы активно включились в него на рубеже XIX–XX вв., причем ответы на поставленные вопросы определяли их видение перспектив модернизации России и ее образ в рамках различных дискурсов о ней. Рассуждения Вульфа, способствуя пониманию процесса «приручения» русского «Другого» и изобретения ментального образа России в США, важны для осознания того факта, что не только от России зависело в прошлом и продолжает зависеть в настоящем изменение ее имиджа по другую сторону Атлантики.

В свою очередь, норвежского исследователя-международника Ивера Нойманна интересовал вопрос о том, как коллективные идентичности, определяемые целыми напластованиями «Других» и существующие на уровне социального, становятся предпосылками к деятельности во внешней политике. Эта книга важна не только своей методологией, но и содержащимися в ней ценными наблюдениями о специфичности использования русского «Другого» на Западе. Назовем основные из них. 1) Восприятие России как страны, которая находится не столько в пространственном, сколько во временном измерении, в состоянии постоянного перехода к следующей стадии вестернизации (метафора переходного периода). Напомню, что после развала СССР в период очередного «крестового похода» за создание «Соединенных Штатов России» американские ученые, политики и журналисты с энтузиазмом включились в разработку особого направления россиеведения, получившего название «транзитология»[13]. Оно укладывалось в либерально-универсалистский дискурс о России как страны, народ которой готов следовать западной модели развития и достаточно легко совершить с помощью США переход к рыночной экономике и либеральному обществу (образ романтического русского «Другого», возникший по другую сторону Атлантики еще на рубеже XIX-XX вв.). 2) Представление о России как об ученике, подразумевающее, что она должна становиться более похожей на Запад. В противном случае вследствие реализации Россией особого пути развития возрастает «русская угроза» (метафора ученичества, вступающая в противоречия с представлениями о России как о великой державе). 3) Влияние внутренних «чужих» России на процесс демонизации ее образа на Западе (вспомним, к примеру, о роли «еврейского вопроса» в имагологии российско-американских отношений[14]). 4) Предупреждение Нойманна об опасности экстраполировать ситуацию времен холодной войны с ее четко разделенными и всеохватывающими представлениями о Советском Союзе на межвоенный период, когда конфликты между презентациями выявляли значительно большую подвижность восприятия. 5) Наблюдение исследователя об истоках и смыслах прикладной русофобии на Западе, что помогает понять одну простую вещь: вопрос состоит не только в том, будет ли русский «Другой» и дальше выступать в роли одного из конституирующих и участвовать в формировании американской идентичности (в конце концов, есть мусульманский «Другой», процесс создания которого активизировался после 11 сентября 2001 г.), но и в том, как это будет делаться. 6) Наконец, проницательное замечание Нойманна по поводу своеобразной «персонификации» процессов, происходящих в России, в представлениях западных наблюдателей. Политика Запада всегда направлена на поддержку конкретного российского руководителя, а не перестраивающейся системы. В итоге, когда эта конкретная политическая позиция оспаривается, то речь идет не об осмыслении самих перемен, а о том, каким образом они происходят и какова роль Запада в целом в их проведении[15]. Если, скажем, обратиться к американской политической карикатуристике XX в., то можно обнаружить удивительную преемственность в позиционировании образов Николая II, И.В. Сталина, М.С. Горбачева, Б.Н. Ельцина, В.В. Путина[16].

Ко второй группе методологических работ относятся исследования, посвященные изучению внешней политики США как поля конструирования идентичности, ее идеологического и культурного измерения.

В качестве этапных исследований в развитии этого подхода можно назвать монографии Майкла Ханта «Идеология и внешняя политика США», Дэвида Кэмпбелла «Прописывание безопасности: внешняя политика США и политика идентичности» и Уолтера Хиксона «Миф американской дипломатии: национальная идентичность и внешняя политика США», хотя список монографической и статейной литературы может быть, безусловно, значительно расширен[17].

Книга Майкла Ханта, в которой сфера культуры была столь полновесно и масштабно интегрирована в область внешней политики США, придала мощный импульс всему научному направлению[18]. Хиксон критикует Ханта за то, что тот свел все к идеологии, в то время как, по мнению первого, внешняя политика в большей степени связана с явлениями культуры – дискурсивными и ритуализированными, чем с программой действий, определяемой идеологическим контекстом. Однако, на мой взгляд, вопрос состоит в том, как мы трактуем идеологию. Хант пытается противопоставить подходам реалиста Джорджа Фроста Кеннана и ревизиониста, представителя «новых левых» Уильяма Эпплмэна Уильямса свой собственный: понимание идеологии исходя из системы культурных ценностей. Ссылаясь на работы культурных антропологов и политологов, автор оперирует концептом «политическая культура», анализируя внешнеполитическую риторику как текст, насыщенный широко распространенными словами-кодами, которые были понятны американской аудитории, начиная с общественных и религиозных деятелей, журналистов и карикатуристов и заканчивая авторами школьных учебников. Центральная мысль Ханта сводится к тому, что базовые установки американской внешней политики соотносились с процессом нациестроительства, с внутренними социокультурными изменениями, понимаемыми в широком контексте, с этнической и классовой дифференциацией. И это было результатом деятельности тех, кто преобладал не во внешней, а во внутренней политике. Монография Ханта позволяет понять, как идеологии формировали те дискурсы, в которые творцы политики встраивали свои действия, а общество – свое понимание этих действий. Три идеи, по мнению исследователя, становятся в XX в. основополагающими во внешней политике США и идеологии, ее определяющей: 1) осмысление будущего Америки и перспектив ее внутреннего развития в непосредственной связи с осознанием права на распространение свободы по всему миру; 2) отношение к другим народам, встроенное в культурно детерминированную расовую иерархию; 3) предел допустимого в заокеанских революциях с тем, чтобы они превращались в конструктивную силу и приводили к прогнозируемым политическим и социальным переменам. В начале века, как подчеркивает исследователь, эти идеи приобрели статус неофициальной, но мощной идеологии, задававшей направление внешней политике и влиявшей на изменения американского образа жизни. Хант, подобно многим другим исследователям, недооценивает значение русского «Другого» для формирования национальной идентичности на рубеже XIX–XX вв., вводя в свои рассуждения «русскую составляющую» применительно к более позднему периоду. Однако описанные им идеи-тренды позволяют обратить внимание на превращение России в один из объектов США по реформированию мира уже к началу XX в., проникнуть в суть споров американцев о характере Русской православной цивилизации и перспективах Русской революции, понять логику тех циклов надежд по поводу модернизации России и разочарований в связи с итогами очередного этапа ее обновления, которые были связаны не только с реалиями развития Российской империи/CCCР/постсоветской России, но и с кризисами американской идентичности[19].

Дэвид Кэмпбелл первым из исследователей показал, как международная политика на практике занимается созданием «Других». Под его пером внешняя политики США становится процессом постоянного подыскивания новых коллективов на роль значимых «Других», играющих важную роль в формировании американской Я-концепции. По мнению Кэмпбелла, это происходит потому, что Соединенные Штаты не справлялись раньше и не справляются поныне с очень важной проблемой: они оказываются не в состоянии поддерживать свои репрезентационные практики, живя в состоянии различия, т.е. не создавая «Других» из иных национальных коллективов[20]. Как обычно случается с этапными исследованиями, книга Кэмпбелла содержит ряд спорных положений. Во-первых, представление о США как о воображаемом сообществе par excellence, прежде всего, с учетом фактора иммиграции. Безусловно, будучи государством иммигрантов, Соединенные Штаты не могли эксплуатировать хронологическое и пространственное измерение коллективной идентичности. Однако, как верно заметил Нойманн, вопрос заключается не только в том, какова степень воображаемости (в конце концов, все коллективы воображают и поддерживают себя посредством Я-нарратива, отчего они не становятся более реальными), а в том, каковы маркеры, отграничивающие «Я» Соединенных Штатов от «Других». Во-вторых, Кэмпбелл не рассматривает те практики, которые противоречат доминирующему культурному тексту США о себе и ставят его под сомнение. В-третьих, он недооценивает процесс создания взаимных образов «Другого» в СССР и США, без чего понимание холодной войны обедняется, хотя при этом ее имагологический аспект в работе исследуется. И, наконец, как представляется, кризисы идентичности, становившиеся причиной смены конституирующих «Других», кроме перманентного фактора иммиграции, объяснялись целым рядом других причин, что наглядно продемонстрировал применительно к российско-американским отношениям XX в. Д. Фоглесонг[21].

В свою очередь, книга Уолтера Хиксона стала первой историей дипломатии США, написанной в постмодернистском ключе и нацеленной на постижение культурного измерения внешней политики США[22]. Основная мысль Хиксона сводится к тому, что бесконечные войны с враждебными «Другими» служили важнейшим механизмом для формирования национальной идентичности и преодоления духовных кризисов самоидентификации, которые периодически переживала страна. Как показывает Хиксон, движущей силой войн не только против иностранных государств, но и против индейцев, становился «миф об Америке», способствовавший маргинализации партий, движений и групп, бросавших ему изнутри вызов своими реформаторскими и пацифистскими инициативами. Так, например, произошло с коммунистами в XX в., но не случилось с прогрессистами на рубеже XIX–XX вв., ибо последние, пытаясь реформировать общество, переосмысливали мир в терминах его американизации и сделали для интернационализации «мифа об Америке» больше, чем интервенционисты. В его рамках экспансионизм полагался как выполнение особой «цивилизационной миссии» во всемирном масштабе, сопровождаемой разоблачением греха и призывами к спасению. По мнению Хиксона, такой культурологический подход к пониманию национальной идентичности давал обоснование для выработки беспрецедентного по своему характеру идеологического консенсуса. «Миф об Америке» оказался в полной мере востребован в период холодной войны с характерным для нее поиском и изучением «главного врага». Причем в ее интерпретации исследователь солидаризируется с представителями левого крыла ревизионистских историков.

Хотя для концепции Хиксона, как для любой постмодернистской схемы, характерно игнорирование роли личного фактора в формировании метанарратива своего времени, а также изменений, происходивших в системе международных отношений, его интерпретация, ориентированная на выписывание культурного континьюитета, интересна своей деконструкцией гегемонистской национальной мифологии. Последняя была ориентирована на преодоление кризиса идентичности посредством выстраивания иерархии внешних врагов и борьбы с ними. Данная объяснительная схема может быть использована для анализа долгосрочных американских мифов о России в США, для понимания процесса превращения Российской империи, а затем и Советского Союза в своеобразного «темного двойника» Соединенных Штатов, для разрушения представлений о рубежном значении 1917 года в изучении процесса позиционирования образа России и русских по другую сторону Атлантики.

Более того, несмотря на тяготение к масштабным культурологическим выкладкам, исследование Хиксона помогает понять, как в американском обществе формировалось одна из его основополагающих саморепрезентаций – уверенность в том, что США действуют на мировой арене исходя не из национальных интересов, а из демократического характера своего политического строя. Этот автостереотип, начиная с первого кризиса в российско-американских отношениях, проецировался на анализ внешней политики России, способствуя мифологизации ее образа.

В целом описанное научное направление актуализирует идеологическое и культурное измерение российско-американских отношений (если понимать под идеологией систему идей, ценностей и мифов, формирующих мировосприятие американцев) и нацеливает на постижение роли русского «Другого» в процессе ревитализации американского национализма.

 

Современное состояние изучения имагологии российско-американских отношений

Американская историография

В ставших классическими обобщающих работах по истории двусторонних отношений содержится два традиционных объяснения трансформации восприятия России в США, начавшейся на рубеже XIX–XX вв.: первое – изменение внутриполитической ситуации в Российской империи (наступление реакции и отказ от политики реформ), а также расширение представлений о происходящих в ней событиях, предполагающее их более адекватную оценку[23]; второе – нарастание экономической конкуренции и столкновению экспансионистских амбиций двух стран на Дальнем Востоке[24]. В первом случае игнорируется американское «Свое» как объяснительная схема, а движение американцев за обновление России представлено политическим явлением практически без учета экономических, культурных и религиозных влияний; во-втором, (прежде всего, в работах «новых левых» историков) преувеличивается значение экономической детерминированности событий и явлений и не берется в расчет «новая мессианская идея».

Монография авторитетного американского историка Томаса Бейли, посвященная непосредственному рассмотрению эволюции представлений о Российской империи и Советской России в США, насыщена интересными наблюдениями и провокационными идеями. Будучи представителем консервативного направления, Бейли в своей книге, написанной в начале холодной войны, стремился очернить деспотическую власть в России (от тирании царизма до тирании большевиков) и подчеркнуть деятельность правительства США и американского общества по защите идеалов свободы и демократии, за которые боролся русский народ, уповая на помощь из-за океана. Все его исследование выстраивается на основе оппозиции «цивилизация – варварство» с акцентом на принципиальное значение общественного мнения для выработки внешнеполитического курса страны. Бейли неизменно проводит аналогии между царским и коммунистическим режимами, по его мнению, одинаково ориенталистскими, деспотичными, лживыми и склонными к показухе, и полностью игнорирует американский социокультурный контекст, а также национальную «повестку дня» в качестве объяснительной схемы. Однако эту работу нельзя игнорировать не только в силу того объема первоисточников американского происхождения, на основе которых она написана, включая карикатуристику[25], но и потому, что сама по себе эта монография, подобно многим другим исследованиям, появившимся в США во второй половине XX в. в рамках данной темы, является источником для изучения имагологии двусторонних отношений. Концепция Бейли вписывается в долгосрочные американские мифы о России, в процесс использования русского «Другого» для актуализации преимуществ американского «Своего» и права Соединенных Штатов на реформирование мира.

Исследование Мартина Малиа, завораживающее своими обобщениями и интеллектуальными прозрениями, логикой и четкостью изложения, занимает особое место в ряду работ, ориентированных на изучение западных репрезентаций России в длительном временном диапазоне. Оно посвящено критическому разбору концепций, оценок, интерпретаций, которые предлагались мыслителями Запада, рассуждавшими о России и русских. Основная мысль Малиа заключается в том, что не существовало и не существует Европы как однородного культурного целого, противостоящего России, что Европу следует изучать как целый ряд «особых путей» (в том числе «русского пути»), образующих ступенчатый склон, спускающийся от Атлантики к Уралу. С петровских времен и до эпохи построения «реального социализма» при Ленине и Сталине, утверждает Малиа, Россия и Европа вместе составляли этот «Запад» в широком смысле слова. А, следовательно, бесконечное движение отставшей России вдогонку за ушедшими вперед лидерами прогресса становилось основным фактором, детерминировавшим ее развитие. Из этих рассуждений проистекает и трактовка Малиа «коммунистического периода» как случайности, как стремления России компенсировать свою «неполноценность», обогнав «капиталистическую» Европу и первой осуществив великую утопическую цель построения некапиталистической страны на европейском пространстве. По его мнению, это была «инверсия» истории, приведшая к созданию сюрреального общества, где все оказалось поставлено с ног на голову. Однако после крушения Советского Союза Россия вновь вернулась на магистральный путь своей модернизации[26]. Значение исследования Малиа заключается в признании того факта, что представления Запада о развитии России во многом зависят от состояния стран-наблюдателей. При этом его схема полностью вписывается в либерально-универса­листский-оптимистический дискурс о России в США, вступая в противоречие с концепцией его оппонента Ричарда Пайпса. В своих работах последний отстаивал идею об «азиатской» природе России и неизбежном авторитаризме ее политического строя[27]. И этот спор также достоин особого внимания в рамках изучения имагологии российско-американских отношений.

Работы двух историков, изданные в Соединенных Штатах в начале XXI в., можно считать этапными в развитии данного научного направления. Речь идет об исследованиях Дэвида Энгермана и Дэвида Фоглесонга.

Внимание Дэвида Энгермана обращено на рассмотрение трех факторов, которые, по его мнению, оказывали основное влияние на восприятие России в США, начиная с XIX в.: 1) стереотипы, связанные с представлением о национальном характере русских, из чего проистекала уверенность американцев в ограниченных возможностях России вписаться в современный мир, что делало ее отличной от Запада и в чем соглашались ее открытые враги и пылкие сторонники; 2) растущий энтузиазм по поводу модернизации России, сглаживающий различия; 3) рост профессионализации и уровня образованности среди тех, кто ее изучал по другую сторону Атлантики[28]. При этом Энгерман, следуя избранной им логике повествования, не стремится выписывать конкурирующие образы России, сложившиеся в рамках различных дискурсов о ней, в то время как американские интеллектуалы, деятельность и сочинения которых являются объектом анализа исследователя, внесли непосредственный вклад в данный процесс. Это, на мой взгляд, могло бы сделать изложение более четким и позволило бы снять отдельные спорные и противоречивые тезисы. Например, объяснить позицию либерального крыла русофилов, которые, подобно представителям их консервативной части, признавали «инаковость» России и ее право следовать особым путем развития, но при этом в Русской революции делали ставку на либералов; или обратить внимание на тот факт, что универсализм был характерен как для социалистов и марксистов (радикальный дискурс), так и для либералов (либерально-универсалистский дискурс). Другое дело, каким образом это понятие трактовалось первыми и вторыми. Кроме того, представление о модернизации как универсальном процессе применительно к восприятию России в США сложилось не в 1920-е гг., как считает Энгерман, а на рубеже XIX–XX вв., когда американцы переживали первую эйфорию универсализма и первый цикл надежд и разочарований в связи с перспективами модернизации России.

Особого внимания заслуживает третий центральный сюжет книги Энгермана, связанный с профессионализацией занятий русистикой в Соединенных Штатах. Его дальнейшему изучению в контексте имагологии российско-американских отношений посвящена новая книга исследователя, озаглавленная «Знай своего врага»[29]. Она о том, как на начальном этапе холодной войны обеспокоенность США биполяризацией мира повлияла на развитие советологии в крупнейших американских университетских центрах и привела к взаимодействию между правительством и академической наукой по подготовке экспертов, имевших корректные представления о реалиях и перспективах развития Советского Союза. Кстати, в своей последней совместной работе Дональд Дэвис и Юджин Трани также уделяют особое внимание изучению других стран и народов в США применительно к формированию образов внешнего мира. И хотя авторы игнорируют американский социокультурный контекст, следуя традиционным объяснительным моделям, их исследование, основанное на обширном материале и выдержанное в лучших традициях исторической компаративистики, акцентирует внимании на истоках многих современных процессов, помогает понять «китайский» и «российский» векторы внешней политики США в начале XXI в., а также найти ответ на вопрос, почему русский, а не китайский «Другой» больше всего подходит для внутриполитических дискуссий самих американцев[30].

Книга Дэвида Фоглесонга значительно расширяет наши представления о механизмах формирования и поддержания образов романтического и демонического русского «Другого», участвовавшего в конструировании американской Я-концепции, о политических, экономических, культурных и религиозных измерениях «новой мессианской идеи» в США, связанной с видением перспектив обновления России и ставшей проекцией внутренней «повестки дня» американского общества. В исследовании показано, как вот уже более века американцы предпринимают попытки экспорта собственных символов политической и религиозной веры, технологических новаций и экономических теорий, достижений массовой культуры, а, в отдельном случае, идут и на вооруженное вторжение, участвуя в своеобразном «крестовом походе» за модернизацию России, которая выполняет роль «темного двойника» США, участвуя в ревитализации американского национализма. Избранный подход предполагал широкое привлечение вербальных материалов американской прессы и карикатуристики, введение в научный оборот целого комплекса источников личного происхождения, иллюстрирующих настроения участников различных индивидуальных и коллективных миссий по возрождению и обновлению России, или, что не менее важно, авторскую интерпретацию уже использованных другими исследователями источников. Безусловно, в книге представлена одна из граней процесса восприятия, что упрощает картину в целом. Однако предложенная Фоглесонгом структура оппозиций («Свет – Тьма», «Цивилизация – Варварство», «Современность – Средневековье», «Демократия – Авторитаризм», «Свобода – Рабство», «Запад – Азия/Восток»), чрезвычайно полезна для осмысления того, что мешало в прошлом и продолжает мешать в настоящем лучшему пониманию России в США[31].

Если говорить о четырех фундаментальных трудах по истории российско-американских отношений Нормана Сола, значение которых трудно переоценить, учитывая объем выявленных автором первоисточников и профессионализм в прописывании исторического нарратива, то в них аспект взаимовосприятия, безусловно, представлен. Однако эти своеобразные «энциклопедии двусторонних отношений», населенные огромным количеством действующих лиц и нагруженные напластованиями событий, нельзя отнести к имагологическим исследованиям. Автор ставил перед собой иную задачу. И справился с ней блестяще.

Российская историография

Приступая к характеристике работ российских исследователей, я оставлю рассмотрение сравнительного литературоведения профессиональным филологам и начну с разбора монографий культурологического плана, которые выводят нас в поле имагологии российско-американских отношений через анализ взаимодействия культур.

Лучшей в этом ряду по праву считается книга Александра Эткинда, основанная на тезисе о том, что у каждой культуры есть образ «Другого», выполняющий свою роль в игре смыслов и значений, которые определяют ее восприятие «Себя»[32]. Через анализ травелогов, понимаемых как путешествия не только пространственные, но и временные, автор показывает, какую роль для русской/американской культур играл, соответственно, американский/русский «Другой» в длительном временном диапазоне, и делает ряд наблюдений, значимых для понимания долгосрочных мифов о России, бытующих в Соединенных Штатах. Например, он впервые использует введенный Эдвардом Саидом термин «ориентализм» для описания отношений США/Запада с Россией. Правда, тезис Эткинда о том, что ориенталистский способ любить и понимать Россию не менялся десятилетиями, нуждается в уточнении. Скажем, американские русофилы никогда не были законченными ориенталистами, причем не только приверженцы либеральных взглядов, но и консервативных. Кроме того, как представляется, на рубеже XIX–XX вв. ориентализм играл разную роль в консервативно-русофобском и русофильском дискурсах. Поэтому, подобно Эткинду, не стоит игнорировать идеологические предпочтения американских ориенталистов. Впрочем, по поводу данного исследования, как и любой другой обобщающей работы междисциплинарного характера, историки и филологи, занимающиеся различной проблематикой и различными периодами российско-американских отношений, могут высказать ряд других замечаний. Однако не стоит забывать, что Эткинд не ставил перед собой задачу рассмотреть все аспекты взаимовосприятия. Его интересовала та роль, которую играл соблазн «Другого» для понимания собственной культуры. Объектом его анализа становились тексты, рожденные историей, но не обязательно ей верные, тексты, в которых выступало сослагательное наклонение, незнакомое самой Истории, и в которых она, порой, воображалась отличной от реальности. Толкование этих «воображений» становится одной из главных задач автора, что превращает его собственный текст в завораживающее повествование о «культурных зеркалах». Исследование Эткинда с его установкой на параллельное чтение двух культур, биографий и текстов их представителей уже стало классикой имагологии российско-американских отношений по своей методологии и охвату материала, по умению соединять избранную схему и нарратив (не важно, исторический или культурный), факты и теоретические выкладки.

Это как раз то органичное единство, которого не удалось достичь автору другой работы – А.В. Павловской[33]. Название ее книги ориентирует читателя на изучение диалога культур, хотя речь в итоге идет о восприятии России в США. Исследовательница выявила и описала набор бытовавших в американском обществе стереотипов о Российской империи и населявших ее людях. Однако повествование Павловской оказалось вырванным и из контекста двусторонних отношений (их характеристика существует сама по себе), и из американского социокультурного контекста (он кое-где намечен штрихами). При интерпретации источников исследовательницу не интересуют конкурирующие образы России, ответ на вопрос, почему стереотипы оставались неизменными, хотя объем информации о ней расширялся, изменение внутренней и внешнеполитической «повестки дня» Соединенных Штатов. Поэтому она с такой легкостью интегрирует в анализ травелогов 1870-х гг. публицистическую книгу Альберта Бевериджа, изданную в 1904 г. и принадлежащую к другой эпохе в истории российско-американских отношений и жизни самих американцев. Недостаточно репрезентативная источниковая база, неточности и ошибки, встречающиеся в тексте, требуют критического осмысления предложенной автором схемы, а иногда и представленных данных. Однако монография Павловской, не выходящая за рамки традиционных исследований по взаимовосприятию, содержит ряд интересных наблюдений и акцентирует внимание на изучении источников, расширяющих возможности для реконструкции представлений американцев о России (кроме записок о путешествиях, это учебники, литература для юношества, путеводители), что является ее бесспорным достоинством.

Кроме упомянутой работы А. Эткинда, существуют и другие монографии и статьи, посвященные имагологии российско-американских отношений, что позволяет сделать вывод о реальном развитии данного научного направления в нашей стране.

Исследование И.И. Куриллы, посвященное эволюции двусторонних отношений в 1830-е – 1850-е гг., выходит за рамки традиционной истории дипломатии, в русле которой выдержана лишь первая часть монографии. Историк вписывает тему «Россия и США» в контекст таких метанарративов как «Россия и Запад», «Америка и Европа». Это позволяет ему, с одной стороны, рассматривать значение американского/русского «Другого» в формировании национального «Я», а с другой, актуализировать вопрос о поисках идентичности европейской, памятуя о той роли, которую Российская империя и Соединенные Штаты играли в данном процессе как конституирующие «Другие». В книге Куриллы в качестве объяснительных схем для понимания взаимных репрезентаций использовано и американское «Свое», и русское. В итоге его работа выводит нас на уровень сравнительной имагологии, став важным этапом в изучении российско-американских отношений[34].

Анализом их имагологической составляющей применительно к более позднему периоду (1881–1917) занимается В.И. Журавлева, которая постоянно оттачивает методологию исследования и расширяет его источниковую базу за счет архивных и опубликованных источников различной видовой характеристики, вербальных материалов прессы, художественной литературы и карикатуристики. В настоящее время исследовательница завершает работу над фундаментальной монографией «Понимание России в США: образы и мифы», которая должна подвести определенный итог ее многолетним изысканиям[35].

Если говорить об изучении имагологии советско-американских отношений, то одной из наиболее интересных работ, появившихся в последнее время в рамках данного научного направления, стала книга В.О. Рукавишникова. В ней представлена эволюция образа CCCР/постсоветской России в длительном временном диапазоне с привлечением не только прессы и данных социологических опросов, но также кинематографических текстов, художественной литературы и карикатуристки, правда, в качестве иллюстрации, а не источника. Работа Рукавишникова ориентирована на выявление роли общественного мнения в процессе формирования внешней политики США; на анализ его динамики с учетом конкретных особенностей ситуации, сложившейся в мире, задач внутриполитической борьбы и ценностного конфликта; на обнаружение взаимосвязи между фактами и их интерпретацией. При этом автор следует устоявшейся схеме и ведет отсчет долгосрочных трендов восприятия России не с рубежа XIX–XX вв., а с советского периода, что приводит к игнорированию преемственности в формировании этих трендов в более длительном временном диапазоне. Поэтому, например, рассуждая со ссылкой на книгу Стивена Коэна о «крестовом походе» американцев за либерализацию России в 1990‑х гг., он игнорирует прецеденты «крестоносной лихорадки», которой американское общество неоднократно переболевало в прошлом[36].

В этом смысле книга Э.Я. Баталова, подготовленная в соавторстве с двумя молодыми исследовательницами[37], в гораздо большей степени отвечает требованиям имагологического анализа (речь идет, прежде всего, о тех разделах, которые написаны самим Эдуардом Яковлевичем). Она стала первой работой, нацеленной на комплексный анализ образа постсоветской России в США с использованием концептуальной пары «Я – Другой», на объяснение того, почему для внутриполитической игры в самих Соединенных Штатах по-прежнему столь активно используется «российская карта», на разноплановую характеристику факторов, формирующих американские образы России и определяющих их иерархию. В более широком плане авторы ставят пред собой вопрос, могут ли американцы, проникнутые духом строителей «Града на Холме», создавать позитивный образ более слабой, побежденной, строптивой страны, желающей идти собственным путем. И хотя исследователи не уделяют достаточного внимания контексту, связанному с «повесткой дня» американского общества, и игнорируют различные дискурсы о России, что позволило бы усилить систему аргументации и уточнить объяснительную схему, эта работа вносит важный вклад в изучение имагологии российско-американских отношений, так же как и последние монографические исследования В.Л. Малькова с его вниманием к социокультурному измерению внешней политики США[38].

Перспективы изучения имагологии российско-американских отношений в России

Главной задачей, решение которой должно способствовать развитию данного научного направления, является уточнение методологии на основе междисциплинарного подхода и использования новых исследовательских практик. Ведь сам объект имагологического анализа по сути своей междисциплинарен. Учитывая интерес к данной проблематике начинающих исследователей на уровне подготовки дипломных проектов и кандидатских диссертаций (что, безусловно, обнадеживает), необходима дальнейшая интеграция курсов по имагологии в образовательные программы подготовки историков и международников, а также написание учебного пособия по российско-американским отношениям с учетом имагологической составляющей[39].

Открытым остается вопрос о том, каким образом органично соединить методологию и факты, теоретические схемы и анализ документов, порожденных эпохой, общие рассуждения и реконтекстуализацию источника вне зависимости от его видовой характеристики. Если этого не происходит, то получается как у В.Ю. Крашенинниковой: название многообещающее, замысел вполне имагологический (показать, как в мировидение американцев, имеющее свое культурное измерение, вписывается образ России (русского «Другого») и почему он искажается), а на выходе – то ли научная беллетристика, то ли справочник по основным концептам и базовым ценностям культуры США, изобилующий цитатами из работ американских историков и политологов, а еще забавными иллюстрациями, не имеющими никакого отношения к холодной войне культур[40].

И, наконец, дальнейшее развитие имагологии российско-американских отношений связано с расширением источниковой базы исследования за счет привлечения нетрадиционных для исторических работ источников: художественная литература и поэзия[41], кинематографические тексты и мультипликация[42], рекламные буклеты и путеводители, живопись и карикатуристка[43]. Особое значение имеет анализ учебной литературы как поля конструирования «Себя» и «Другого», учитывая ее методическую конструкцию, адресата и роль в «педагогике патриотизма». Первые шаги в этом направлении были сделаны российскими и американскими учеными в сборнике статей, изданном под редакцией В.И. Журавлевой и И.И. Куриллы в Институте им. Джорджа Кеннана[44]. Продолжением данного проекта станет совместная работа ученых двух стран по написанию коллективного труда, где впервые в историографии будет предпринята попытка комплексного изучения эволюции американистики в России и русистики в США с акцентом на сопряжение тематики и методологии исследований как с международной «повесткой дня», так и с социокультурными вызовами внутри каждой страны, с процессом использования образов русского/американ­ского «Другого» для формирования национальной идентичности[45].

В представленной статье больше вопросов, чем ответов, и ее автор, безусловно, не претендует на всеобъемлющий анализ работ по истории взаимовосприятия народами двух стран друг друга. Он ясно отдает себе отчет в существовании целого комплекса монографий и статей, посвященных тем или иным аспектам формирования взаимных репрезентаций в различные периоды истории российско-американских отношений, в особенности, во время холодной войны. Однако цель данной статьи заключалась в том, чтобы заострить внимание коллег по цеху на необходимости дальнейшего развития того междисциплинарного направления, которое открывает новые исследовательские горизонты в изучении внешней политики США и российско-американских отношений, а также должно способствовать деконструкции мифов, препятствующих лучшему пониманию русскими и американцами друг друга. Это призыв к профессиональному диалогу историков, филологов, культурологов и политологов в то время, когда междисциплинарность все еще во многом остается декларацией о намерениях в отечественной американистике.